Сплетение двух созвездий

***

Каждое утро для Аякса — это новая спецоперация, где цена успеха — безмятежный детский смех. Он действует с той самой отчаянной, граничащей с фанатизмом нежностью, которая бывает только у людей, едва не потерявших всё. Аякс влетает в детскую раньше, чем первый солнечный луч коснется колыбели. Он уже не тот Предвестник в сером пальто — на нем домашние штаны и простая футболка, а на плече неизменно висит мягкое полотенце. — Так, команда, подъем! — шепчет он, хотя его глаза светятся таким азартом, будто он готовится к главному матчу в жизни. Его каждое действие наполнено с избыточной энергией и абсолютной любовью:Аякс мастерски управляется с фонтейнскими стерилизаторами и подогревателями бутылочек. Когда бутылочки готовы, он подхватывает обоих детей одновременно — мастерство, которому он научился за считанные дни. Он садится в широкое кресло, ловко распределяя их вес на своих мощных руках. Сын, жадно прильнув к бутылочке, упирается крошечной пяткой в его бицепс, а Аякс в ответ лишь тихонько смеется, щекоча его ножку свободным пальцем, при этом умудряется корчить рожицы сыну, который уже вовсю дрыгает ножками. Купание двойняшек превращается в целое шоу. Он аккуратно придерживает их своими сильными руками, пускает водяные пузыри с помощью элемента Гидро, чтобы дети смеялись, и напевает им веселые мотивы, которые когда-то слышал в Снежной. Его связь с дочерью — это нечто особенное. Когда малышка начинает капризничать, Аякс подхватывает её, прижимает к своей широкой груди и начинает кружить по залу пентхауса. — Ну чего ты, маленькая? Папа здесь. Папа никуда не уйдет, — шепчет он, и в его взгляде столько нежности, что кажется, он может растопить все ледники Снежной. Пока она пьет смесь, он не сводит с неё глаз, шепотом пересказывая ей «план на день». — Значит так, принцесса, сегодня мы победим гравитацию и попробуем перевернуться на животик. А потом пойдем инспектировать кухню, там Паймон снова пытается стащить твои игрушки. Он произносит это с такой серьезностью, будто обсуждает план захвата региона, но при этом его глаза светятся такой чистотой, что в них нет и следа прежней тьмы. Он разговаривает с ними как с равными, серьезно объясняя сыну, почему нужно доедать кашу, и обещая дочери, что она будет самой прекрасной принцессой во всем Фонтейне. В нем чувствуется та самая «сумасшедшинка» отца, который готов пойти против всего мира, лишь бы его дети не проронили ни слезинки.Аякс порой проявляет избыточную, почти трогательную суетливость. Если кто-то из двойняшек просто вздохнет чуть громче обычного, он мгновенно замирает, проверяя всё: от температуры в комнате до того, не слишком ли туго застегнут комбинезон. Он обожает менять им одежду. Весь комод забит крошечными вещами, и Аякс с азартом выбирает «костюм дня», споря сам с собой, пойдет ли сыну сегодня голубой цвет или лучше остаться в домашнем. ~ Люмин выходит из спальни и застает картину: Аякс сидит на полу среди кучи механических игрушек и мягких подушек. Сын вцепился ему в палец, а дочка уютно устроилась у него на сгибе локтя. Паймон в это время пытается «помочь» на кухне, сражаясь с кофемашиной, но Аякс её даже не слышит. — Аякс, ты снова не спал всю ночь? — Люмин подходит и мягко кладет руку ему на плечо.Он поднимает на неё глаза — уставшие, с легкими тенями под ними, но сияющие от чистого, незамутненного счастья. — Посмотри на них, Люмин, — он кивает на детей с гордостью. — Они сегодня пытались что-то сказать. Ну, то есть, это было «агу», но я уверен — это было самое важное слово в мире. Он притягивает Люмин к себе, и в этом роскошном пентхаусе, высоко над улицами Фонтейна, они стоят втроем (точнее, вчетвером), защищенные от всех штормов прошлого. Аякс нашел свою истинную силу не в битвах, а в этих утренних хлопотах, став для своих детей тем самым отцом, который будет любить их «больше, чем что-либо еще».

