deal me in, tie me up (раздай карты на меня, свяжи меня)

— Пожалуйста, просто выслушай, — умоляет Майк. Он дрожит, его руки сжаты в крепкие кулаки по бокам. — Ты не даёшь мне сказать. И я это заслужил, я знаю… но, пожалуйста. Всего пять минут. Дай мне хоть раз договорить. — Ладно, — коротко бросает Уилл. — Говори. Майк судорожно втягивает воздух, и когда он наклоняется, звук застревает где-то в горле. И только тогда Уилл наконец замечает, что у него в руках. Букет жёлтых роз. Такие яркие, что они режут взгляд на фоне разросшейся зелени, будто вспышка света. Уилл пытается отвернуться. Впивается взглядом в горизонт за спиной Майка, в линию, где деревья сходятся с небом. Но, несмотря на злость, которая всё ещё жжёт изнутри, он не может удержаться. Взгляд сам возвращается к Майку, цепляется за каждое его движение.  Майк опускает цветы с болезненной аккуратностью. Задерживается, его длинные пальцы поправляют стебли, следят, чтобы ни один жёлтый бутон не оказался прижат к земле. И именно эта осторожность в итоге ломает Уилла. То, как Майк тихо и бережно обращается с чем-то хрупким. В горле у Уилла встаёт тяжёлый ком. Когда Майк наконец выпрямляется, он остаётся стоять в паре шагов. Дистанция вроде бы безопасная, но воздух между ними трещит. Уилл скрещивает руки на груди, впивается пальцами в кожу — это немое предупреждение: только попробуй подойти ещё хоть на сантиметр. — Как ты узнал? — спрашивает Майк, и голос у него натянутый, тонкий, будто сейчас лопнет. — Тебя сейчас только это волнует? — Уилл коротко и резко смеётся. Без капли веселья, с недоверием. Он смотрит на Майка в упор, и слова у него выходят чересчур холодными. — Да нет! Я просто… — Майк раздражённо и дёргано вскидывает руки, а потом запихивает их в карманы. — Я сам хотел тебе рассказать. Очевидно, я эпично проебал момент, так что… — Так ты мне и рассказал. Майк фыркает защитно, почти агрессивно. — Уилл, я тебе ничего не говорил. — Говорил. Пьяный. После вечеринки у Киры. — Уилл внимательно следит за его лицом и видит, как его слова буквально выбивают из Майка весь воздух. — Ты сказал мне ни в коем случае не заглядывать под кровать. Краска с лица Майка сходит мгновенно, и в дневном свете он выглядит болезненно бледным. Уилл почти видит, как в чужой голове начинают крутиться шестерёнки, как в тёмных глазах щёлкает понимание. Его защитная стена рухнула. Та удобная версия, за которую он цеплялся — что Уилл просто взбесился из-за пары пьяных слов — рассыпалась к чёрту. — Я… сказал тебе не заглядывать под кровать? — повторяет Майк почти шёпотом. — Да. И я видел письмо. То самое, которое тебе пришло ещё в декабре. Майк дёргается, но взгляд не отводит. — Ты читал, что было на обратной стороне конверта? Уилл моргает, вопрос застаёт его врасплох. — Чего? В смысле… зачем? — Ты читал обратную сторону? — повторяет Майк, на этот раз медленнее, и в голосе уже сквозит отчаяние вперемешку с требовательностью. — Нет! — резко отрезает Уилл. В ушах начинает шуметь кровь, сердце сбивчиво колотится, и он почти уверен, что Майк это слышит. Майк не отвечает. Его взгляд падает на букет, он будто ищет что-то между стеблями, словно его ответ или хотя бы смелость сказать что-либо — спрятаны где-то у корней жёлтых роз. — Прости, — начинает Майк. Слово выходит жалким и тихим, оно глухо падает в тишину между ними. Уилл приподнимает брови. В воздухе повисает немой, требовательный жест. С него хватит этих жалких «прости». Ему нужна правда, которая гниёт с декабря, а не это простое недоразумение. Майк быстро улавливает посыл. Его поведение, как обычно, срывается в нервную суету. Он чуть разворачивается и лезет в задний карман. Уилл следит, как тот вытаскивает лист бумаги. Тот выглядит потрёпанно: порванный, измятый в хлам и склеенный прозрачным скотчем посередине, будто шрам. — Майк, я попросил тебя говорить, — натянуто произносит Уилл. — Я и говорю, — отвечает Майк. Голос у него пугающе спокойный, но Уилл видит, как большой палец вдавливается в линию скотча, словно он сейчас продавит её насквозь. Уилл щурится на него, и в груди ноет знакомая и вязкая усталость. Его уже тошнит от этих загадок, намёков и бесконечных попыток залезть в голову Майка и понять, что там, блять, происходит. Он