deal me in, tie me up (раздай карты на меня, свяжи меня)

— Я принесу нам воды. Ты можешь идти наверх, — шепчет Майк.   — В твою комнату? — тихо уточняет Уилл.   — Нет блин, в комнату Нэнси… Конечно в мою! — шёпотом возмущается Майк. Уилл ухмыляется и слегка качает головой, после чего тихо поднимается по лестнице. Он двигается так уверенно, как человек, который провёл в этом доме половину жизни, потому что так и есть. Он доходит до комнаты Майка, распахивает дверь и включает свет. Дыхание сбивается, когда он видит Холли, резко приподнявшуюся на кровати Майка, её маленькая фигура почти теряется в смятом одеяле. Уилл тут же выключает свет. — Чёрт, прости, Холли, я не хотел тебя разбудить. Холли быстро встаёт и подходит к нему. Когда глаза Уилла привыкают к тусклому лунному свету, льющемуся из окна, он опускает взгляд и замирает. Пол завален бумагами. Они повсюду. Белые и пожелтевшие листы полностью скрывают ковёр. — Прости, я просто… не знала, что вы с Майком останетесь здесь сегодня ночью, — тихо говорит Холли. Она выглядит растерянной: руки нервно тянутся к волосам, пытаясь пригладить растрёпанную после сна причёску. Уилл тянется вперёд и мягко сжимает её плечо. Он не совсем понимает, почему она посреди ночи в комнате Майка, но сейчас это не важно. Даже в полумраке он видит, что её глаза покрасневшие, а лицо в пятнах. Уилл с болезненным уколом в груди понимает — она плакала. — Эй, всё нормально… Ты в порядке? — тихо спрашивает он, и в его голосе появляется защитная мягкость. Та, что обычно предназначена только для Майка. Холли прерывисто вздыхает, будто этот звук проходит через всё её тело. Она опускает взгляд и замечает, что стоит прямо на разбросанных листах Майка. Она замирает, словно сами эти письма удерживают её на месте в центре комнаты. — Ч-чёрт… ой! — шёпотом восклицает она, и у Уилла невольно вырывается тихий смешок. Холли резко опускается на колени, отчаянно и неловко собирая разбросанные по ковру листы. Уилл тут же опускается рядом, тянется к ближайшему листку у ножки кровати, чтобы помочь, но рука Холли резко вырывается вперёд и с неожиданной силой хватает его за запястье. — Не надо. Всё нормально, я сама, — настаивает она дрожащим голосом. Уилл отступает назад и неловко встаёт, наблюдая, как она в панике собирает разбросанные бумаги Майка. В нём вспыхивает лёгкое раздражение на Майка, почему он вообще разбрасывает свои записи как мусор? Но сильнее этого вспыхивает недоумение. Почему Холли так боится, что эти листы лежат на полу? Обычно ей нет никакого дела до беспорядка брата. Почему сейчас она так отчаянно пытается всё убрать? Может, она просто хочет отвлечь Уилла от того, что вообще оказалась здесь. — Холли, — начинает он мягко. — Просто дай мне убрать это до того, как он поднимется, — просит она, не глядя на него; её движения становятся всё более судорожными. — Холли… — Уилл! — шёпотом вскрикивает она. Она наконец поднимает взгляд от пола, и от выражения её лица у Уилла сжимается сердце. Она вытирает глаза тыльной стороной дрожащей руки, но слёзы уже прокладывают новые дорожки по покрасневшим щекам. Она снова плачет, срывается, хотя изо всех сил пытается это сдержать. На этот раз Уилл не ждёт разрешения. Он опускается на колени, мягко, но уверенно забирает у неё из рук стопку бумаг и складывает их на столе Майка. Он кладёт их лицевой стороной вниз, ему просто нужно убрать их подальше от неё. Он помогает ей подняться и осторожно подводит к кровати, садясь рядом. Уилл не хочет спрашивать, что случилось, не хочет лезть в то, что заставило её оказаться в комнате Майка посреди ночи. Он просто остаётся рядом, позволяя ей уткнуться головой ему в плечо. Он мягко гладит её по волосам, успокаивающими, заземляющими движениями, пока сдерживаемые всхлипы наконец не прорываются, глухо отдаваясь в ткани его рубашки. — Прости, — всхлипывает она. — Мне вообще не стоило сюда заходить, а теперь я… — Холли, всё нормально. Правда, — тихо успокаивает её Уилл. — Майк сейчас поднимется, если хочешь с ним поговорить. Он захочет помочь. При упоминании Майка Холли резко выпрямляется, вскакивая перед ним с неожиданным приливом энергии. Её глаза широко распахиваются, впиваясь в его взгляд паникой. — Нет, — говорит она, и в её голосе звучит настоящий страх. — Ты не можешь сказать ему, что я была здесь. Ты должен пообещать, Уилл. Он не должен узнать. Уилл хочет спросить почему. Хочет понять, что в этом такого страшного — Майк бы ведь не возражал… правда? Но, глядя на её уязвимое лицо, он понимает, что давить нельзя. Он просто кивает, и этот секрет тихо оседает между ними. Холли бросается к двери, её силуэт дрожит в проёме. Она замирает на секунду и оглядывается через плечо. Её глаза — всё ещё влажные и покрасневшие — впиваются в него. — Знаешь, Уилл, — шепчет она, и в её голосе такая тяжесть, что он будто врастает в место. — Он пытается любить тебя… Тебе стоит ему это позволить. Слова пронзают воздух между ними, и у Уилла падает сердце. В груди вспыхивает головокружительная надежда, отчаянная мысль о том, что, может быть, Холли увидела то, чего не замечал он сам. Ему хочется задать тысячу вопросов, но звук поспешных шагов на лестнице обрывает момент. Холли срывается с места и исчезает в тени коридора. Какого чёрта? Сердце Уилла грохочет в горле. У него нет времени ни осмыслить надежду, ни разобраться со страхом. Отчаянно пытаясь выглядеть непринуждённо, он хватает со столика случайный лист бумаги, делая вид, что рассматривает бардак Майка. Но как только пыль касается его пальцев, взгляд цепляется за надпись. Весь лист исписан именем «Томми», выведенным снова и снова небрежным почерком Майка. Это что, может стать ещё страннее?…

