deal me in, tie me up (раздай карты на меня, свяжи меня)

Первое, что отмечает Майк — это шорох ткани рядом с ним. Он держит глаза крепко закрытыми, но одного движения хватает, чтобы за висками вспыхнула пульсирующая боль. Тошнота накатывает тяжёлой волной уже через секунду, поднимаясь из желудка к самому горлу. Он садится, но зрение будто запаздывает, кружится, расплывается, и от этого желудок сжимается в тугой и жгучий узел. Подступает горький рвотный спазм, и ему приходится зажать рот рукой, чтобы не испачкать одеяло. Когда он наконец щурится сквозь режущий свет, он видит Холли, сидящую на краю кровати. В руках у неё стакан воды и две таблетки. — Холли? — хрипит Майк. Его собственный голос звучит, как скрежет гравия. — Бегом, в ванную, — тихо говорит Холли.  Она соскальзывает с кровати, подхватывает его под руку, помогая пройти через качающийся, будто чужой, пол. Она проталкивает его в ванную и закрывает дверь. Майк едва успевает добраться до унитаза, прежде чем его скручивает. Желудок болезненно сводит, выворачивая остатки текилы и вишнёвого сиропа, горло начинает гореть. Свет, отражающийся от плитки, режет глаза, и каждая вспышка только усиливает головную боль. Майк вытирает рот дрожащей рукой, на языке по-прежнему чувствуется металлический привкус желчи. Он тянется к зубной щётке. Ему нужно стать чистым. Ему нужно, чтобы ёбаная комната перестала кружится. Он смотрит на своё отражение в зеркале: резкий свет безжалостно подчёркивает каждую мелочь. Кожа болезненно бледная, под глазами краснота, из-за которой он выглядит до ужаса хрупким. Он чувствует себя сломанным. Каждая мышца ноет. Блять. Который час? Утренний свет слишком яркий, а смена в кафе скоро начнётся. Он бросается к двери, но резкое движение заставляет комнату поплыть и накрениться. Приходится вцепиться в ручку, костяшки белеют, но он удерживает себя на месте. Майк ждёт, пока зрение перестанет подводить, и только потом открывает дверь. Холли стоит прямо там, всё ещё держа стакан воды и обезболивающее. — Ещё рано, ты успеешь на смену. Вот, выпей, — говорит она, вкладывая ему в руку прохладный стакан. Майк замирает, чувствуя, как холодный конденсат со стакана смачивает его ладонь. Почему она ему помогает? Он столько лет был отстранённым, мрачным старшим братом, а она всё равно здесь, рядом, будто тихий хранитель. — Холли… спасибо тебе. Правда, — шепчет Майк. Он берёт таблетку, закидывает в рот и запрокидывает голову, чтобы запить. Слишком резко. В висках тут же вспыхивает острая боль, словно кто-то вонзает иглы, и она только усиливается, когда вода попадает в желудок. — Иди переодевайся, а то опоздаешь. И надень солнечные очки, — говорит Холли. Её взгляд мягкий, полный искренней заботы, от которой у Майка сжимается грудь. Его накрывает тёплая волна нежности. Он наклоняется и коротко целует её в лоб. Уже собираясь уйти в комнату за формой, он на секунду задерживается, смотря, как она стоит в коридоре. — Я люблю тебя, Холли. — Я тоже тебя люблю, Майк, — смеётся она, и этот звук слишком яркий для такого раннего утра. — А теперь иди! — шёпотом прикрикивает она, отгоняя его руками. На её губах появляется лёгкая усмешка, пока она наблюдает, как он, пошатываясь, возвращается в свою комнату. Майк закрывает дверь спальни и тут же хватает со стола солнечные очки. Надевает их, находя хоть какое-то спасение в приглушённом свете. Быстро натягивает форму — слишком быстро, пальцы путаются в пуговицах — хватает ключи и выходит к машине. Дорога до кафе превращается в сплошное размытое пятно из щурящихся глаз и тихих стонов боли. Пока он ведёт, мозг отчаянно пытается собрать по кускам прошлую ночь. Где Уилл? Стоп. А как Майк вообще добрался домой? В памяти сплошная пустота. Он заезжает на парковку, глушит двигатель, и его глаза напряжённо ищут хоть какую-то точку опоры в этом мутном тумане. Майк смотрит на часы. У него ровно две минуты до начала смены, значит, есть шестьдесят секунд, чтобы хоть как-то разобрать завалы мыслей. Вечеринка у Киры. Воспоминания вспыхивают обрывками. Он танцевал с Уиллом. Он явно выпил слишком много. Кира целовалась с какой-то девушкой. Вишнёвый коктейль. Он помнит ванную… и как говорил Уиллу всё, что в нём любит. Уилл сказал, что Майк забудет. Он не забыл. Ну конечно же, он не забыл. Но всё, что было после этого момента, разбито на осколки неведенья. Он напрягает память, пытаясь собрать их в единое целое, но чем сильнее старается, тем сильнее пульсирует в висках. Он снова смотрит на часы и понимает, что уже три минуты просто пялится в пустоту. Ясности не прибавилось ни на каплю. Майк выскакивает из машины, но резкое движение отзывается острой болью в голове. Он хватается за виски и замирает, пережидая, пока пульсация хоть немного утихнет, и только потом заставляет себя топать в кафе. Макс и Ченс сидят за стойкой, когда он заходит внутрь. Майк сдвигает очки вверх, цепляя их за волосы. И тут же натыкается на ослепительный свет. Лампы под потолком и утреннее солнце, пробивающееся через окна, ощущаются как