просто хочет понять. Ему нужна нормальная, вменяемая причина, чтобы утихомирить шторм в голове, хоть какое-то объяснение — зачем его лучший друг ему врал. Он наблюдает, как длинные пальцы Майка теребят бумагу, как края цепляются за кожу. — Дашь мне хотя бы прочитать? — спрашивает Майк. Уилл поднимает на него взгляд. И та уязвимость в глазах, с которой он сталкивается, почти невыносима. — Я не знаю, как сказать это, не облажавшись, Уилл. Это письмо я написал пару дней назад, но у меня… типа, целая куча таких писем ещё со старшей школы… — Только не напоминай мне, что ты знал про NYU ещё тогда, — перебивает Уилл, срываясь на горький смешок. От одной мысли, что все эти месяцы Майк смотрел ему в глаза, скрывая целую другую жизнь, его начинает мутить. — Я сейчас не про NYU, — говорит Майк. И что-то в его тоне меняется так резко, что у Уилла сбивается дыхание. Майк смотрит прямо на него, не отрываясь; глаза распахнуты до пугающей честности. Белки прорезаны тонкими красными прожилками, будто он не спал несколько суток. В этом взгляде есть какая-то ясность, которой Уилл раньше не видел. Если дело не в колледже, если не во лжи… Уилл медленно разжимает руки, давая им безвольно упасть вдоль тела. — Продолжай, — выдыхает он едва слышно. Майк резко прочищает горло, будто этим звуком можно разрезать воздух между ними. Сжимает письмо обеими руками, костяшки белеют на фоне измятой бумаги. Прикусывает уголок губы, та самая дурацкая нервная привычка, из-за которой взгляд Уилла невольно цепляется за пересохшую кожу его губ, прежде чем Майк наконец начинает. — Дорогой Уилл, — произносит он. Снова прочищает горло, и у него сбивается дыхание. Уилл наблюдает, как взгляд Майка мечется по строчкам, будто слова — это не чернила, а препятствия, через которые ему приходится буквально продираться. Злость, которая держала Уилла в узде, начинает расползаться и растворяться. Где-то глубоко в животе завязывается холодный узел ожидания. Он чувствует, как сам тянется ближе… или его затягивает какой-то безымянной силой. Майк поднимает глаза, и от этого вида у Уилла сжимается грудь. Глаза у Майка становятся влажными и блестящими. Свет цепляется за тонкую плёнку слёз, и они кажутся тёмными и тающими. Он выглядит так, будто ему реально физически больно. Черты лица сведены, будто всё его усилие уходит на то, чтобы просто держаться здесь, не развалиться. Уилл сжимает челюсть, подавляя почти рефлекторное желание протянуть руку и удержать его, не дать рассыпаться. Но он не собирается сдаваться так легко. Майк сам должен решить, за что готов платить кровью. — Прежде чем я начну… пожалуйста… не перебивай. Мне нужно… набраться смелости и договорить до конца. Уилл коротко и скованно кивает. Он не совсем понимает, как на это реагировать. На такого Майка: оголённого, уязвимого, который выглядит куда более напуганным, чем сам Уилл себя чувствует. Майк неровно и дрожаще выдыхает, снова опускает взгляд на письмо. — Я сейчас сижу за своим столом и пытаюсь найти слова, которые не ощущались бы так, будто я разрываю себе рёбра, лишь бы показать тебе, что там бьётся внутри. Он отрывает левую руку от листа — бумага резко хрустит — и проводит ладонью по ткани шорт, вытирая пот. У Уилла перехватывает дыхание. Воздуха будто не хватает, лёгкие слишком маленькие для того, что в них пытаются запихнуть. Тревога между ними натягивается, как дрожащая и перетянутая струна. Но, наблюдая за сбивчивым ритмом груди Майка, за тем, как у него дрожат пальцы на линии скотча, Уилл чувствует, как собственная паника начинает отступать. Её накрывает отчаянная жажда ясности. Он устал от этой дистанции. Он просто хочет, чтобы его наконец подпустили. — Я не умею делать это красиво. С тобой у меня вообще никогда не получалось быть… аккуратным. Так что я просто срываю пластырь, — продолжает Майк. И вдруг замолкает, слова обрываются и проваливаются в тяжёлую тишину. Он вздыхает, смотря в письмо, плечи ссутуливаются. Уилл наблюдает за ним, пытаясь понять: он правда сейчас всё вывалит разом или будет медленно, с расстановкой вонзать нож прямо в сердце? Майк поднимает голову, заставляя себя встретиться взглядом с Уиллом. Взгляд глубокий, ищущий; глаза распахнуты, блестят, и страх в них такой голый, что на