***

После массажа и… ну… да, этого, Уилл смотрит Майку в глаза и замечает, как сильно расширены его зрачки. Он выглядит… впрочем, он всегда так выглядит, когда смотрит на Уилла. Уилл это знает. Хочется сказать, что он выглядит влюблённым. Или что в его взгляде есть то самое, на что намекала Холли этой ночью. Но он этого не говорит. Он выглядит так же, как всегда. Уилл постоянно ловит на себе этот взгляд. Ну и ладно. Уилл не позволит взгляду Майка решать за него, что чувствовать. Холли ведь не стала бы говорить такое просто так. Он цепляется за свою уверенность, как за спасательный круг. Она была с ним весь вечер, тихо гудела под кожей, и он не даст ей сейчас исчезнуть. Он будет смелым. Когда он раньше рисовал, ведя кистью в такт песням с микстейпа, всё, о чём он мог думать — это Нью-Йорк и расстояние, которое вот-вот встанет между ним и Майком. А потом он понял… К чёрту это всё. То, что Майк не может поступить в NYU, не значит, что он вообще не может поехать в Нью-Йорк. Город огромный, много места, где можно начать заново, стать кем-то другим. Места, где они наконец смогут быть собой, без давления Хоукинса. — Слушай, я подумал… может, ты всё равно приедешь в Нью-Йорк? Ну, если хочешь, конечно. Ты мог бы найти там работу и податься на следующий год или… — Уилл… — перебивает Майк. Всё его тело напрягается. Тепло, которое ещё секунду назад было между ними, исчезает без следа. Уилл замечает, как Майк каменеет при упоминании колледжа, как его взгляд опускается на одеяло, так бывает, когда он что-то скрывает или недоговаривает. Он явно не хочет мягко его разочаровать… или, может, эта тема просто слишком болезненная, задевает его собственные страхи о будущем. И всё же Уилл рад, что хотя бы немного открылся. Майк должен понимать, что он ему нужен, даже если Уилл не сказал этого прямо. Хочется верить, что Майк уловил смысл: Нью-Йорк без него будет пустым. Сейчас Уилл не будет настаивать на ответе. — Я… — начинает Майк, и голос у него ломается. Он обрывает себя на полуслове, сжимает челюсть, пытаясь подобрать фразу, которая не разрушит хрупкий покой комнаты. — Тебе не обязательно отвечать сейчас. Просто подумай об этом, — мягко говорит Уилл. Он слабо, ободряюще улыбается и тянется к Майку, взъерошивая его и без того растрёпанные волосы. Это отвлекающий жест, почти якорь, попытка успокоить бурю, которую он видит в его глазах. Уилл знает, что Майк переживает из-за будущего, из-за этой неопределённости, из-за жизни без чёткого плана и инструкции. Но если Майк знает, что у него есть Уилл, что у него всегда есть место, куда можно вернуться, как бы ни сложилось, этого Уиллу достаточно. Он задерживает руку чуть дольше, чем стоило бы, оставляя это как тихое, невысказанное обещание в ночной тишине.