иглы. — Ты выглядишь как ходячий труп, — фыркает Ченс. У Майка нет сил дерзить. Голова гудит, а голос Ченса кажется чертовски громким. — Заткнись, Ченс, — резко бросает Макс, прищурившись и бросив на него раздражённый взгляд. — Ты вообще когда-нибудь закрываешь свой поганый рот? Я уже так устала от тво.. — Макс, всё нормально, — перебивает Майк. Он ценит, что она за него заступилась, но её голос ощущается как взрыв у него в ушах. Сейчас для него вообще всё слишком громкое. — Как прошла ночь? Ты даже не попрощался, — спрашивает Макс, смягчив тон. — А Уилл попрощался? — тут же спрашивает Майк. — У меня всё было отлично, спасибо, что поинтересовался, — с сарказмом закатывает глаза Макс. — Мы с Лукасом прекрасно провели время… Майк стонет, утыкаясь лицом в ладони, приглушая звук. Он обходит стойку и встаёт рядом с ней. Ченс уходит на другой конец зала, и Майк мысленно благодарит его за это расстояние. — Прости, — бормочет Майк в ладони. — Рад, что вы хорошо провели время. И прости, что не попрощался. Он на секунду замирает, упираясь лбом в прохладную поверхность стойки, пытаясь унять тупую боль, сжавшую грудь. — Эй, всё нормально, — говорит Макс. Она тянется и проводит рукой по его спине, но тут же отдёргивает её, чтобы схватить бутылку воды из холодильника в углу. Берёт две, одну протягивает Майку, а вторую открывает и делает большой глоток. Майк поднимает на неё взгляд и молча кивает в знак благодарности. Только сейчас он замечает солнечные очки у неё на голове. Он тихо улыбается, насколько вообще может сейчас улыбнуться, потому что даже это ощущается как подвиг. Похоже, они оба переживают одно и то же жалкое похмелье. — Я не помню, чем закончилась моя ночь, — начинает Майк. Он осторожно делает глоток воды. Холодная жидкость хоть немного облегчает горло. Макс поворачивается к нему, выражение её лица становится настороженным. — И почему это проблема? Ты переживаешь за Уилла? — Очевидно, — Майк закатывает глаза и тут же жалеет об этом. Резкое движение отзывается пронзающей болью в голове. Он зажмуривается, а затем с усилием снова смотрит на Макс. — Я думал, мы поедем домой вместе, но его утром не было. Ты не знаешь, он вообще нормально добрался? Не успевает она ответить, как над дверью звенит колокольчик. В кафе заходят пожилые люди, и этот звук разносится в голове Майка, как выстрел. Он и Макс синхронно вздрагивают, одновременно хватаясь за головы. Ченс выходит вперёд принять заказ, его голос сливается в монотонный гул, который Майк изо всех сил пытается игнорировать. Они с Макс быстро переходят в механический режим, тела работают сами по себе, пока они готовят кофе. Так проходит остаток смены. И это, честно говоря, жестоко! Самый загруженный день в кафе выпал именно на тот момент, когда Майк страдает от дикого похмелья. Они с Макс делают самый чёртов минимум. Не улыбаются клиентам, даже не пытаются изображать вежливость. Почти не разговаривают друг с другом, общаются короткими кивками и быстрыми взглядами в сторону заказов. Ченс, похоже, наконец всё понял и держится от них подальше. Майк вяло протирает стойку, его мысли по-прежнему крутятся в пустоте, оставшейся от конца ночи. Каждый раз, когда открывается дверь, его сердце замирает, он ожидает увидеть Уилла. Но вместо этого его встречает только беспощадное солнце и случайные посетители.  Когда смена наконец заканчивается, Майк направляется к машине. Гравий под ногами, будто нарочно, хрустит слишком громко. Он тут же опускает солнечные очки и с облегчением выдыхает, когда мир снова становится приглушённым. Макс выходит вместе с ним, её плечи ссутулены, шаги тяжёлые. — Подвезти тебя? — предлагает Майк. Макс коротко кивает и садится на пассажирское сиденье. Майк занимает место за рулём и поворачивается к ней. Она выглядит выжатой, словно из неё вынули все силы. Она так обмякла в кресле, будто её кости превратились в желе. — Ты в порядке? — спрашивает Майк. Голос тихий, серьёзный, без намёка на шутку. — Лукас и Уилл сегодня не приходили в кафе, — говорит она. Эти слова бьют Майка под дых. Макс права. Лукас и Уилл почти каждую смену заглядывали в кафе. У Майка скручивает желудок. Он вспоминает ту пустоту в памяти после прошлой ночи и неприятный холодок от того, что Уилла не было рядом, когда он проснулся. — Эй, сейчас только начало дня, — говорит Майк, стараясь придать голосу уверенности, которой сам не чувствует. — Уверен, они просто отсыпаются после похмелья. Он сжимает руль так, что костяшки пальцев белеют на фоне тёмного салона. Ему нужно увидеть Уилла прямо сейчас. Но он замечает, как Макс нервно ковыряет кожу вокруг большого пальца. — Давай я отвезу тебя к Лукасу, проверим, как он там? Макс смотрит на него, и сквозь усталость пробивается слабая улыбка. — Спасибо, Майк. Майк кивает и выезжает с парковки. Они едут к дому Синклеров в полной тишине. Он благодарен, что Макс не тянется включить радио и не пытается заполнить паузу разговором. Его голова всё ещё гудит, и он уверен — ни музыка, ни разговор сейчас им не по силам. Они