это почти невозможно смотреть. Голос у него хрупкий, ломкий, но он всё равно выталкивает слова: — Я влюблён в тебя. У Уилла сбивается дыхание. Резкий, непроизвольный звук разрезает тишину. Майк тут же отводит взгляд, резко опускает голову обратно к письму, будто там безопаснее, будто он не выдержит увидеть, что сейчас написано у Уилла на лице. Сердце у Уилла срывается в бешеный бег, грохочет в ушах. В голове сталкиваются тысячи мыслей: недоверие, шок, какая-то оглушающая дурнота, но ни одна не успевает задержаться. Ничто не оседает, потому что Майк уже снова говорит, спешит, будто пытается заткнуть тишину раньше, чем она раздавит их обоих. — Я влюблён в тебя ещё с выпускного года, но если быть с собой честным… — голос Майка ломается, трескается прямо на словах. Уилл опускает взгляд, глаза лихорадочно мечутся по траве, по жёлтым розам, по сбитым носкам кроссовок Майка. Выпускной год. И вдруг воспоминания о том, как Майк тогда отдалился, как его накрыла эта глухая, вязкая депрессия, будто проглотили его целиком… всё встаёт на свои места с неприятной и режущей ясностью. Дело было не в страхе перед будущим… дело было в этом. Уилл чувствует, как первое жжение слёз размывает зрение, как под веками нарастает горячее давление. Он всё-таки решается поднять глаза и видит, как одна одинокая слеза прокладывает дорожку по щеке Майка. — Кажется, я принадлежу тебе ещё с тех времён, когда мы качались на качелях, — говорит Майк, и голос у него срывается, становится уязвимым, дрожащим. — Кажется, моя душа узнала твою ещё до того, как я вообще понял, что такое душа и как это назвать. — Ох, Майк… — вырывается у Уилла. Звук выходит маленьким и сломленным: наполовину вздох, наполовину всхлип, он не успевает его удержать. — Уилл… — Майк запинается, лицо перекашивается от усилия не развалиться прямо здесь. — Дай мне договорить. Уилл быстро кивает, руки сами собой начинают теребить большие пальцы. От его нервной привычки, кожа там уже красная, содранная до болезненных заусенцев. Майк тянется почесать затылок, а потом снова сжимает письмо обеими руками так, будто это единственное, что вообще держит его на ногах. — Ты — одно из немногих по-настоящему хороших событий, что со мной когда-либо случались. Ты — свет, который накрывает меня по утрам, ты — солнце и центр каждой орбиты, с которой я пытался сорваться… — Майк замолкает, втягивает в себя ещё один рваный вдох и вытирает  влажные ладони о шорты. Уилл чувствует, как рассыпаются последние остатки его защиты. Сердце смягчается и болезненно распирает грудь. Быть для Майка светом, эпицентром его мира… это настолько не вяжется с тем, как Уилл сам себя видит, что это кажется почти сном. — Я не думаю, что наша встреча — просто тупая случайность. Между нами будто есть какое-то притяжение, которое глубже всего, что я когда-либо чувствовал… как будто нас обоих сделали из одной звезды, и мы вечность болтались в темноте, только чтобы снова найти друг друга. Тяжёлые и мерцающие слова зависают между ними. Уилл чувствует, как горячие дорожки слёз текут по лицу, размазывая картину мира, пока Майк не превращается просто в высокий, до боли знакомый силуэт на фоне деревьев. Майк выглядит не лучше: лицо мокрое, глаза покрасневшие. — Космическая сопля, — всё-таки выдавливает Уилл, слова спотыкаются о влажный смешок. Майк в ответ издаёт всхлип-смех. Чистое, неверящее «серьёзно?», хрипящее где-то в груди. — Ага. Космическая сопля… А теперь, пожалуйста… — Даю тебе договорить. Да. На долю секунды у Майка проскальзывает подобие ухмылки, призрак настоящей улыбки едва касается губ. Но лицо тут же опускается, черты тяжелеют, словно под навалившейся тенью, когда он снова смотрит на письмо. Он выглядит таким маленьким: плечи ссутулены, будто он заранее ждёт удара. Дыхание становится поверхностным, а бумагу он сжимает так сильно, что она вот-вот порвётся по проклеенному шву. — Я смотрю на тебя и чувствую этот пугающий проблеск надежды, что, может быть, я правда… — Майк запинается. Последнее слово застревает у него в горле, кадык дёргается, пока он пытается выдавить буквы. Взгляд срывается вниз, в траву, будто ему стыдно произносить это вслух. И всё-таки он шепчет: — …чего-то стою. Просто потому что ты выбираешь быть