***

Музыка из гостиной Киры отдаётся вибрирующим гулом под ногами Уилла, но всё его внимание приковано к чёткой линии челюсти Майка. Он наблюдает, как двигается его горло, когда тот глотает водку, как серебристая капля срывается с уголка его губ. Уилл тянется вперёд, его пальцы касаются горячей кожи на шее Майка, и он инстинктивно наклоняет бутылку сильнее, помогая ему пить. Уилл уже совсем не здесь. Комната кружится, покачивается в такт жидкому теплу, разливающемуся по его венам. Алкоголь сорвал с него привычную броню, оставив только обнажённую, ноющую любовь к Майку. Он тянется и хватает Майка за руки, с первого раза промахивается, потом нащупывает и сжимает крепче. Тянет его за собой сквозь переполненный коридор к ванной. Всё вокруг — размытое пятно мигающих синих огней и разгорячённых тел. В ванной шум стихает. Майк начинает говорить, переполненные нежностью слова льются потоком. Он говорит Уиллу, как любит все его мелочи, как даже изломанная линия шрама для него дорога. Сердце Уилла сжимается. В нём поднимается хрупкая, но окрыляющая надежда — что Холли была права, что это и есть попытка Майка любить его. И в этот пропитанный алкоголем момент Уилл решает… ему это позволить. Он опускает все барьеры, позволяя себе любить Майка всем, что у него осталось. Но даже когда тепло разливается внутри, на задворках сознания остаётся острая, колющая потребность. Ему нужно, чтобы Майк сказал это вслух. Конкретные слова. Он не может жить на обрывках намёков Холли или пьяных признаниях Майка. Ему нужно признание, у которого есть вес. Такое, которое нельзя будет забрать назад с наступлением утра. Смешение поцелуев и обрывочных мгновений проносится мимо: вкус соли и водки, шероховатость рубашки Майка под его ладонями, и вдруг Уилл обнаруживает себя на холодном кафеле ванной, с Майком рядом. Он не уверен, как они вообще оказались здесь, но холод плитки под спиной помогает заземлиться, контрастируя с жаром в теле. Майк выглядит таким красивым. В тусклом свете ванной, с влажными кудрями и широко раскрытыми, честными глазами, он похож на произведение искусства. Уилл просто смотрит на него и думает, что хотел бы нарисовать его именно таким. Они оба, наверное, выглядят разбитыми, растрёпанными… но это всё ещё они. А это разве не красиво? Уилл задумывается, каково это — быть с Майком. По-настоящему. Ходили бы они на свидания? Были бы парой? Как бы они вообще справлялись с расстоянием, когда лето закончится? Уиллу всё равно на километры, ради Майка он бы без раздумий согласился на отношения на расстоянии. Он бы приезжал к нему при любой возможности. Как он вообще должен сказать Майку это? Как, чёрт возьми, к этому подступиться? Да, очевидно, придётся признаться, но это же не так просто. Что он вообще скажет? Наверное, что-то вроде: я сейчас пиздец как пьян. Серьёзно, в хлам. Мне нравится то, что у нас есть, но, ну… всё как-то стало серьёзнее, и я хотел понять, насколько серьёзно ты ко мне относишься? Я для тебя просто игра или что-то большее? Мне кажется… мне кажется, я влюбляюсь в тебя всё сильнее с каждым днём. Он чувствует, будто наконец нащупывает смелость, слова формируются легко и свободно, как никогда не получается, когда он трезвый. Я думаю о будущем, о том, что это значит для нас, и понял, что расстояние меня не остановит. Я бы писал тебе, приезжал, ты бы тоже мог, и у нас бы получилось… — В каком смысле «серьёзнее»? — тихо перебивает Майк, и голос у него до странного чёткий и режущий. Уилл замирает, уставившись на него — глаза широко раскрыты, мутные, расфокусированные. Холодная волна адреналина пробивается сквозь водочный туман, и его буквально клинит. Он… он что, это услышал? Как он вообще это услышал? Уилл щурится, свет в ванной вдруг кажется резким, лезет прямо в глаза, будто выворачивает наружу всё самое уязвимое. Он пытается прокрутить в голове последние полминуты, но там сплошная каша. На секунду ему даже приходит в голову, что Майк научился читать мысли… нет. Нет, это уже совсем бред. Комната будто начинает сжиматься, кафельные стены давят со всех сторон, и воздух становится таким густым, что его невозможно проглотить. Голова кружится с тошнотворной скоростью. Отчасти из-за алкоголя, но в основном из-за того, что он, похоже, только что вывалил наружу всё самое уязвимое. — Меня сейчас вырвет, — бурчит Майк. И прежде чем Уилл успевает хоть как-то уловить этот резкий сдвиг, Майк уже бросается к унитазу, и тесную комнату заполняет звук рвоты. Уилл остаётся сидеть на полу, застыв, а мысли скатываются в тёмную, липкую воронку. Если он правда это сказал… Майка вывернуло из-за него?.. из-за его признания? Эта мысль чистый яд. Она жжёт сильнее любого похмелья, вонзается остро, так, что внутри всё будто выскребают. Он вспоминает слова «серьёзно» и «будущее» и смотрит, как спина Майка дёргается в приступах. Неужели сама идея… их… настоящей, серьёзной жизни вместе настолько отвратительна, что тело Майка буквально её отторгает? Нет. Нет, это не так, пытается убедить себя Уилл, но голос в голове слабый, расплывшийся. Он просто пьян. Его просто мутит от водки. Он же не считает Уилла… отвратительным. Не может же. Несмотря на эту выворачивающую наизнанку неуверенность, у Уилла срабатывают инстинкты. Он кое-как поднимается на ноги — колени предательски стукаются друг о друга — и подходит к Майку. Тянется к нему, пальцы дрожат, собирает его кудри и удерживает их, чтобы те не лезли в лицо. Горячие, беззвучные слёзы начинают катиться по щекам. Он даже не замечает ни запаха рвоты, ни этих тяжёлых, надрывных звуков. Он чувствует только мягкость волос под пальцами и эту жгучую тревогу: он только что всё потерял, и даже толком не помнит, как именно это сказал. Он стоит так, держась за человека, которого любит, и в голове крутится одно: не он ли теперь та самая причина, от которой выворачивает Майка. Когда Майк наконец отстраняется и выпрямляется, он выглядит разбитым в хлам. Кожа болезненно бледная, тёмные круги под глазами проступают, как синяки. Его чуть ведёт в сторону, прежде чем взгляд цепляется за Уилла, и на лице тут же вспыхивает тревога. Ну просто охуенно. — Уилл? Почему… почему ты плачешь? — голос у Майка надломленный. — Я что-то натворил? Я тебя отпугнул? — Нет, Майк. Ты ничего не сделал, — говорит Уилл, хотя ложь звучит хрупко, как стекло. Голос у него предательски срывается, и он торопливо вытирает глаза. — Давай я отвезу тебя домой. — Я не хочу домой! — протестует Майк, приваливаясь всем весом к стене. — Майк, тебе нужно домой, — настаивает Уилл, и его инстинкт заботы перекрывает собственную, рвущую изнутри боль. — Я хочу быть с тобой, — бормочет Майк, прикрывая глаза. — Ты и так со мной. Я отвезу тебя домой и останусь на ночь, договорились? Майк приоткрывает глаза, и в них загорается мутный огонёк. — Да! Ночёвка с красивым зайчиком. — С красивым зайчиком? — Уилл вскидывает брови. Он прикусывает щёку изнутри, пытаясь сдержать непрошеную улыбку, которая так и лезет наружу. Может, Майка вывернуло не из-за него… а может, и из-за него, просто он уже забыл. Уилл не знает. — С зайчиком, который задаёт слишком много вопросов? — тянет Майк, наклоняя голову набок. Уилл фыркает наполовину смешком, наполовину всхлипом. Он тянется к нему, крепко перехватывает за руку, чтобы тот не завалился. Дверь ванной резко распахивается, снаружи всё по-прежнему плывёт в неоне и шуме, но он и сам настолько пьян и размазан, что этот хаос уже не так важен, как тяжесть руки Майка у него на плечах. — Злой зайчик, — добавляет Майк, утыкаясь ему в шею, голос глохнет в коже. — Майк, заткнись. — Да.