подъезжают к дому Синклеров, они замечают его одновременно. Лукас, спотыкаясь, выходит из проёма. Движения медленные и неуклюжие. Он пытается натянуть кроссовок, подпрыгивая на одной ноге. Выглядит он ужасно: волосы растрёпаны, рубашка мятая. Как только Макс видит его, её усталое выражение лица ломается, превращаясь в искреннюю улыбку. Она выскакивает из машины ещё до того, как Майк успевает заглушить двигатель. Майк паркуется и выходит в густую дневную жару. Макс бежит к Лукасу, и они сталкиваются прямо посреди подъездной дорожки. Это объятие — как долгожданный выдох, как первый глоток свежего воздуха. Лукас наклоняется и целует её в лоб, прикрывая глаза. Майк наблюдает за ними, стоя у машины, и в горле вспыхивает горькое жжение. Это зависть. Он хочет, чтобы у них с Уиллом тоже было так. Хочет иметь возможность просто потянуться к нему на случайной парковке, на шумной улице или в переполненном ресторане… без удушающего страха, что кто-то увидит, осудит или сделает что-то плохое. Он заставляет себя сдвинуться с места и идёт по подъездной дорожке, улавливая обрывки их тихого разговора. — Прости, что пропустил твою смену, я только проснулся, — вздыхает Лукас. Он выглядит таким же разбитым, как и Майк с Макс. — Всё нормально, — тихо смеётся Макс. — Я бы куда больше хотела быть в постели с тобой, чем на работе. — Майк, спасибо, что привёз Макс, — говорит Лукас, глядя на неё через плечо. — Да без проблем, — выдавливает Майк. Горло будто дерут наждачкой. — Как ты себя чувствуешь? — Чувствую себя развалиной, — смеётся Лукас, но смех обрывается, когда он хватается за голову, его лицо крючится от боли. Майк выдавливает усталую улыбку, единственное, на что сейчас вообще способны его мышцы лица. Он мнётся, сердце начинает тревожно колотиться. — Слушай… Уилл тебе сегодня не звонил? Глаза Макс расширяются, облегчение тут же сменяется сосредоточенной тревогой. Она замирает, будто её собственное спокойствие полностью зависит от ответа Лукаса. — А он разве не пришёл с тобой домой? — хмурится Лукас, явно ничего не понимая. Блять. Майк так и знал. Ну а почему они вообще могли прийти порознь? Хотя… сейчас это, похоже, не главный вопрос. Почему Уилл ушёл? — Ну… утром его у меня не было, — признаётся Майк, сильнее сжимая кулаки в карманах. Лукас опускает взгляд на свои кроссовки, челюсть у него ходит ходуном, он будто пытается разгрести туман в голове. — Да он, наверное, просто спит, Майк. Дома он, куда ему ещё деваться. Миссис Байерс уже бы позвонила твоей маме, если бы он не объявился. Майк кивает, заставляя себя согласиться. Логика вроде есть, но держится она на честном слове, как картонный щит. Лукас просто не понимает, насколько всё это серьёзно. Он не знает, что Уилл мог бы запросто сказать Джойс, что снова остаётся у Майка. Не знает, что последние два месяца лета они почти каждую ночь проводят вместе. Это неправильно. Всё внутри у Майка орёт, что Уилл должен был быть рядом, когда он открыл глаза. — Позвоню ему, когда приеду домой, — говорит Майк серьёзным тоном. Макс и Лукас молча кивают. Майк разворачивается к машине, и каждый шаг даётся тяжело, будто ноги налиты свинцом. Он садится за руль и выезжает с подъездной дорожки. Дорога домой тянется как наказание: сплошная тишина, которую прерывает только глухой пульс боли в висках, разросшийся в полноценную бурю. Казалось бы, хуже уже некуда, но нет. Теперь эта хрень бьёт ещё сильнее, чем утром, будто мозг внезапно стал на три размера больше и ему тупо тесно в черепной коробке. Он наконец заезжает на свою подъездную дорожку, спотыкаясь, заходит в дом и направляется к спасительному убежищу своей комнаты. Падает на матрас, и пружины жалобно скрипят под его весом. Он замечает, насколько пол неожиданно чистый. Его накрывает волной облегчения, он вспоминает ту лихорадочную уборку перед вечеринкой у Киры. Он аккуратно спрятал все письма и обрывки стихов в ящик стола, отчаянно пытаясь избежать ещё одного почти смертельного момента, если Уилл вдруг узнает правду. По крайней мере, комната в безопасности, даже если в голове полный хаос. Дверь тихо скрипит, приоткрываясь, и узкая полоска света из коридора разрезает темноту комнаты Майка. Холли заглядывает внутрь, её силуэт кажется совсем маленьким на фоне дверного проёма. — Привет… Прости, я тебя разбудила? — шепчет она. — Нет, конечно нет. Заходи, Холли, — отвечает Майк. Она тихо скользит по комнате, её шаги почти неслышны, когда она подходит к краю матраса. — Как ты себя чувствуешь? Тебе что-нибудь нужно? — Я в порядке. Думаю, просто посплю немного. Но спасибо, — говорит Майк. Холли слабо улыбается, но в этой улыбке что-то не так. Она выглядит беспокойной, её лицо напряжено, но Майк не может понять причину. Он замечает, как её взгляд мечется, не задерживаясь на нём, и как её большие пальцы нервно переплетаются. — Холли… что такое? — спрашивает Майк, и в его голосе появляется напряжённая настороженность. — Ничего, просто… я просто хотела проверить, как ты, — говорит она, но её ложь слишком очевидна. — Уилл