рядом со мной. Голос у Майка дрожит, почти не долетает до получателя сквозь расстояние между ними. — Мне страшно, Уилл. И теперь Уилл это видит. По-настоящему видит. Руки у Майка трясутся так, что письмо ходит ходуном, кожа побледнела до болезненной серости, и тёмные круги под глазами выглядят уже не как усталость, а как синяки. Его колбасит от страха, буквально трясёт. И всё равно он стоит здесь. Прорывается сквозь дебри страха только ради того, чтобы сказать это Уиллу. — Я в ужасе от того, что я не тот парень, которого ты заслуживаешь. — Что?.. — Уилл вскидывает брови, лицо перекручивает от чистого, искреннего неверия. Сама мысль звучит настолько абсурдно, что… — Да подожди ты… просто подожди, — Майк поднимает глаза и бросает на него быстрый, колючий взгляд. И, странно, Уилл вдруг чувствует за это благодарность. Будто сквозь весь этот нервный хаос на секунду прорезался привычный Майк. — Я месяцами пытался слепить из себя кого-то, кто будет тебя достоин… читал, как надо, учился этой чёртовой романтике, старался быть идеальным… но каждый раз, когда я смотрю на тебя, я понимаю, что я всего лишь кучка кожи и костей, которая тянется к чуду. Уилл шмыгает носом, и всхлип всё-таки прорывается, слёзы льются уже без остановки. Он не может поверить, что его можно любить вот так: с такой отдачей, с такой отчаянной, почти болезненной преданностью. Он просто не в состоянии осмыслить, каким его видит Майк. Годами сердце Майка казалось ему чем-то холодным и далёким… звездой, на которую можно смотреть, но до которой нельзя дотянуться. У него было тело Майка, он знал его тепло в темноте, знал, как тот горит под прикосновениями… но вот это — быть увиденным, быть по-настоящему ценным, любимым — это что-то, во что Уилл даже мысленно не может поверить. Майк вытирает глаза тыльной стороной ладони. Резко, почти грубо, так, что кожа тут же идёт пятнами и краснеет. — Прости, — говорит он, и слова вязнут в солёной густоте слёз. — Майк… — выдыхает Уилл, и горло будто стягивается тонкой проволокой. — Мне есть за что извиняться, если бы я начал перечислять всё, эта страница просто почернела бы от писанины. Прости, что меня не было рядом так, как тебе было нужно, когда ты впервые открылся нам. Я был слишком занят тем, что тонул в собственной зацикленности на себе, и оставил тебя барахтаться в этом в одиночку… я никогда себе этого не прощу. Видимо, моя карма в том, что потом я и сам захлебнулся этим дерьмом в одиночку, когда понял, что я гей. — Майк… — Уилл, пожалуйста, — Майк срывается, почти давится словами.  Слёзы теперь текут быстрее. Всё ещё беззвучно, но оставляют мокрые дорожки на лице. Он выглядит совсем разбитым. Как будто с него содрали всё, чем он обычно защищается, и оставили вот таким: голым, уязвимым и настоящим. Уилл больше не выдерживает. Ни злости, ни этих тщательно выстроенных границ, всё исчезает к чёртовой матери. Он тянется вперёд, хватает Майка за липкую и дрожащую руку, тянет на себя. — Иди сюда, малыш, — шепчет Уилл. Слова выходят тихими. Он знает, стоит только попытаться сказать громче, и голос просто разлетится на осколки. Майк ломается. Прямо на глазах. Оседает, будто расплавляется, утыкаясь в плечо Уилла. Его длинное тело обмякает в объятии, словно он пытается стать меньше, раствориться, спрятаться в нём целиком. Уилл чувствует, как от Майка исходит обжигающее тепло. Поднимает руку, пальцы скользят в волосы на затылке, удерживают его здесь, рядом. Он зажмуривается, притягивает его крепче, ощущая, как тот шмыгает носом, утыкаясь ему в плечо. Потом Уилл всё-таки размыкает объятие. Пустота, оставшаяся без тепла Майка, отзывается холодом на грудной клетке. Он аккуратно ведёт его к пледу, ладонь уверенно лежит на его руке, будто заземляет. — Давай, садись, — говорит он, нарочно ровно, чтобы Майк окончательно не развалился. Майк кивает, двигается тяжело, как будто каждое движение даётся с усилием. Оборачивается, его пальцы на ощупь находят букет жёлтых роз. Уилл на цветы даже не смотрит, его взгляд прикован только к Майку: к тому, как тот ссутулился, как у виска взъерошились волосы там, где он только что прижимался к его коже. Майк аккуратно кладёт букет на траву, у самого края пледа, и опускается рядом с Уиллом. Почти сразу