***

Дорога домой превращается в жалкую борьбу с гравитацией. Воздух снаружи прохладный и резкий. После пропитанных потом стен дома Киры он кажется почти ледяным, и этот ветер постепенно приводит Уилла в чувство. Каждый вдох чище предыдущего, будто прорезает густой водочный туман, хотя ноги всё ещё ощущаются как чужие. Зато Майку легче не становится. Скорее наоборот, от движения его только сильнее штормит. Он наваливается на Уилла всем весом, плечо постоянно врезается в его плечо, и от этого по обоим пробегает какая-то странная, сбивающая с толку дрожь. Они спотыкаются о корень, выпирающий из тротуара, едва не валятся, но Уилл успевает их удержать, пальцы впиваются Майку в бок, чтобы не дать им грохнуться. — Полегче, Майк, — бормочет Уилл, хотя сам же задаёт темп. Он чувствует влажность его футболки и тепло, всё ещё исходящее от кожи. Тишина района давит на уши. Слышится только скрип их кроссовок и тяжёлые, редкие вздохи Майка. По мере того как голова проясняется, тревога, которую Уилл запихнул в ванной куда поглубже, снова поднимается, подступает к горлу. Картинка того, как Майка вывернуло сразу после его признания — или того, что он считает признанием, — зацикливается в голове, как испорченная плёнка. Ему нужно знать. Ему нужно понять: он уже всё просрал или ещё есть шанс начать с чистого листа. — Майк… — начинает Уилл, и голос у него слегка дрожит. — Мм, — отзывается Майк, утыкаясь головой ему в плечо. — Ты помнишь, что я тебе говорил в ванной? Майк замирает, даже ноги заплетаются, пока он пытается сообразить. Он поднимает взгляд на луну, щурится, будто там написан ответ. — Мы были в ванной? — спрашивает он, совершенно искренне растерянный. Повисает короткая пауза, и вдруг у Майка на лице расплывается кривая, сияющая улыбка. — О боже, мы что, поцеловались? — он тихо смеётся, и этот смех отдаётся вибрацией в руке Уилла. У Уилла сбивается дыхание. Он не понимает, смеяться ему или расплакаться. Майк, очевидно, ничего не помнит. Эта жуткая мысль, что его вывернуло из-за признания, начинает таять. Это был просто алкоголь. Слава богу. — А, подожди… да, — вдруг говорит Майк, и лицо у него меняется, появляется виноватая тень. Блять. У Уилла перехватывает дыхание. — Меня вывернуло, — стонет Майк, и в голосе у него чистое самопрезрение. — Ты держал мои волосы… Прости, Уилл. Я не хотел тебя… ну, выбесить этим. Надеюсь, не выбесил. — Нет, Майк, всё нормально. Правда, — мягко говорит Уилл, и рука сама тянется к Майку, он начинает успокаивающе выводить круги у него по плечу. — Ладно, — бормочет Майк. Делает ещё пару шагов, хмурится, пытаясь сосредоточиться. — Тогда скажи, что ты там говорил в ванной. Прости, что не помню. Уилл на секунду останавливается, заставляя притормозить и Майка. Он смотрит на него в бледно-жёлтом свете фонаря. Он думает обо всём этом лете. О том, как рука Майка всегда находит его в темноте, об этих карточках, о секретности… и о том, как Майк подписал то последнее письмо… «С любовью, Майк». В голове всплывает голос Холли: «Он пытается тебя любить». Это уже не чёртова надежда. Надежда — это про «вдруг случится». А это — уже происходит. Это реально. Это реально даже сейчас, в том, как Майк на него опирается, доверяя ему вести их домой. Голова у Уилла всё ещё слегка плывёт, и он понимает: эта бешеная уверенность может завтра утром рассыпаться в пыль, стоит только солнцу ударить в глаза. Но сейчас ему плевать. Он знает, что хочет сделать. Ему нужно сказать эти слова, но не так. Он хочет быть трезвым. Хочет смотреть Майку в глаза и знать, что каждое слово услышано, врежется в чистую и ясную память, ту, что они оба потом будут хранить. — Давай я скажу тебе завтра? — тихо говорит Уилл, слабо улыбаясь. — А то ещё немного и меня тоже вывернет. Майк кивает так серьёзно, будто это самая разумная мысль на свете. — Завтра, — повторяет он, и это слово ложится в ночной воздух мягким обещанием. — Да. Завтра… идеально. Они продолжают медленно, зигзагами идти к дому Уилеров, два человека, сцепленные в темноте, движущиеся к утру, которое для Уилла ощущается как начало. Уилл медленно заводит Майка в дом. Тот тут же пытается рвануть к лестнице, но в нём ноль координации. — Майк! Потише! — шёпотом орёт Уилл, перехватывая его за локоть, пока тот не вписался лицом в перила. — Ты хочешь, чтобы меня вывернуло прямо тут, на полу? — стонет Майк, зеленоватый, как привидение с похмелья. — Лучше так, чем разбудить весь дом, — фыркает Уилл. Майк слабо мотает головой и делает два мучительно медленных шага вверх. Уилл следит за ним, собираясь сначала метнуться на кухню за водой, но Майк вдруг останавливается и разворачивается. Его глаза мутные, не в фокусе. — Эй, Уилл, — бормочет он. — Ась? — Не заглядывай под мою кровать. Уилл криво усмехается. — Почему? Там у тебя бабай живёт? — Нет, — голос у Майка становится тише. — Там письмо о моём поступлении в Нью-Йорк. И я не хочу, чтобы ты его видел. Майк разворачивается и продолжает своё неуклюжее восхождение, оставляя Уилла одного в темноте. Уилл чувствует, как у него падает сердце. Нет, блять, не падает. Его вообще как будто выдернули и кинули обратно в какую-то чёрную дыру. Что. За. Хуйня? Письмо о поступлении в Нью-Йоркский колледж… у Майка. Мысли начинают носиться, как разбитые осколки, алкоголь делает их рваными, несостыкующимися. Его накрывает тошнотой, и это уже точно не из-за водки. Он правда это услышал? Или его пьяный мозг сейчас просто сочиняет удобную сказку из того, чего он сам так отчаянно хочет? Нет. Он это отчётливо услышал. Уилл ждёт, пока не раздаётся щелчок двери в ванной. И тут же срывается вверх по лестнице, ладони холодные, липкие от пота, перила скользят под пальцами. Каждый шаг будто ведёт его прямо к краю обрыва. Он врывается в комнату, и лёгкие тут же наполняет запах Майка. Он падает на колени. Движение резкое, неуклюжее, равновесие держится на честном слове. Уилл тянется под кровать, пальцы цепляют пыль, скользят по папке со скетчбуком, пока не находят угол плотного жёлтого конверта. Он вытаскивает его. Перед глазами всё плывёт, буквы расплываются тёмными линиями, но логотип Нью-Йоркского колледжа узнаётся безошибочно. И дата. Он замирает. Декабрь. Холод прокатывается по телу, как ледяная волна. Декабрь. Не февраль, как у всех нормальных людей. Не март с запоздалыми письмами. Даже не апрель. Декабрь. Майк знает с самого начала зимы. С тех самых пор, когда они ещё обсуждали будущее за этими бесконечными, мучительными разговорами. С тех самых «это просто бумажная возня» и пожатий плечами. Он всё это время знал. И врал. Это даже не «недоговорил». Нет. Он выстроил целую реальность, в которой они идут в разные стороны, и… И позволил Уиллу в это верить. У Уилла сжимается грудь от растерянности и какой-то пустой, ноющей боли. Почему? Почему Майк ему не сказал? Они же — это «мы», которые рассказывают друг другу абсолютно всё. Он вспоминает карты, тот микстейп, все ночи, когда он переживал из-за расстояния, а теперь оказывается, что это расстояние Майк сам между ними и придумал. Он смотрит на письмо, и чернила на нём кажутся предательством. Думает, как вообще можно держать в руках лучшую новость в жизни и при этом чувствовать, будто сердце сейчас потрескается. Уилл дёргается и роняет письмо, словно оно вдруг обожгло. Запихивает его обратно под кровать, его пальцы дрожат. Паника поднимается резко, душит, подступает к горлу. Становится нечем дышать. Комната слишком тесная, воздух тяжёлый и пропитан запахом Майка, весом этого спрятанного конверта. Нужно выйти. Нужно двигаться, пока стены не сомкнулись окончательно. Уилл вскакивает на ноги, на секунду теряя равновесие, и рвётся к двери. Вылетает в коридор. Горячие слёзы уже текут по щекам, размывая знакомые тени дома Уилеров в какой-то перекошенный кошмар. Он уже почти добегает до лестницы, когда дверь тихо щёлкает. — Уилл, ты в порядке? — голос Холли ощущается как тонкий, хрупкий шёпот в темноте. Уилл вздрагивает всем телом, будто его ударили. Торопливо вытирает глаза тыльной стороной ладони и смотрит на неё. В тусклом свете коридора он замечает пятнистую красноту её щёк, это сырое, ободранное выражение лица. И всё складывается с тошнотворной ясностью. Холли спала у Майка в комнате. Её слёзы… она переживала. Плакала, потому что будет скучать по брату. Она знала. — Он мне соврал, — вырывается у Уилла сквозь всхлип, прежде чем он успевает себя остановить. Он поднимает взгляд на Холли и замирает. Чёрт. — Соврал тебе? В смысле… — Холли тоже замирает. — Ты… не знал? У Уилла внутри что-то трескается. Его семья тоже знает? Они все были в курсе? — Просто… присмотри за Майком, ладно? — выдавливает он, голос рвётся на куски. Он не ждёт ответа. Он не может провести в этом доме ни секунды дольше. — Подожди, Уилл, не… — шёпотом кричит Холли. Но Уилл уже уходит, почти скатывается по деревянной лестнице, едва не поскальзываясь, вылетает вниз и распахивает входную дверь в прохладную ночь. И бежит. Он несётся по тихой улице, лёгкие горят с каждым вдохом. Мысли крутятся как ураган. Зачем Майк это сделал? Зачем позволил ему всё это лето жить с ощущением, что всё закончится? Уилл же проживал это как настоящую потерю — каждый смех, каждое прикосновение казались отсчётом до неизбежного «прощай». Он думал, что теряет лучшего друга… нет. Он думал, что теряет любовь всей своей жизни. Физическое напряжение и эмоциональный разгром наконец сталкиваются лоб в лоб. Уилл резко тормозит на краю аккуратно подстриженного газона, сгибается пополам, и его выворачивает прямо в траву. Это уже не про водку, это про Майка. Будто он выплёвывает всю ту надежду, которую таскал в себе, горько отторгает всю эту ложь. Когда спазмы отпускают, он дрожащей рукой вытирает рот и выпрямляется. Идёт дальше. Продолжается долгий путь домой, шаги пустые и механические. Холодный воздух больше не помогает, а только холодит всё внутри ещё больше. Все воспоминания последних месяцев начинают перекраиваться у него в голове, искажаются, мутнеют, становятся уродливыми. Письмо от Майка, ночные разговоры под звёздами, бесконечные партии в игры, эти взгляды, поцелуи… всё теперь выглядит как какая-то постановка. Всё это, блять, было ложью. Ради чего? Это что, был эксперимент? Майк просто решил посмотреть, насколько далеко может зайти, зная, что Уилл ни за что не откажется, потому что думал, будто они всё равно разъедутся по разным штатам? Он считал, что это не имеет значения, потому что можно будет просто оставить этот «эксперимент» в Хоукинсе и уехать в Нью-Йорк? Уиллу хочется заорать. Майк семь месяцев прятал у себя это письмо о поступлении. Остаток пути домой он ревёт, соль щиплет разодранную кожу лица. Он кое-как забирается через окно в свою комнату, его движения тяжёлые и неуклюжие. Падает на кровать, даже не снимая обувь, не натягивая одеяло. Сжимается в тугой, защитный комок, утыкается лицом в подушку, чтобы заглушить рыдания. В комнате темно, но темнота не утешает. Она только усиливает эту дыру в груди. И когда сон наконец начинает тянуть его на дно, последняя ясная мысль обрушивается, как приговор: он бы пошёл за Майком куда угодно, он бы выдержал расстояние, но Майк даже не посчитал его достойным правды.