вчера пришёл домой со мной? Ты слышала нас? — настаивает Майк, полностью поворачиваясь к ней. Холодная волна тревоги расползается по его груди, окончательно прогоняя остатки сонливости. Холли резко вдыхает — коротко и прерывисто, и это только подтверждает его догадку. — Ну… да. Он привёз тебя и ушёл, — тихо признаётся она. — Я проснулась от шума и увидела, как он уходит. — Кто-нибудь ещё проснулся? — спрашивает Майк с колотящимся сердцем. — Нет. — Ты с ним разговаривала? Он сказал, что идёт домой? — Эм… нет, — шепчет Холли. Майк тихо стонет и откидывается на подушку. Он не может разбираться с этим сейчас. Мысль о том, как Уилл в одиночестве идёт по тёмному коридору, уходит, пока Майк валяется без сознания, а потом добирается домой один, больно впивается в грудь. Холли делает шаг к двери, но задерживается у ручки, её тень вытягивается по ковру. Она оборачивается, и её лицо надламывается от эмоций. — Прости, Майк. — Всё нормально. Я и не надеялся, что ты будешь знать всё, но спасибо, что заполнила хоть какие-то пробелы в памяти, — говорит Майк, пытаясь хоть немного её успокоить. Но лицо Холли мрачнеет. Его слова явно не приносят ей облегчения. Наоборот — она выглядит ещё более подавленной, и это кажется Майку странным. Ему ведь даже не за что её прощать, а она будто несёт на себе тяжесть всей прошлой ночи. Он наблюдает, как она выскальзывает из комнаты, и тихий щелчок закрывающейся двери звучит в тишине окончательно и тяжело. Майк засыпает и больше не просыпается, солнце садится. Когда он наконец приходит в себя, то понимает, что слюна стекла на простыню, а шея затекла из-за неудобного положения. Его голова даже не попала на подушку. Он чувствует себя вялым, но, по крайней мере, пульсирующая боль в висках наконец-то оставила его в покое. Он спускается вниз, проходит через тихий дом. На кухне залпом выпивает стакан воды, а затем сразу направляется в подвал. Ему нужно уединение и телефон, вдали от любопытных взглядов родителей. Майк набирает номер Байерсов, его пальцы слегка дрожат, а щелчки дискового набора эхом раздаются в тишине комнаты. Гудок. Второй. Наконец кто-то берёт трубку. — Алло? Майк морщится, услышав низкий и спокойный голос, совершенно точно не Уилла. — Привет, Джонатан. Это Майк. — Привет, Майк, — буднично отвечает Джонатан. — Привет. Уилл дома? — Да, он здесь, — говорит Джонатан. Наступает пауза, и Майк почти слышит, как на том конце что-то обдумывают. — Можно с ним поговорить? — спрашивает Майк, и в его голосе слышится тревога. — Думаю, он сейчас отходит от похмелья, — усмехается Джонатан. — Сегодня на нём вообще лица нет. Может, позвонишь завтра? С ним всё нормально, просто он отдыхает. — Ладно, без проблем. Передай ему, что я звонил? — Конечно. Пока, Майк. — Пока. Майк кладёт трубку с громким щелчком и тут же выбегает наверх. Ему не хочется задерживаться в подвале. Там слишком много воспоминаний о ночах, проведённых с Уиллом. Он наспех надевает кроссовки и выходит из дома. Ему нужен прохладный вечерний воздух, чтобы утихомирить беспокойство, гудящее в венах. Майку становится легче. Уилл дома. Он в безопасности. Джонатан это подтвердил. Ком в животе понемногу начинает рассасываться, пока Майк меряет шагами тротуар. Он убеждает себя, что всё нормально. Завтра он увидит Уилла, и они вместе посмеются над головной болью и провалами в памяти. Майк сам не понимает, куда идёт… просто звук подошв по асфальту помогает заглушить шум в голове. Он повторяет это как мантру: с ним всё хорошо. Он в безопасности. Всё в порядке. Но прежде чем он успевает осознать, как ускорился, он уже бежит. Мчится в темноте, поворачивая наугад, пока не останавливается перед домом Байерсов. Грудь тяжело вздымается, лёгкие горят, он смотрит на тихий свет в окнах. Там спокойно, но от этого зрелища сердце начинает колотиться ещё сильнее. И он понимает: он здесь, потому что ему нужно увидеть Уилла. Убедиться, что с ним всё в порядке. Помочь ему с похмелья. Быть тем, кто нужен Уиллу. Он тянется к дверной ручке — пальцы уже почти касаются холодного металла, — когда вспышка воспоминания пронзает его. Уилл, осевший на полу в ванной. Уилл с покрасневшими глазами и мокрым от слёз лицом. Майк вздрагивает и резко отдёргивает руку, будто дверь его обожгла. Он отступает, дыхание сбивается. Уилл плакал. Почему он плакал? Осознание того, что причиной этой боли мог быть он сам, оседает в животе тяжёлым ядом. Он что-то сказал? Что-то сделал? Он разворачивается, глубоко засовывает руки в карманы и начинает уходить. Он не может посмотреть Уиллу в глаза, пока этот вопрос висит над ним, как гильотина. Можно было бы просто спросить… но слова кажутся слишком тяжёлыми. Он снова бежит. Бежит, пока ноги не начинают гореть, а зрение сужаться в туннель, пока улицы не превращаются в размытые тёмные пятна. В конце концов он вваливается в свой дом, спотыкаясь, и падает на кровать прямо в одежде, полностью выжатый. Ему не хватает воздуха без ясности того, что произошло прошлой ночью, но он всё равно проваливается в сон.