его руки снова тянутся к письму. Костяшки пальцев белеют, когда он вцепляется в склеенные листы с упрямым, почти отчаянным намерением дочитать до конца. Уилл не может этого позволить. Не сейчас. — Подожди, — говорит Байерс. Он тянется, накрывает ладонью дрожащую руку Майка, прижимая письмо к его колену. Майк чуть дёргается от прикосновения, потом поднимает взгляд. — Почему ты не поделился со мной, когда понял, что ты гей? Ты же знаешь, я мог быть рядом, Майк. — Знаю… — Майк шмыгает носом, звук выходит тихим, почти детским. Он опускает глаза на руку Уилла поверх своей. — Я решил, что не заслуживаю, чтобы у меня вообще был кто-то, с кем можно поговорить. Я знаю, что у тебя никого не было, пока не появилась Робин… потому что я даже не заметил, что тебе, может, я тоже был нужен. — Ты был мне нужен. И сейчас ты нужен, — поправляет его Уилл, и в голосе появляется жёсткая, защитная нота. Глаза Майка смягчаются. На нижних веках снова набухает линия слёз, блестит на свету. Но он их удерживает. — Ну, я и тогда не заслуживал, чтобы ты мне помогал, на выпускном, — тихо говорит Майк. — И потом… я не собирался тогда тебе говорить. Потому что я уже тогда любил тебя. Такая лёгкость, с которой он это произносит, сбивает Уилла с толку. — То есть… твоя депрессия в выпускном классе была из-за того, что ты понял, что ты гей? Голос у него осторожный, будто он трогает рану, которая ещё толком не затянулась. Он следит за тем, как на лице Майка мелькает искажение: быстрый, почти незаметный сбой, прежде чем тот берёт себя в руки. — Ты так это преподносишь, будто это что-то ужасное, — выдыхает Майк с хриплым смешком. Он вытирает нос тыльной стороной ладони. — Ну… да и нет. Я не впал в депрессию из-за того, что я гей. Я просто подумал: если ты — это ты, и ты гей, то какого чёрта это должно быть проблемой, если я тоже гей, понимаешь? Майк замолкает, и тишина между ними натягивается, как струна. Он тянется почесать затылок, его пальцы путаются в кудрях. Челюсть сжата так, будто он пытается удержать всё, что копилось в нём месяцами. — Но, кажется, дело было в другом. В том, что я любил своего лучшего друга… в том, что я чувствовал себя эгоистом, потому что хотел тебя… в том, что я вообще не понимал, что с этим делать… Вот это меня и пугало. Вот это меня и разъёбывало изнутри, оставляло потерянным. — Майк, я… — Уилл. Мне правда нужно дочитать это письмо. Ты должен дослушать, — перебивает он, и в голосе появляется резкая, почти отчаянная настойчивость. Он снова вцепляется в склеенные листы. — Но… — Уилл, мне нужно это сделать. Пожалуйста. Позволь мне это сделать. Глаза у Майка широко раскрыты, в них читается почти мольба. Уилл проглатывает слова, которые уже подступили к горлу, и кивает. Майк делает глубокий вдох, такой, что, кажется, наконец возвращает его в поток. После паузы он выглядит чуть собраннее, будто сумел себя хоть немного заземлить. — Меня пугает то, как сильно я тебя люблю, я боюсь своих чувств, Уилл. Они слишком велики. Это пожар в соборе, а я стою в самом центре и позволяю обломкам рушиться на меня. Я знаю, это разрушает меня. Я знаю, это сжигает безопасность нашей дружбы, но я лучше стану пеплом у твоих ног, чем останусь целым, но без тебя. Воздух резко вырывается из лёгких Уилла. Он чувствует, как сердце смягчается, как острые края злости и растерянности тают, превращаясь во что-то тёплое и текучее. То, как Майк его видит, заставляет сердце сбиваться с ритма. Уиллу хочется его поцеловать. Хочется рвануть вперёд, зарыться пальцами в волосы Майка, притянуть к себе так, чтобы между ними вообще не осталось пространства, чтобы они просто растворились друг в друге. Но он остаётся сидеть на месте. Он понимает: это письмо для Майка не просто слова. Это что-то вроде очищения, раскаяния, будто он выжигает из себя всё, что копилось, и ему нужно это дочитать. И ради себя и ради Уилла. Уилл тоже хочет сказать, что чувствует. Но Майк ждал этого с выпускного года. А сам Уилл, если честно, ждал, наверное, с тринадцати лет. Почти десятилетие. Если он выдержал столько, Майк уж точно выдержит ещё пару абзацев. — Если ты не чувствуешь того же… если тебе это не нужно… я смогу всё исправить. Я убью эти чувства. Заморю их голодом. Я отдалюсь, пока они