***

Люмин стоит в дверном проёме, прислонившись к холодному косяку, и боится даже вдохнуть. В её руках — чашка остывшего чая, но она не чувствует холода керамики. Весь её мир сейчас сосредоточен на мужчине, который ещё недавно был воплощением разрушения, а теперь с почти комичной серьезностью проверяет температуру детской смеси на сгибе локтя. Её психология сейчас — это сложный коктейль из посттравматического синдрома и бесконечной, щемящей благодарности. Каждый раз, когда Аякс делает резкое движение, её сердце на долю секунды замирает, ожидая вспышки фиолетовых искр Бездны. Но вместо молний она видит, как он нежно поправляет полотенце на плече. «Я смотрю на него и не узнаю те руки, что ломали титан в Меропиде», — думает она, наблюдая, как он бережно придерживает головку сына. — «Как в одном человеке может уживаться такая жажда крови и такая хрупкая, почти болезненная нежность? Он боится их сломать. Он, который не боялся богов, теперь замирает от страха перед плачем младенца». Люмин понимает: для Аякса эта гиперопека — не просто отцовство. Это его способ самоисцеления. Она видит, как он «залечивает» свою разорванную душу через эти утренние хлопоты. Для него каждый чистый подгузник и каждая допитая бутылочка — это победа над тем монстром, которого в нём взращивал Дотторе. «Он пытается быть для них всем сразу: и небом, и землей, и щитом», — Люмин чувствует, как к горлу подкатывает комок. — «Иногда мне кажется, что он не спит не потому, что дети капризничают, а потому, что боится: если он закроет глаза, этот пентхаус снова превратится в стерильную камеру, а дети — в видение. Он охраняет нашу реальность». Когда Аякс замечает её и виновато улыбается, мол, «опять я их балую», Люмин подходит и обнимает его со спины, прижимаясь щекой к его лопатке. Она чувствует его тепло и ту силу, которую он теперь тратит не на войну, а на то, чтобы просто быть папой. — Ты слишком сильно стараешься, Аякс, — шепчет она, чувствуя под пальцами его напряженные мышцы. — Я просто… я не могу иначе, Люмин, — отвечает он, не поворачивая головы, чтобы не разбудить уснувшую дочь. — Я должен им столько света, сколько смогу дать. Чтобы они никогда не узнали темноты. Люмин закрывает глаза. Она понимает, что их путь к исцелению еще долог. Им обоим всё еще снятся кошмары. Но глядя на то, как Аякс, этот «папа-ураган», тихонько напевает колыбельную, она осознаёт главное: Бездна проиграла. Победила эта суетливая, уставшая, но бесконечно живая любовь.

***

Ночь в пентхаусе выдалась тяжелой. Фонтейн за окном затянуло густым туманом, а небо извергало холодный ливень, который глухо барабанил по панорамным окнам. Словно чувствуя тревогу природы, близнецы не смыкали глаз уже третий час.Это был тот самый изматывающий плач, который выпивает все силы. Люмин, бледная от недосыпа, пыталась укачать сына, но её руки дрожали. Бездна, всё ещё эхом отзывавшаяся в её теле, делала её чувствительной к каждой ноте детского крика.Аякс подошел к ней бесшумно. Он мягко забрал у неё плачущего мальчика, прижимая его к своей широкой груди, где уже устроилась дочка. — Иди приляг, Звездочка, — прошептал он, и его взгляд был полон щемящей боли и решимости — Я справлюсь. Я их отец. Он остался один в полумраке гостиной, освещаемой лишь огнями далекого Кур-де-Фонтейна. Дети захлебывались плачем, их крошечные личики покраснели. Аякс начал медленно мерить шагами комнату. Он понимал: им не нужны лекарства, им нужно чувство, что мир не рухнет.И тогда он запел. Негромко, хрипловатым от усталости, но бесконечно нежным голосом. Это была не колыбельная Снежной, а та самая мелодия, которую он когда-то услышал в одном из своих странствий — песня о тепле, которое сильнее любого льда.Он пел, глядя в окно, где капли дождя напоминали ему пух, летящий над миром, где нет войны. «Тополиный пух, жара, июль... Ночи такие звездные...» Его голос вибрировал, проникая в самое сердце младенцев. Он пел о том, что всё плохое — лишь миг, а их жизнь — это вечное лето, которое он им подарит. «Ты пойми, что первый поцелуй — Это еще не любовь, это только начало...» На этих словах Аякс запнулся. Слеза, которую он так долго сдерживал, скатилась по его щеке и упала на лобик дочери. Он пел им о будущем, которого у него самого могло не быть. О первых свиданиях, о разбитых коленках, о школьных балах. Он обещал им в этой песне, что будет рядом, даже если весь мир ополчится против них. «А где-то летят поезда... И самолеты улетают в облака... Но я не отпущу твою руку никогда, Пока ты спишь, пока ты здесь, в моих руках...» (Он немного изменил слова, вкладывая в них всю свою боль и клятву). Чудо произошло. Сначала затихла девочка, завороженная низкими обертонами его голоса. Она обхватила его палец и глубоко вздохнула. Через минуту и сын, уткнувшись мокрым от слез личиком в его футболку, расслабился. Ритм песни, похожий на биение сердца, убаюкал их лучше любой магии.Аякс продолжал напевать мотив, даже когда они уже крепко спали. Он боялся остановиться. Он стоял посреди роскошного пентхауса — великий воин, Хайд, Предвестник — и плакал, не скрываясь. Потому что в эту ночь он окончательно победил свою тьму. Он понял, что его сила теперь не в клинках, а в способности подарить им этот покой. Люмин, наблюдавшая за этим из тени коридора, закрыла рот рукой, чтобы не зарыдать вслух. Она видела, как он целует их макушки, шепча: «Спите, папа здесь. Больше никакой Бездны. Только пух... только звезды... только мы».