***

— Лукас сказал, что зайдёт к Уиллу перед тем, как прийти сегодня, — говорит Макс Майку, пока они заходят в кафе. Майк кивает, и в груди вспыхивает искра облегчения. Смена тянется бесконечно. Каждый раз, когда над дверью звенит колокольчик, Майк резко поднимает голову, выискивая в толпе знакомую копну каштановых волос или яркий узор на одной из рубашек Лукаса. Но ни один из них так и не появляется. В кафе шумно, паровая трубка шипит, в воздухе висит запах жжёного сахара, но отсутствие друзей делает пространство каким-то пустым. Майк не злится. Они ничего ему не должны, но он ждал их. Макс тоже ждала. Ему нужно увидеть Уилла, посмотреть на него и убедиться, что та угрюмая версия, о которой говорил Джонатан, исчезла, и он снова стал тем самым Уиллом, которого он знает. Ему нужно понять, что всё в порядке. Всё в порядке. Он повторяет это про себя, но слова звучат хрупко. Он не понимает, почему в животе разрастается холодная яма. Когда смена наконец заканчивается, они с Макс выходят в прохладный послеобеденный воздух. — Хочешь прогуляться и поговорить? — спрашивает Макс. У Майка скручивает живот. Поговорить… о чём? — Давай, — неуверенно отвечает он. Он засовывает руки в карманы, сжимая пальцы в тугие кулаки. Первые пару кварталов они идут молча. Майк и сам толком не понимает, куда они направляются, но они всё идут и идут… дальше от безопасного уюта кафе и ближе к тому, что Макс так упорно держит при себе. — Ну и как вы с Уиллом? — Думаю, всё нормально, — отвечает Майк, не отрывая взгляда от трещин в асфальте. — Ну, то есть… я был почти уверен, что всё идёт как надо. — Был? — Макс тут же цепляется за прошедшее время, вскидывая брови. — Ну… не знаю. Он сегодня не пришёл, — бормочет Майк. Он и сам понимает, что это звучит жалко и немного по-параноидному. Но ему реально не по себе. Он не может сказать Макс, что, возможно, довёл Уилла до слёз, когда даже не уверен, было ли это на самом деле… так что пусть лучше всё упирается в то, что тот не появился в кафе. — То есть ты не видишь его два дня… и всё, сразу пиздец? — Макс коротко смеётся, качая головой. Майк не смеётся в ответ. Он не может объяснить этот холодный ком под рёбрами. Смотрит вперёд, стискивая челюсть, пытается подобрать слова. — Просто… мне нужно сказать ему, что я чувствую, — признаётся он. Макс смотрит на него, и выражение её лица меняется. Она явно пытается разобраться, откуда в нём такая бешеная срочность. Будто ищет причину, но в итоге сдаётся. — Я понимаю, это не просто, Майк. Но что ты собираешься делать? Ждать, пока он сам всё скажет? — Ему нечего говорить, — жёстко отрезает Майк. — Господи, какой же ты идиот, — бросает она ровно, без тени сомнения. — Чего?! Ничего я не идиот, — огрызается Майк, и щёки у него вспыхивают от уязвлённой гордости. — Я просто не знаю, как это сказать вслух. Я могу написать. Могу… показать, что чувствую. Но сказать не могу. Слова тупо застревают в горле. — Значит, придётся научиться, — жёстко отвечает Макс. — Уилл не будет гадать по намёкам. И письма ты ему тоже не будешь подсовывать. — А почему это не буду? — фыркает Майк. Ему нравятся письма. В них безопасно. На бумаге мысли не спотыкаются и не вязнут где-то между горлом и зубами. — Потому что, Майк, это вообще не про то. Ты должен суметь сказать это сам. Иначе он просто не поверит. Майк останавливается. Её слова оседают в нём тяжёлым грузом, прямо в кости. Он смотрит на асфальт, сжимая челюсть, и понимает — чёрт, она права. Господи, как же его бесит, что она права. Если он сунет Уиллу бумажку, это будет просто ещё один щит, ещё один способ спрятаться от самого страшного — посмотреть ему в глаза и дать этой правде прозвучать вслух. Они и не замечают, как далеко ушли, пока деревья не редеют, открывая перед ними мерцающую гладь озера. И тут у Майка сердце резко сбивается с ритма. Он видит их. Лукас и Уилл уже там, их силуэты тёмнеют на фоне отражающейся воды. — То есть вы решили поплавать вместо того, чтобы быть с нами? — кричит Макс, с коротким, колким смешком. Лукас и Уилл начинают выходить из воды, капли стекают по коже. Уилл выглядит… идеально. Даже с прилипшими ко лбу волосами, с влажной от холодной воды кожей. Он всё равно остаётся единственным, на что Майк вообще хочет смотреть. — Прости, мы немного отвлеклись. Даже не заметили, сколько времени прошло, — говорит Лукас, явно нервничая, потирая затылок, пока тянется за полотенцем. Майку хочется потянуться к нему. Хочется стереть это расстояние между ними, притянуть Уилла к себе, уткнуться, почувствовать холод его влажной кожи и ровный стук сердца. Но Уилл на него не смотрит. Его взгляд уходит куда-то мимо, за плечо Майка. — Как ты сегодня, Уилл? По-моему, нас всех вчера нормально так приложило, — говорит Майк, стараясь звучать непринуждённо, но сам слышит в голосе этот дурацкий, почти отчаянный надлом. Уилл даже не смотрит на него. Упёрся взглядом в траву, втыкает носки в землю. — Нормально. Всё ок. — Хорошо, — тихо отзывается Майк. Да что это вообще за херня. Ответ у Уилла короткий и отрезанный, как