***

Следующий день даже не начинается, он будто просачивается в реальность. Свет, пробивающийся сквозь шторы, ощущается как нападение, и Уилл зарывается лицом глубже в подушку, вдыхая затхлый воздух собственного одиночества. Он не мылся. Не ел. Кожа вокруг глаз стянутая, липкая от вчерашних слёз, голова гудит тупой болью, из-за которой любое движение даётся так, будто он бредёт по пояс в воде. Он остаётся под одеялом, парализованный одним только фактом существования. Дверь тихо скрипит, он слышит осторожные шаги Джонатана. — Уилл? Уилл не двигается. Лежит спиной к двери, всё так же свернувшись в маленький комочек. — Эй, мама волнуется. Ты проспал четырнадцать часов, чувак, — тихо говорит Джонатан, задерживаясь у изножья кровати. — Видимо, вечеринка была адской. Я сказал ей, что у тебя просто жёсткое похмелье, но тебе бы поесть и воды попить. — Я в порядке, — хрипит Уилл. Слова царапают горло, как наждачка. — Майк звонил, — добавляет Джонатан. Он ждёт хоть какой-то реакции… вздрагивания, вопроса, чего угодно. — Звучал… на панике. Я сказал, что ты всё ещё отсыпаешься. — Ладно. — Не хочешь ему перезвонить? — Нет. Повисает долгая пауза. Уилл чувствует на себе взгляд Джонатана, тот будто пытается пробиться сквозь холод, которым пропитана вся кровать. — Почему? — Я сейчас просто не хочу, Джонатан. Пожалуйста. Джонатан вздыхает и в этом вздохе слишком много блядской жалости. Ну охуенно. Именно то, что сейчас нужно. — Ладно. Скажу маме, что ты всё ещё спишь. — Дверь тихо закрывается. Через какое-то время Уилл всё-таки садится, и от этого движения комната начинает плыть. Его взгляд падает на мольберт в углу. Картина, в которую он вбухал кучу времени и весь свой дурацкий, наивный пиздец, всё ещё там. Краска ещё не высохла: яркие жёлтые, глубокие, полные надежды синие мазки мерцают в тусклом свете. Это как рана. Как и ложь — краска не успела застыть. Всё сырое, податливое и… Со сроком годности. Да. Испоганить всё будет проще простого. Уилл поднимается на дрожащих ногах и подходит ближе. Смотрит на полотно, на часы, которые он в него вбухал, на всё это чёртово старание ради призрака надежды. Поднимает руку, пальцы дрожат, и вдавливает ладонь в центр холста. Его пробивает на слёзы, будто он это делает не с картиной, а с собственной кожей, но он всё равно ведёт рукой дальше, грубо размазывая краску в грязное месиво. Она густая, липкая, неприятно скользит по коже. Он вжимает краску, сминает её, перемешивает эту красоту в тёмную, уродливую кашу. Рыдает всё сильнее, его грудь дёргается от горя. И с последним толчком сбивает холст с мольберта. Тот падает на пол, лицевой стороной вверх. Уилл хмыкает, глядя на испорченную дрянь — звук горький, почти пустой, — и забирается обратно в кровать. Мог бы хотя бы упасть, блять, лицом вниз. Был бы ещё один бардак, который можно чинить, вместо этого всего.