***

На следующее утро пентхаус наполнился солнечным светом и аппетитным ароматом свежего завтрака. Несмотря на то, что Аякс не спал почти всю ночь, баюкая детей под звуки «Тополиного пуха», он выглядел невероятно бодрым. В нем горела энергия. Он готов свернуть горы ради улыбки своей семьи. Аякс стоял у плиты, сосредоточенно помешивая на сковороде нежный омлет с овощами. Его черная домашняя футболка подчеркивала его широкие плечи, а на лице играла мягкая, сонная, но бесконечно счастливая улыбка. Но главным украшением «папы-урагана» были дети: Сын удобно устроился у него на плечах. Малыш в светлом домашнем костюмчике с любопытством заглядывал через папину голову, пытаясь понять, что же там так вкусно шипит на сковороде. Аякс придерживал его одной рукой, уверенно и бережно, давая сыну почувствовать высоту и безопасность. Дочь не желала отставать. Она уютно устроилась во второй руке отца, прижатая к его боку. Она завороженно наблюдала за движениями лопатки, изредка пытаясь схватить Аякса за край футболки. Для любого другого человека готовить завтрак с двумя младенцами на руках было бы невыполнимой задачей, но для Аякса это была лучшая тренировка в жизни. Он мастерски балансировал, пританцовывая под мелодию, которую всё еще тихо напевал под нос. — Так, банда, еще минутку, и будем звать маму, — шептал он, целуя пухлую ножку сына, свисающую с плеча. Люмин вошла на кухню, потирая глаза, и замерла, ошеломленная этой картиной. Её сердце болезненно сжалось от нежности. В этом простом домашнем моменте было больше силы, чем во всех битвах Фатуи. «Он ведь действительно это делает», — пронеслось в её голове. — «Этот человек, который еще месяц назад был окутан пламенем Бездны, сейчас боится пересолить омлет, потому что его пробует его семья». Она подошла к нему со спины и нежно обняла, прижимаясь к его лопаткам. Аякс на мгновение замер, накрывая её ладонь своей — той самой, которой он только что мешал завтрак. — Доброе утро, Звездочка, — его голос был теплым и чистым. — Мы тут решили, что завтрак в постель отменяется, потому что поварята требовали личного присутствия на кухне. Люмин подняла глаза на детей: сын радостно «агукнул», увидев маму, а дочка довольно зажмурилась. В этот миг Люмин окончательно поняла: кошмар не просто закончился — он превратился в фундамент для их новой, нерушимой крепости. Они завтракали все вместе у огромного окна, глядя на просыпающийся Кур-де-Фонтейн. Паймон, уже успевшая стащить кусочек омлета, вовсю развлекала детей, летая вокруг них с погремушками. Аякс сидел во главе стола, растрепанный, уставший, с пятном от пюре на футболке, но с глазами, в которых сияло целое небо.