не исчезнут, потому что мысль потерять тебя полностью… это особый вид смерти, к которому я не готов. Голос у Майка тихий и отчаянный, слова сыплются, как признание, выбитое под давлением. Уилл чувствует, как по позвоночнику пробегает холодная дрожь. Мысль о том, что Майк будет душить в себе это чувство, превращаться в чужого, бьёт по нему так сильно, что дышать становится невыносимо трудно. — Майк… — начинает Уилл, его голос густой от желания возразить, остановить это самоуничтожение, звучащее в словах. — Уилл. Тш-ш, — Майк даже не поднимает глаз. Он снова в письме, взгляд бегает по строчкам, лицо сосредоточено, будто от этого сейчас зависит вообще всё. — Я знаю, ты переживаешь о загробной жизни. Знаю, ты думаешь о рае и о тяжести греха. Но, Уилл, если Бог существует, то он создал тебя из солнечного света и благодати. Единственный момент, когда я чувствовал, будто стою на святой земле, это рядом с тобой. Уилл ощущает, как пульс замедляется, становится тяжёлым и вязким, напряжение в теле растекается тёплой, текучей мягкостью. Будто воздух между ними превратился в воду, и он наконец перестал барахтаться против течения. Майк поднимает взгляд от письма, и его глаза впиваются в Уилла с обжигающей ясностью. — Если любить тебя значит попасть в ад, пусть тогда земля уходит у меня из-под ног, потому что я уже нашёл свой рай — в том, как ты дышишь, когда засыпаешь у меня на груди, в том, как ты мне улыбаешься, в том, как наши руки сходятся, как кусочки пазла, в том, как ты заботишься обо мне и успокаиваешь, в том, как ты… — Майк! — срывается Уилл, задыхаясь. Тяжесть этих слов буквально давит на него и кружит голову. Это слишком… это всё сразу. — А, точно, прости. Продолжение следует… — бормочет Майк, густо краснея. Он прочищает горло, длинные пальцы слегка дрожат, когда он находит последние строки. — Я люблю тебя, Уилл. Люблю так сильно, что это почти физически больно… С любовью, твой Майк. Тишина после этого признания оглушает. Майк всё ещё смотрит в письмо, грудь тяжело поднимается и опускается. Уилл смотрит на него: на растрёпанные кудри, острые скулы и на то, как жёлтые розы на траве будто светятся рядом с ним. «Твой Майк» эхом отдаётся у него в голове. Это звучит как заявление. Как обещание. Уилл чувствует, как одна слеза срывается и медленно катится по щеке, и всё его тело будто разом отпускает. Майк опускает письмо рядом с собой и упрямо не поднимает взгляд. Он смотрит куда-то между собственных ног, будто ждёт, что земля сейчас разверзнется и проглотит его целиком. Уилл бросает взгляд на письмо. Сплошная мешанина чернил, строчки налезают друг на друга так тесно, что, кажется, там уже просто нет места ни для одного лишнего слова. Это всё сердце Майка — вывернутое наружу, наспех склеенное, живое и беззащитное. Но, глядя на то, как у него напряжена челюсть, как пальцы продолжают вжиматься в ткань шорт, Уилл понимает, что Майк ещё не закончил. Он ждёт. Не хочет давить на него вопросом про NYU, с которого всё началось… хотя он всё ещё хочет это узнать. Уилл наблюдает, как у Майка меняется лицо, как он будто беззвучно борется сам с собой. Наконец Майк поднимает голову. Глаза у него покрасневшие, выражение лица такое хрупкое, что у Уилла сжимается грудь. — Прости, что я соврал тебе про NYU. Только сейчас понимаю, насколько это было по-мудацки… заставить тебя думать, что тебе придётся начинать новую жизнь без меня рядом. Я не могу представить ничего хуже… если бы ты поступил так со мной. — Майк, почему ты соврал? — тихо спрашивает Уилл. Его голос уже мягкий, после признания Майка от прежней злости почти ничего не осталось. Майк шмыгает носом и неловко ёрзает на пледе. Его длинные конечности никак не находят себе места. Он смотрит куда-то в сторону озера, и в голос постепенно возвращается та самая честная, прямая ясность. — В выпускном классе я пытался как-то намекнуть, что хочу видеть тебя больше, чем просто друга, но у меня ни черта не вышло. И когда меня приняли в NYU, я решил… решил, что не поеду, если не смогу поехать с тобой. С тобой — это типа мы с тобой, Уилл и Майк, всерьёз. Вместе. Как «мы». Уилла накрывает горячей волной, от которой кружится голова. Он смотрит, как у Майка дёргается кадык, когда тот сглатывает. Эта