***

Он просыпается на следующий день от звука распахнувшейся двери. — Лукас пришёл, — говорит Джонатан. — Я не хочу сегодня идти в кафе, — бормочет Уилл в матрас. — Тогда пойдём куда-нибудь ещё, — доносится голос Лукаса из коридора. Уилл садится, его волосы в сплошном спутанном кошмаре, и оборачивается. За спиной Джонатана стоит Лукас. Вспышка раздражения вспарывает его изнутри. — Ты его впустил? — бросает он Джонатану. — Не думал, что это проблема, — отвечает тот, переводя взгляд с одного на другого. Уилл тяжело вздыхает, подтягивая одеяло ближе к себе. Фу. Воняет потом. Он не шевелился двое суток, так что… логично. Но всё равно — какого чёрта? — Да не проблема. Я просто… не хочу… — Давай к озеру сгоняем? Только мы вдвоём, — предлагает Лукас. Уилл снова зарывается под одеяло. Хочется исчезнуть. Хочется, чтобы весь мир от него отстал. — Только мы вдвоём, обещаю, — повторяет Лукас, и голос у него становится ниже и серьёзнее. Так, что Уилл замирает. Он выглядывает, щурясь сквозь опухшие веки. Лукас смотрит на него слишком пристально. С каким-то намерением. Он что, знает? И почему так настаивает, что только вдвоём? Уилл громко и раздражённо стонет и буквально выкатывается из кровати. Натягивает скомканную футболку с пола, выуживает из ящика шорты. Джонатан с Лукасом выходят, давая ему хоть какое-то подобие приватности, и на секунду Уилл просто стоит, уставившись на испорченную картину на полу. Зачем он вообще на это согласился? Он не хочет разговаривать. Он не хочет, чтобы его вообще, блять, кто-то трогал. Он хочет сгнить в тишине своей комнаты и дождаться, пока лето само закончится. Но Лукас ждёт, и тишина в доме начинает ощущаться слишком громко. Уилл выходит, проходит мимо Джонатана и Лукаса, не сказав ни слова, и идёт ко входной двери. За спиной он слышит их короткий шёпот, встревоженный, приглушённый обмен фразами. Затем Лукас догоняет его. Они идут по подъездной дорожке молча. И до самого озера не произносят ни слова. Сначала тишина давит, режет, заставляет кожу зудеть от желания развернуться и вернуться обратно в тёмную безопасность комнаты. Но по мере того как кварталы остаются позади, она меняется. Становится… терпимой. Почти как щит от шума в голове. Уилл ловит себя на том, что ему даже стало проще дышать, когда Лукас не лезет с вопросами, не требует «собраться» и не пялится на опухшие глаза с видом дежурного сочувствия. Они доходят до берега и садятся на траву, смотрят на озеро. Оно блестит красивой синевой, солнечный свет ложится на рябь так идеально, что всё это почти похоже на картину… ту самую, которую не смазали и не испортили. Лукас поворачивается к нему, но Уилл продолжает смотреть прямо вперёд. — У вас с Майком всё нормально? — мягко спрашивает Лукас. — А с чего бы нет? — жёстко отвечает Уилл. Слова звучат как защита, как попытка не дать всему этому развалиться и вылиться прямо в траву. Как это вообще объяснить? Лукас его друг, он бы выслушал, может, даже понял. Но это… все эти слои желания, секреты, давящее осознание семимесячной лжи… всё это казалось языком, на котором говорят только он и Майк. — Уилл, ты же знаешь, что можешь мне рассказать, да? Уилл наконец поворачивается. На лице Лукаса такая искренняя, почти болезненная тревога, что у него внутри что-то смягчается. Раздражение, с которым он проснулся, постепенно вымывается. Нельзя срываться на Лукаса. Лукас единственный, кто вообще пришёл. — Прости, — начинает Уилл, голос низкий и хриплый. — Наверное, я просто… запутался. Я понимаю, ты знаешь, что я чувствовал тогда, раньше. Наверное, оно никуда не делось, и теперь он просто… Он обрывает себя. Слово «соврал» застревает в горле, как камень. — Он просто что? — подталкивает Лукас. Он слегка наклоняется ближе, становясь чем-то вроде опоры посреди всего этого внутреннего хаоса. Он врал. Всё лето. Уилл хочет это выкрикнуть. Хочет объяснить, как Майк заставил его оплакивать их дружбу, пока у него в кармане лежал билет в Нью-Йорк. Но он колеблется. Если Лукас не знает про NYU, сказать ему сейчас — всё равно что предать. И как бы он ни был зол, он не уверен, что хочет быть тем, кто это расскажет. И ещё… Майк ведь не говорит прямо. Никогда не говорит. Вот в этом и заключается гнильца между ними. Майк общается жестами, намёками, какими-то полуфразами, но это всё ничего не стоит, если это не сказано вслух. Чётко. Честно. Лицом к лицу. — Это не важно, — бормочет Уилл, снова уставившись на воду. — Важно, — тут же возражает Лукас. Он спокойно, уверенно, заземляюще кладёт руку ему на плечо. — Слушай. Я не знаю, что у вас там произошло, но я знаю тебя. Ты всё всегда тащишь один, Уилл. Тебе не обязательно так делать. Майк… он сложный, он иногда ведёт себя импульсивно, витает в мыслях, но он заботится о тебе. Что бы там ни было, ты тоже имеешь право говорить. Не позволяй ему держать тебя в этом состоянии. Уилл смотрит на друга и вдруг чувствует, как внутри поднимается тёплая, почти болезненная волна благодарности. Лукас не пытается чинить это, не раздаёт советов, не лезет с «давай разберёмся». Уилл бы этого просто не выдержал и… Лукас, чёрт возьми, это знает. И сейчас он просто стоит в этой трещине между Уиллом и всем остальным миром, чтобы Уилл не оставался один. От этой мысли у Уилла предательски щиплет глаза. Он помнит, как одиночество было постоянной болью, фоном ко всему. Как он годами тащил на себе вину за свою ориентацию, за то, что это вообще существует внутри него, как яд, который нельзя было ни выплюнуть, ни проглотить. И даже сейчас стыд иногда внезапно накрывает, как тень посреди яркого дня. Он помнит школу, средние классы, как друзья легко проваливались в свои первые отношения, а он стоял рядом и сам не понимал, почему ему этого не хочется. Потом была Ленора. И это было другое, ещё более тихое, выматывающее одиночество. Дом, полный людей, и всё равно ощущение, что ты один. Каждый раз, когда телефон не звонил. Каждый раз, когда молчание Майка растягивалось до бесконечности. Он смотрел, как Эл пытается собрать нормальную жизнь из осколков своей травмы, и сам уходил в тень, чтобы не становиться ещё одной проблемой. Он стал призраком в собственной жизни, мальчиком, который понял, что быть незаметным безопаснее. Лукас никогда не позволяет ему чувствовать себя одиноким. — Эй, Уилл, всё нормально, — говорит Лукас, ободряюще улыбаясь. — Вы двое всегда в итоге всё разруливаете. Вы как два магнита, долго порознь не выдерживаете. Но сейчас не давай этому себя сожрать. Пошли поплаваем. Я попробую тебя развеселить… ну или хотя бы на час отвлечь от твоих же мыслей. Уилл кивает, и напряжение в груди отпускает, совсем чуть-чуть, но всё же.