***

Это утро в Кур-де-Фонтейне не было похоже ни на одно другое. Солнце только начало золотить шпили Дворца Мермония, а на главных улицах уже кипела жизнь. Но стоило паре выйти из дверей своего пентхауса, как привычный шум города начал стихать, сменяясь шокированным шепотом. Аякс шел по мостовой, уверенно толкая перед собой роскошную двойную коляску из темного дерева и золотистого металла — подарок от Нёвиллета в знак официального извинения региона.На нем не было привычного серого мундира или шарфа Предвестника. Он выбрал легкий кашемировый джемпер цвета ночного океана и простые брюки. Его лицо, еще недавно бывшее маской «зверя» Бездны, теперь сияло от гордости. Он шел не как воин на параде, а как отец на самой важной прогулке в своей жизни. — Так, команда, внимание! — негромко говорил он, наклоняясь к коляске, чтобы поправить крошечный чепчик дочери. — Справа у нас «Паровая птица», там сегодня про папу написали много букв. А слева — лучшая кондитерская, куда мы пойдем, когда у вас вырастут зубы. Весь мир уже гудел. Газеты «Паровая птица» разлетелись тиражами, которые не снились даже гидро-драконам. Заголовки кричали:  «ПАДЕНИЕ ДОТТОРЕ: ГЕНОЦИД В СЕРДЦЕ МЕРОПИДА», «АРЕСТ ПАНТАЛОНЕ: КРАХ ФИНАНСОВОЙ ИМПЕРИИ», «ОДИННАДЦАТЫЙ ПРЕДВЕСТНИК: ЖЕРТВА И СПАСИТЕЛЬ». Люди останавливались, роняя чашки с кофе. Жандармы замирали в приветствии, не зная, отдавать ли честь бывшему врагу или сочувствовать отцу.Дамы под вуалями шептались:  «Боже мой, это он... Тот самый Чайльд. Посмотрите, как он держит погремушку! Неужели это тот же человек, что разрушил пол-Ли Юэ?» Дипломаты из Снежной, случайно оказавшиеся на пути, бледнели и переходили на другую сторону улицы, боясь встретиться взглядом с «предателем», который теперь выглядел счастливее любого Архонта. Аяксу было абсолютно всё равно на их взгляды. В его психологии произошел тектонический сдвиг. Раньше он жаждал признания своей силы, теперь ему было достаточно признания от этих двух крошечных существ в коляске.Он вел себя подчеркнуто буднично, почти вызывающе заботливо. Когда сын уронил плюшевого кита на мостовую, Аякс молниеносно подхватил игрушку и, прежде чем вернуть её ребенку, тщательно протер её чистым платком. — Видишь, Люмин? — он обернулся к жене с той самой обезоруживающей улыбкой. — Весь город смотрит на нас, а они даже не знают, что самое опасное оружие в этом районе сейчас — это грязный подгузник нашего сына. Люмин шла рядом, держа его под руку. Она видела, как люди смотрят на шрамы на руках Аякса, которые он больше не скрывал. Она чувствовала их жалость, их страх и их недоумение. Но больше всего она чувствовала тепло его плеча. «Пусть смотрят», — думала она, поправляя солнечный зонтик над коляской. — «Пусть знают, что Хайд не умер — он просто нашел дом. И что этот "монстр" сейчас обсуждает со мной, какую присыпку выбрать, с такой серьезностью, будто планирует захват Селестии». Они остановились у фонтана. Аякс взял обоих детей на руки — сына на одно плечо, дочь на другое — и поднял их высоко к небу, навстречу брызгам воды и свету.— Смотрите, маленькие звезды! Это ваш город. И никто... слышите? Никто больше не посмеет подойти к вам с дурными мыслями. У вас есть папа. В этот момент даже самые заядлые сплетники замолчали. На площади воцарилась странная, уважительная тишина. Тейват осознал: перед ними не Одиннадцатый Предвестник. Перед ними был человек, который обменял всё величие мира на возможность просто гулять по утрам со своей семьей. И в этом была его самая страшная и самая прекрасная сила.