ложь была чем-то вроде приговора самому себе. Майк был готов зачеркнуть своё будущее просто потому, что не мог представить его без Уилла рядом. Это пугающе красивый уровень преданности, и от него у Уилла сжимается грудь, потому что впервые он чувствует: его по-настоящему видят. Уилл мягко улыбается. Эта улыбка как рассвет после долгой и ледяной ночи. Но он даже не успевает открыть рот, чтобы что-то сказать, что так нужно Майку, как тот продолжает, спотыкаясь о собственные слова: — Я купил эти карты и подумал, что если смогу показать тебе всё через прикосновения, через то, что делаю… — Майк беспомощно машет руками. — Тогда, может, ты поймёшь, как сильно я люблю тебя целиком. По-настоящему. Всеми фибрами души, что у меня есть. Я даже написал это на обратной стороне письма о зачислении… ну, типа мой главный риск: заставить Уилла влюбиться в меня до конца лета. Если оглянуться назад, это звучит немного… — Я влюбился в тебя задолго до того, как ты вообще ко мне прикоснулся, Майк, — перебивает Уилл. — Что? — Майк моргает, его рот приоткрыт, будто он внезапно потерял нить разговора, который репетировал месяцами. — Майк… — Уилл делает глубокий вдох. — Я влюбился в тебя из-за того, как ты затрагивал меня, даже не касаясь руками. — Что? — переспрашивает Майк, голос у него срывается выше. Он выглядит потерянным, его пальцы нервно дёргают траву. — О боже, — Уилл закатывает глаза, но на губах у него появляется живая, чуть сбитая дыханием улыбка, пробивающаяся сквозь остатки слёз. — Я люблю тебя, Майк! Уже много лет. Так что, если уж на то пошло, твой план провалился. Ты не заставил меня влюбиться этим летом… я уже давно. Майк смотрит на него с таким ошарашенным выражением лица, будто Уилл только что сообщил ему, что динозавры всё ещё существуют. Он настолько искренне поражён, что Уилл не выдерживает и тихо фыркает. — Да не может быть, чтобы ты был настолько слепой. — От кого это я слышу! — тут же огрызается Майк, и в нём на секунду просыпается привычная защитная реакция. — Ой, да ладно… — С каких пор? — перебивает Майк, голос у него становится ниже, тяжелее. — Ну… наверное, лет с тринадцати. Тогда я это осознал. Хотя, может, и раньше, просто я не понимал, что это значит… Майк не даёт ему договорить. Он резко подаётся вперёд и целует Уилла. Поцелуй выходит неровный и жадный. Они сталкиваются губами, зубами, почти не попадая в такт. Это не аккуратный и киношный поцелуй — это признание. Будто Майк пытается втиснуть в него всё, что чувствовал, всё, что копилось в нём всё это время. В этом поцелуе нет никакой аккуратности, это физическая боль, наконец-то находящая выход. Уилл чувствует солёный вкус слёз Майка… и своих собственных, смешивающихся у них на губах. Горячие, чуть влажные руки Майка ложатся на лицо Уилла, он держит его так, будто боится, что тот растворится в этом дневном свете, если отпустить. Пальцы Уилла зарываются в кудри на затылке Майка, притягивая ближе, глубже, пока они буквально не начинают дышать одним воздухом. Это голодный поцелуй. В нём прорываются годы ожидания, словно прорвало плотину, и это одновременно разрушает их… и собирает заново. Майк отстраняется и роняет руки на колени Уилла. — Так… Томми… Тэмми… — начинает Майк, голос уходит в никуда, пока он вглядывается в лицо Уилла. — Это был ты, да, — подтверждает Уилл. Он замечает, как у Майка морщится нос. Это его фирменное выражение, когда он пытается сложить в голове две несовместимые мысли. — Уилл, это вообще-то нечестно, — говорит Майк. — Что?! — Уилл смеётся легко, почти невесомо. — Ты сказал, что знал, что Тэмми не такая, как ты, — Майк повышает голос, глядя на него с наигранным возмущением. — Ты даже не спросил меня! Просто… решил. — Ты вообще-то сам понял, что ты гей, только в выпускном классе, — парирует Уилл с хитрой улыбкой. — Так что, технически, я был прав. Ты ещё не был «как я». — Тогда почему я расстался с Эл через неделю после того, как ты открылся? — тут же отвечает Майк, подаваясь вперёд и сокращая расстояние между ними. — Я не знаю, потому что… — Потому что где-то глубоко внутри я, наверное, знал, — перебивает Майк, не отрывая взгляда от Уилла. — Знал, что я… другой. И что она заслуживает лучшего. Да и я, если честно, тоже. Мы оба заслуживали