***

Следующие дни сливаются в сплошное мутное пятно. Уилл почти не вылезает из-под одеяла, ткань становится второй кожей, и уже, наверное, воняет как чёрт знает что. Каждый раз, когда он думает встать, воздух в комнате будто тяжелеет, давит, прижимает его обратно к матрасу. С кухни доносятся приглушённые звуки — мама, Хоппер, Джонатан: звяканье приборов, тихие голоса. И от собственной тишины ему становится стыдно. Но он не может им рассказать. Как вообще объяснить, что ты скорбишь по человеку, который, блять, жив? Как сказать матери, что парень, который был частью их жизни почти десять лет, вдруг стал чужим? Так пусто внутри ему не было с тех пор, как он сидел на антидепрессантах. После всего, что случилось в Изнанке, врачи всучили ему эти мелкие таблетки, чтобы заткнуть крики в голове. Он их ненавидел. Ненавидел за то, как они превращали всё в туман, как вырезали из него способность радоваться, лишь бы приглушить ужас. А сейчас, уставившись в потолок, он ловит себя на том, что хочет их обратно. Он хочет онеметь. Хочет, чтобы это химическое одеяло накрыло сердце и не давало чувствовать острые края предательства Майка. Он вообще ничего не хочет чувствовать. А ещё эта рация. Она лежит на тумбочке у кровати. С тех пор как он увидел Майка у озера, она каждый день оживает треском. Голос Майка, искажённый помехами, но до боли знакомый, заполняет маленькую комнату. — Уилл, ты там? Приём. Уилл просто смотрит на неё, дыхание сбивается. Слушает, как Майк извиняется за вещи, о которых он даже не думал: за то, что был слишком пьян, за то, что мог его оттолкнуть, за то, что вёл себя как полный придурок. Как он вообще может так искренне, так отчаянно переживать из-за какого-то дурацкого похмелья, когда сам сидит на лжи, которая, блять, разнесла Уилла на кусочки? Он серьёзно думал, что это прокатит? Что можно просто не сказать Уиллу о чём-то таком важном, как Нью-Йорк, и как-то сохранить их… дружбу? Отношения? Да что это вообще, чёрт возьми, такое между ними… целым? Каждый раз, когда голос Майка пробивается сквозь шум, Уилл плачет. Это происходит непроизвольно, он не может это остановить. В этом голосе есть эта особая интонация, которой Майк пользуется только когда волнуется за него, и она режет, как по живому. Это звучит как издёвка. Майк звучит как человек, который его любит. Как человек, который никогда бы не сделал ему больно. И всё же именно он держит нож. Уилл хочет ответить. Хочет нажать кнопку, сказать хоть что-то. Но он знает, чем это закончится. Майк, скорее всего, начал бы нести какую-нибудь случайную хрень, или сказал бы, что они «перегнули с игрой», или выдал бы ещё какую-нибудь отмазку — лишь бы объяснить, почему, по его мнению, Уилл его избегает. Он бы попытался вернуть всё в безопасное русло их старых привычек, туда, где всё понятно и не больно. А Уилл… он просто не может. Как он должен смотреть на Майка и не заорать про письмо под кроватью? Как слушать его размышления о будущем, зная, что Майк уже всё для себя решил, каким оно будет, и даже не вписал его в эту правду? Он остаётся в темноте. Рация в конце концов замолкает вместе с заходящим солнцем. И эта тишина даже хуже треска. Она оставляет его один на один с мыслью, что тот Майк, в которого он влюбился этим летом, может быть выдумкой. Красивой ложью, в которую он пока не готов перестать верить, даже если она его медленно уничтожает. Он закрывает глаза и почти молится, чтобы пришло это онемение, чтобы мир снова стал серым, безболезненным туманом тех таблеток. Потому что чувствовать Майка так сильно, это больше, чем он может пережить.

***

К четвергу воздух в комнате Уилла становится просто отвратительным, он сам это понимает. Застоявшийся запах горя и несвежих простыней душит, но в итоге его ломает не это, а тишина. Он проводит эти дни в каком-то болезненном режиме гиперанализа: прокручивает каждое летнее мгновение, каждый взгляд, каждое прикосновение, пытаясь состыковать того Майка, который целует его в темноте, с тем Майком, который прячет под кроватью письма, способные перевернуть жизнь. После того как он звонит на работу и берёт выходные по болезни, рация снова оживает треском. — Слушай, Уилл. Я знаю, что сделал что-то не так, — говорит Майк. — Прости. Я почти ничего не помню с воскресной ночи. Но я помню, как говорил тебе, за что тебя люблю, и это было правдой, клянусь. Это был не просто пьяный бред. Пожалуйста, ты должен это знать. Приём. Уилла передёргивает, и первый всхлип вырывается сам. Он сжимает одеяло, ткань мнётся в его руках. — Уилл, пожалуйста. Он плачет сильнее, грудь ноет от давления тысячи несказанных слов. Ему до боли хочется нажать кнопку, так, что большой палец уже сводит, но что он вообще может сказать, чтобы всё это не вспыхнуло к чёртовой матери? Как в одном дыхании признаться в любви… и тут же сказать, что ты знаешь, что тебе лгут? — Я так больше не могу. Я не могу жить с мыслью, что ты меня ненавидишь, когда я даже не знаю, что натворил. — голос Майка снова трещит, и теперь в нём слышится усталость, почти поражение. — Слушай… я сейчас у озера. Буду ждать ещё два часа. Так что… приходи, если хочешь поговорить. Приём. Рация щёлкает и затихает. На сегодня Майк, похоже, сдался. Но тишина, которая остаётся после, ощущается… протрезвляющей. Уилл сидит в полумраке, прокручивая его слова снова и снова. Это был не просто пьяный бред. Он до конца не сомневался, что чувства Майка настоящие… этот взгляд, эта интенсивность, с которой он на него смотрел, слишком искренни, чтобы быть обычной выдумкой. Но от этого вся история с Нью-Йорком становится только запутаннее. Если Майк правда всё это чувствует, если его тянет так же глубоко, до самого дна души, как и Уилла… тогда к чему вся эта ёбаная скрытность? Зачем строить стену из лжи именно в тот момент, когда они наконец-то приблизились к тому, чего оба хотели? Уилл понимает: он не может валяться в этой кровати вечно. Избегать правды — это просто ещё один способ дать лжи победить. Ему нужно понять, что происходит в промежутке между сердцем Майка и его словами. Ему надоело разгадывать намёки, эти их игры, сигналы, которые, кажется, видят все вокруг, кроме него самого. Ему нужна голая, блять, правда. Он садится, голова гудит, но мысли наконец собираются в кучу. Он больше не позволит Майку прятаться за поступками. Поступки можно трактовать как угодно. А вот чёткие и честные слова — это единственное, что может закрыть эту гнилую пропасть между ними. Уилл с трудом выпутывается из кровати, ноги подрагивают, но в нём уже есть упрямая решимость. Он даст Майку один шанс. Один-единственный момент, чтобы объяснить, какого чёрта он держал в руках билет из Хоукинса, позволяя Уиллу думать, что просто оставляет его позади. Он пойдёт к нему и скажет всё в лицо. И не отстанет, пока не услышит правду. Прямо, без уворачивания, прям изо рта Майка.