мороз по коже. Обычно его голос тёплый, тянущий, в него хочется провалиться, а сейчас… будто дверь перед носом захлопнули. Он почти не замечает Майка. — Я пойду домой, — тихо говорит Уилл. — Может, останешься? Ещё поплаваем вместе? — спрашивает Макс, хмурясь. Она явно чувствует, как в воздухе что-то затрещало, как между ними натянулась эта дрожащая струна. — Нет. Я сегодня не ел. Хочу домой, — отвечает Уилл. Голос у него плоский и безразличный, без той мягкости, на которую Майк привык опираться. Уилл делает шаг мимо него, и рука Майка дёргается быстрее, чем он успевает подумать. Он хватает его за запястье. Кожа холодная и влажная. Резкий контраст с жаром, который пульсирует у Майка в кончиках пальцев. Макс с Лукасом всё понимают без слов и уходят к воде, оставляя им хоть крошечный островок уединения. — Могу я увидеться с тобой позже? — спрашивает Майк. — Нет. У Майка внутри всё обрывается. Это «нет» резкое, окончательное, без малейшего шанса что-то переиграть. Майк замирает, а пальцы сами собой отдёргиваются от запястья Уилла. Он даже вдохнуть толком не успевает, чтобы что-то сказать, а Уилл уже уходит к своей куче одежды, ни разу не обернувшись. Майк его отпускает. Не потому что хочет. Всё внутри орёт: догнать, схватить за плечи, вытрясти из него ответ: что, блять, между ними надломилось. Но, конечно, есть их любимая, мать её, проблема: он не знает, что сказать. Уилл просто устал? Его задело что-то, что Майк ляпнул вчера, когда был пьян? Он перешёл какую-то границу, о существовании которой даже не подозревал? Это ведь всё должно быть связано с тем, что Уилл плакал в ванной. А с чем ещё? Всё, что нужно Майку, — это просто, блять, сказать эти слова и спросить. Но Майк так и стоит, будто вкопанный, на траве, глядя, как Уилл натягивает футболку через голову и исчезает среди деревьев. Он остаётся там ещё долго после того, как затихают его шаги, и сердце тяжёлым камнем тянет вниз. Он вообще не понимает, что, чёрт возьми, сейчас произошло. Майк поворачивается к Лукасу и Макс, а внутри него будто выскребли всё подчистую. — Ты серьёзно вот так его отпустишь? — резкий, неверящий голос Макс режет влажный воздух. — Что? — Майк моргает, у него всё плывёт перед глазами. Он смотрит на Лукаса, но тот даже не шевелится. Просто уставился в траву, и на лице у него эта тяжёлая, усталая осведомлённость, от которой у Майка неприятно сводит живот. — Майк, беги за ним! — орёт Макс, толкая его в плечо. — Я не знаю, что сказать! — срывается Майк, голос трескается. — Он на меня смотрел, как на какого-то чужака, Макс! Что я вообще должен ему сказать?! — Да, блять разберись уже с этим! — кричит она и толкает его сильнее, так, что он едва не спотыкается. — Пока он не ушёл насовсем! Майк не даёт себе думать, если начнёт, просто сольётся. Он срывается с места, ботинки скользят по сырой земле, пока он карабкается вверх по травянистому склону к дороге. Выбегает на асфальт и лихорадочно осматривается по сторонам. Он замечает его слева: маленькая, ссутулившаяся фигура с рюкзаком, идёт как на автопилоте, шаг за шагом. — Уилл! — орёт Майк, но ветер просто поглощает звук. Он срывается на бег, перед глазами всё плывёт. Догнав, он резко тянется вперёд и хватает Уилла за запястье. Прикосновение будто бьёт током, но Уилл дёргается так резко, словно Майк его ударил. Майк тут же отдёргивает руку, и она зависает в пустом воздухе между ними. — Уилл, что случилось? Пожалуйста, — выдыхает Майк, голос вязкий и отчаянный. — Пожалуйста, просто поговори со мной. Уилл не поднимает головы. Только едва заметно мотает ей и пытается идти дальше. Но Майк не даёт. Он делает шаг в сторону, встаёт прямо у него на пути и начинает пятиться назад, пока Уилл упрямо пытается протиснуться вперёд. Жалкая, неловкая возня, будто они оба играют в какое-то дурацкое уклонение. — Уилл, почему ты со мной не разговариваешь? Дай мне всё исправить. Что бы я ни сделал, я исправлю. — Ты не сможешь, — шепчет Уилл. Слова такие тихие, такие пустые, что режут сильнее любого крика. — Смогу! Просто скажи, что именно. Скажи это вслух, пожалуйста, и я всё исправлю. Я не помню, чем всё закончилось вчера, Уилл. У меня там пусто. Я как чистый лист. Я что-то тупое ляпнул? Просто скажи мне! Уилл резко останавливается, и эта внезапная неподвижность звенит в ушах. Наконец он поднимает взгляд. И то, что у него в глазах, это, блять, катастрофа. Даже не злость, с которой Майк бы ещё как-то справился. Это чистое, глухое разочарование… такое, от которого Майк чувствует себя меньше, чем когда-либо в жизни. — Майк… пожалуйста, просто дай мне уйти, — говорит Уилл, и голос у него дрожит. — Я не хочу сейчас с тобой разговаривать. — Почему? — руки у Майка сами тянутся вперёд, пытаются поймать его ладони, найти хоть какую-то опору в этом шторме. Но Уилл резко уворачивается. Он не даёт себя тронуть. Даже их тени не пересекаются. — Я иду домой, — говорит Уилл, и в голосе появляется ломкая жёсткость. Он обходит Майка, задевая его плечом, почти призрачно. — Не иди за мной, Майк. Я серьёзно. И уходит, оставляя