***

Уилл сидит на своём пледе у озера. Он сотни раз прокручивал это в голове, репетировал каждое слово, но когда видит Майка — такого маленького, такого хрупкого — злость внутри вспыхивает только сильнее. — Уилл, мне нужно тебе кое-что сказать… — начинает Майк, его голос дрожит. — Когда ты собирался сказать мне, что поступил в Нью-Йорк? Вопрос звучит как взрыв. Уилл знал, что так и будет, но с чего ещё, блять, начинать? Майк замирает на полувдохе, всё его тело словно клинит, будто его ударило током. Он застывает, рот приоткрыт, ни звука. Уилл скрещивает руки на груди так сильно, что пальцы впиваются в кожу, лишь бы не трястись. В глазах уже щиплет, когда Майк наконец опускает взгляд в землю. Похоже, внутри у него идёт какая-то чёртова война: челюсть ходит, плечи сжимаются, будто он пытается сжаться и исчезнуть. — Объясни, почему ты мне врал, — требует Уилл, голос ломается, но не сдаётся. — Уилл, пожалуйста, дай мне просто показать… — Майк тянется к сумке, его движения резкие и отчаянные. — Да заебал ты уже со своими показами! Скажи словами, Майк! Хоть раз, просто скажи правду. Скажи, почему ты мне врал. Майк замолкает. — Ты вообще понимаешь, каким ужасным для меня было это лето? — продолжает Уилл, и слова уже льются сами. — Ужасным? Но у нас же… у нас же всё было хорошо, Уилл. Я думал, мы… — Я думал, что уезжаю и теряю тебя! — перебивает Уилл, голос срывается в крик. — Ты хоть понимаешь, сколько ночей я из-за этого не спал? Сколько времени я, блять, ходил разбитый, пытаясь понять, как вообще выживу в этом городе без тебя? Ты представляешь, как больно было иногда на тебя смотреть и видеть над твоей головой обратный отсчёт? Уилл срывается, слёзы жгут щёки. Майк пытается потянуться к нему, его рука зависает в воздухе между ними, но Уилл дёргается назад, отшатывается. Это движение буквально ломает Майка. Уилл смотрит на его выражение лица — растерянное, разбитое — и ему это кажется неправильным. Слишком… как будто ещё один жест, чтобы отвлечь его от правды. Он разворачивается, идёт к пледу, который он расстелил раньше, но не успевает сделать и пары шагов, как пальцы Майка хватают его за запястье. — Уилл, ты не понимаешь… — Чего я не понимаю?! — орёт Уилл, резко оборачиваясь и смахивая его руку. — По-моему, я всё прекрасно понимаю, Майк! Ты просто решил использовать меня, поэкспериментировать, посмотреть, каково это, быть с парнем, прежде чем свалить в Нью-Йорк и… — Никогда! Никогда, Уилл! Я бы никогда тебя не использовал! — Кричит в ответ Майк, и его собственные слёзы наконец прорываются наружу. — Как ты вообще можешь так думать? После всего? — Потому что ты мне не сказал! — Хриплый и надломленный голос Уилла срывается. — Объясни, почему ты не сказал мне, своему лучшему другу! Почему? Я бы за тебя порадовался. Мы могли бы начать всё с нуля, могли бы строить планы, могли бы… могли бы быть счастливы! — Ты не понимаешь! Я не собирался ехать, если… — Майк обрывает себя, отчаянно мотая головой. — Если что, Майк? Ты даже сказать не можешь, да? — Уилл уже ходит из стороны в сторону, захлёбываясь бурей обиды. — Ты семь месяцев скрывал это, пока я тонул! Смотрел, как я переживаю из-за расстояния! Ты позволил мне… позволил мне поверить, что у нас всё кончено, даже не начавшись! — Я боялся! — выкрикивает Майк. — Я был в ужасе, что если скажу тебе, а потом всё пойдёт не так… или ты не захочешь, чтобы я был рядом… или я окажусь недостаточно хорош… — Это такой бред! — перебивает Уилл, делая шаг вперёд и вторгаясь в его личное пространство. Теперь они стоят вплотную, грудь к груди, дыхание рвётся в узком пространстве между ними. Воздух будто наэлектризован, напряжённый годами невысказанных чувств и свежим предательством последних дней. — Ненавижу, что ты заставил меня чувствовать себя таким одиноким, когда всё это время был рядом, — шепчет Уилл, и эти слова бьют по Майку, как пощёчина. Майк вздрагивает, его глаза широко распахнуты и разбиты. — Уилл, пожалуйста. Ты хочешь правду, и я тебе её задолжал. Прости, что не сказал раньше, но я могу объяснить… — Мне уже всё равно, Майк, — говорит Уилл, и в его голосе слышится усталость. Он чувствует себя опустошённым, словно гнев выжег его изнутри, оставив после себя только пепел. — Слишком поздно. — Пожалуйста, просто выслушай, — умоляет Майк. Он дрожит, его руки сжаты в крепкие кулаки по бокам. — Ты не даёшь мне сказать. И я это заслужил, я знаю… но, пожалуйста. Всего пять минут. Дай мне хоть раз договорить. Уилл замирает. Он смотрит на мальчика, которого любит столько, сколько себя помнит, замечает бледную, пятнистую кожу и страх в его глазах. Сквозь слои лжи на мгновение проглядывает тот самый, прежний Майк. И это правда… он его перебивал. Уилл глубоко вдыхает, прохладный воздух обжигает горло. Он снова скрещивает руки на груди, как щит, чтобы не рассыпаться окончательно. — Ладно, — говорит Уилл ровно и устало. — Говори.