Майка стоять посреди дороги. Сердце тянет за ним, будто пытается вырваться из груди и крутиться вокруг Уилла, как спутник. Но Майк стоит, как прибитый. Он понятия не имеет, что сделал, но этот отказ — такой окончательный, что ощущается как приговор. Он смотрит вслед Уиллу, пока не начинает задыхаться, а потом резко разворачивается и идёт в другую сторону. А потом срывается на бег. Он бежит, пока воздух в горле не начинает отдавать металлом. Бежит, пока ноги не подламываются. Ему нужна эта физическая боль, чтобы заглушить шум в голове. Он добирается до карьера, своего привычного убежища для самокопания, и буквально падает около края. Сгибается пополам, упираясь руками в колени, жадно хватая воздух, который будто и не заполняет лёгкие. Так и остаётся: сгорбленный, сломанный, не поднимаясь. Он не хочет видеть ни воду, ни небо. Не заслужил. Майк стоит на самом краю обрыва, на том самом месте, откуда много лет назад шагнул в пустоту. Смотрит вниз, на воду, и на секунду почти снова чувствует тот леденящий рывок. Только сейчас он падает иначе. Сейчас его ничто не подхватит. Никакой воды внизу, только гулкое эхо разочарованного голоса Уилла. Майк опускается на землю, колени с силой врезаются в гравий, отзываясь болью. Он вспоминает годы после изнанки, как депрессия легла на него тяжёлым, душным туманом. Вспоминает дни, когда чувствовал себя призраком в собственной коже, отталкивал всех, потому что так проще — быть одному, чем позволить увидеть себя. Он думал, что перерос это. Думал, что теперь сможет быть смелым, держать всё под контролем. Но, глядя на свои дрожащие руки, понимает: он всё тот же напуганный пацан, который прыгнул тогда, потому что не знал, что ещё делать. Краем глаза он замечает движение. Рядом с кроссовками порхает голубая бабочка. Он видит их только здесь, у карьера. Хрупкая, тонкая, до боли яркая. На неё почти больно смотреть. Она задерживается на долю секунды, крылья дрожат, а потом резкий порыв ветра подхватывает её. Майк машинально тянется, пальцы хватают пустоту — и всё, её нет. Он чувствует себя точно так же: подхваченным ветром, который не в силах контролировать, и до ужаса боится, что стоит ему открыть рот и сказать правду, как последнее красивое, что у него осталось, просто унесёт к чёртовой матери. Он знает, что должен всё рассказать Уиллу. Знает, что это письмо из Нью-Йоркского колледжа — гниль внутри их взаимоотношений, яд, который он сам туда и впрыснул. Он хочет быть честным, хочет заорать, что молчал только потому, что мысль о том, что Уилл его не любит и всё равно поедет с ним в Нью-Йорк, была страшнее, чем мысль вообще никуда не ехать. Но он смотрит в пустоту, где только что была бабочка, и слова так и застревают. Он не готов. Он всё ещё тот пацан на краю обрыва, который смотрит вниз и ждёт, что кто-то его поймает. «Какой же я идиот», — думает Майк. Что он вообще мог наговорить Уиллу той ночью? Они ведь обсуждают всё на свете. Они пережили монстров, другие измерения, конец мира — и всё равно Майк умудрился просрать всё за одну пьяную ночь, где границы просто размазало к чёрту. Он признался? Он правда это сказал и это оказалось совсем не тем, чего хотел Уилл? Майк смотрит на тёмную воду карьера, и глаза начинает щипать. Горячо, стыдно, почти до слёз. Он чувствует себя идиотом. Чувствует себя ничтожеством. И сильнее всего, до дрожи, боится, что впервые за всю их жизнь тишина между ними не та, что можно заштопать разговором или случайным взглядом. Нужно как-то это исправить, но, уставившись в чёрную глубину, он вдруг понимает: он даже не знает, что именно между ними надломилось. Майк уверен: он где-то облажался по-крупному. Может, перегнул палку, когда вывалил на Уилла всё, за что его любит. Может, эта чёртова интенсивность, эта почти болезненная преданность оказалась слишком. Может, Уилл вообще не хотел это слышать. Тем более от него. Когда он наконец добирается до своей комнаты, он сразу идёт к столу. Достаёт письмо, которое писал Уиллу, с полоской скотча посередине, там, где когда-то разорвал его в приступе сомнений. Грубое, помятое, живое воплощение его сердца. Он пялится на строчки, и всё плывёт перед глазами. Нужно это исправить. Что бы это ни было, он не позволит, чтобы всё закончилось так.

***

На следующий день Майк идёт к озеру после смены с Макс. Он специально выбирает место поближе к дому Байерсов, в отчаянной попытке поймать сигнал получше, чтобы рация смогла пробиться сквозь ту стену, которую Уилл, похоже, между ними выстроил. Он садится и вытягивает антенну. — Уилл, ты там? Приём. Тишина. В ответ только щебет птиц в деревьях и далёкий шорох листвы. Сердце Майка начинает колотиться, будто вот-вот что-то произойдёт. — Уилл, пожалуйста, ответь. Приём. Ничего. Этот треск — как пощёчина, сплошной белый шум, будто издевается над ним. Майк рвано выдыхает и запрокидывает голову, уставившись в небо. Это, блять, безнадёжно. Он пялится на пластиковый корпус рации так, будто может силой вытянуть из неё голос Уилла, но она остаётся лежать мёртвым грузом у него в руке.

***

На следующий день всё повторяется. После смены в кафе, которая тянулась, как затяжная автокатастрофа в замедленной съёмке, Майк снова оказывается у кромки воды. Макс обмолвилась, что Уилл и Лукас взяли выходные, и это казалось чертовски неправильным. Из всех возможных именно Уилл больше всех рвался подзаработать этим летом, упрямо копил, будто от этого зависело вообще всё. — Слушай, Уилл. Я знаю, что сделал что-то не так, — голос у Майка густой, натянутый, будто его сейчас разорвёт. — Прости. Я почти ничего не помню с воскресной ночи. Но я помню, как говорил тебе, за что тебя люблю… и это было правдой, клянусь. Это был не просто пьяный бред. Пожалуйста, ты должен это знать. Приём. Он ждёт. Считает секунды по пульсирующей боли в голове — расплата за ночь без сна. — Уилл, пожалуйста. Он зажмуривается, сжимая рацию так, что белеют костяшки. — Я так больше не могу. Я не могу жить с мыслью, что ты меня ненавидишь, когда я даже не знаю, что натворил. Он делает дрожащий вдох, прохладный вечерний воздух обжигает горло. — Короче… я сейчас у озера. Буду ждать ещё два часа. Так что… приходи, если хочешь поговорить. Приём. Он сидит. Смотрит, как солнце уходит за горизонт, а небо растекается  фиолетовыми и густо-оранжевыми разводами. Два часа проходят, и Майк остаётся ещё на один. Ну так, на всякий случай. Но когда небо окончательно тонет в темноте, он вскакивает и срывается с места. Бежит, пока лёгкие не начинает жечь, будто огнём, словно можно убежать от этой давящей, липкой тишины. Когда он наконец вваливается в дом, задыхаясь, его резко накрывает осознание, как удар. Остался только один вариант. Последний, отчаянный ход, который ещё может вытащить его из этой пустоты. Ему нужно признаться. Во всём. Рассказать Уиллу про Нью-Йорк, сказать, как сильно он его любит, объяснить всё это сумбурное, красивое лето, которое они прожили вместе. Ему нужно вывернуть перед ним всю карту своего сердца. И никакое дурацкое письмо, склеенное скотчем, ему для этого не нужно. Майк выдёргивает письмо из стола и засовывает в задний карман. Завтра он не уйдёт без ответа. Он не позволит ещё одному дню пройти с этой безымянной хернёй, повисшей между ними.

***

На следующее утро он просыпается с каким-то странным, почти нелепым чувством надежды. План простой: зайти в цветочный, потом к озеру, и вывалить Уиллу всё как есть. Если Уилл не чувствует того же… Майк убеждает себя, что переживёт. Сейчас важна только честность. Он идёт к цветочному с чёткой, почти упрямой решимостью. Покупает букет жёлтых роз, он знает, что это любимые цветы Уилла. И даже умудряется погавкаться с флористом, требуя букет без единого подвядшего края, чтобы ни один лепесток не был тронут, всё должно быть идеально. Всё. Должно. Быть. Идеально. В итоге он добивается своего, заплатив сверху за то, чтобы флорист разобрал два разных букета и собрал один — из самых лучших бутонов. Глупость, конечно. Ну и чёрт с ним. Уилл заслуживает лучшего, а не каких-то вялых, подпалённых оранжевых лепестков. Он выходит из магазина и направляется к озеру, сжимая стебли так, что белеют костяшки. У него есть план. У него есть розы. Он, чёрт возьми, готов быть смелым. Но стоит ему дойти до резкого поворота и взглянуть на озеро, он замирает. Уилл уже там. Сидит на синем пледе для пикника, спиной к Майку, и смотрит на воду, а солнечный свет цепляется за края его волос. Майк останавливается как вкопанный, дыхание сбивается где-то в горле. Он не видел Уилла с того провального вторника, и сейчас видит таким тихим, неподвижным. Он заставляет сердце Майка колотиться ещё сильнее. Всё должно было быть не так. Майк должен был час пялиться на воду и накручивать себя, потом вызвать Уилла по рации, умолять прийти, морально подготовиться к встрече… А тут — херак, и ничего из этого не произошло. Ну что ж. Назад дороги уже нет. Он медленно спускается по травянистому склону, сжимая розы в руке. Плед аккуратно расстелен, и не похоже, что Уилл вообще заходил в воду. Скорее, будто он ждал. Уилл слышит шаги и оборачивается. Мгновенно встаёт, движения резкие, собранные, как перед прыжком. Майк не понимает, что чувствовать: лицо у Уилла жёсткое, челюсть сжата так, что у Майка внутри неприятно скручивает. Он держит розы опущенной рукой, но Уилл даже не смотрит на них. Он идёт прямо на него — быстро, целеустремлённо, будто кроме этого сейчас вообще ничего не существует. Уилл останавливается в нескольких сантиметрах, дышит рвано, коротко. Открывает рот, чтобы что-то сказать, но Майка вдруг накрывает отчаянная смелость. — Уилл, мне нужно тебе кое-что сказать… — Когда ты собирался сказать мне, что поступил в Нью-Йорк?