быть счастливыми, а тогда мы не были. Уилл чувствует, как у него в груди что-то тяжело опускается. Он следит за тем, как у Майка дёргается кадык, когда тот сглатывает. — А сейчас? — тихо спрашивает Уилл, почти шёпотом. — Ты счастлив? — Ты шутишь? Это лучший день в моей жизни, — смеётся Майк, и прежде чем Уилл успевает осознать эту вспышку радости у него на лице, тот уже налетает на него. Всё происходит резко и немного неуклюже — длинные руки, тёплое тело, — и Уилл валится назад, оказываясь прижатым спиной к пледу. Из него вырывается удивлённый выдох, но он уже улыбается, даже не успев нормально вдохнуть. Майк нависает над ним, опираясь на локти, грудь у него всё ещё тяжело поднимается и опускается, пока он смотрит на Уилла сверху вниз. На его лице читается чистое облегчение. Он тянется к Байерсу, пальцы едва заметно дрожат, когда он убирает выбившуюся прядь со лба Уилла. Тот чувствует, как тёплый и мягкий свет ложится на его кожу. И впервые, глядя в эти почти благоговейные глаза, Уилл действительно ощущает это — как будто он понимает, что именно видит Майк, когда смотрит на него. Майк улыбается, и в этой улыбке наконец исчезает прежняя надломленность. Взгляд становится мягким, тёмные глаза — тёплыми. Он наклоняется и оставляет долгий, нежный поцелуй на кончике носа Уилла, а потом тихо, задыхаясь, смеётся. Этот звук дрожью разбегается по коже. Уилл повторяет его жест: тянется и легко целует кончик его носа, и они тут же рассыпаются в переплетённый, дурацки-счастливый смех. Майк ещё раз целует Уилла, быстро, но уверенно прижимаясь губами, а потом резко выпрямляется, будто его подбросило. Тянется к жёлтым розам, задевая пальцами траву. Он протягивает их Уиллу. Стебли прохладные, почти отрезвляющие. — Жёлтые, — тише говорит Майк, с мягкой глубиной в голосе. — Твои любимые. Уилл светится, и тепло разливается по телу, как густой мёд. Он чувствует вес этого момента: любовь, заботу, почти пугающе прекрасное ощущение, когда тебя знают до костей. Он прижимает розы к груди, но взгляд от Майка не отрывает: цветы красивые, да… но Майк всё равно красивее. — Ну что, теперь можно я задам тебе пару вопросов? — спрашивает Майк, и в глазах у него вспыхивает хитрая, игривая искра. Уилл стонет, запрокидывая голову, но улыбку спрятать не получается. — Господи, ты серьёзно? Какие ещё вопросы? — Мне нужно знать всё, — упрямо говорит Майк, разворачиваясь к нему на пледе. — Всё про твой… ну, этот твой краш в меня за последние пять лет. — Это не просто краш, Майк. И вообще, это длится дольше пяти лет, — отвечает Уилл, и под шутливым тоном слышится что-то серьёзное. — И нет. Никаких вопросов. — Да ладно тебе… хотя бы один? — почти умоляет Майк, нервно теребя край пледа. Уилл смеётся, качая головой. Ну конечно, это же Майк, всё в его стиле. — Ладно. Майк тут же оживляется, будто его щёлкнули выключателем: из развалившегося превращается в собранного, напряжённо-внимательного. Он подаётся ближе, тёмные глаза жадно вглядываются в Уилла, будто он реально хочет вглядеться до самого дна. — Как ты это выдержал? — спрашивает Майк. — Ну типа… как ты столько времени жил с этим осознанием и ничего не говорил, не делал? Я вот, когда сам всё понял, мне понадобилось, ну, пару месяцев, чтобы дойти до простого факта: ты мне нужен. Что я не могу жить, если ты для меня просто лучший друг, и всё. — На последних словах его уверенность даёт трещину. Он опускает взгляд на свои руки. — Я не думал, что у меня есть хоть какой-то шанс… — тихо отвечает Уилл. Признание тяжёлое, и между ними будто снова проступает тень того старого, привычного одиночества. — В смысле… почему? — Майк резко вскидывает голову, брови хмурятся, и в голосе уже прорезается настоящая обида. — Ну… ты же понимаешь, что нам не будет легко. Мы геи… — Уилл опускает взгляд на жёлтые розы у себя на коленях, ведёт пальцем по изгибу лепестка. — Мы не сможем жить как хотим. Как обычная пара. Как Лукас с Макс могут, или как Эл и Дастин… — А почему не сможем? — перебивает Майк. В голосе вспыхивает упрямство, почти злость. — Потому что… — Мне плевать, Уилл. Мы будем жить так, как сами захотим. — Майк тянется к нему, его рука на секунду зависает рядом, а потом уверенно ложится поверх костяшек Уилла. Тёплая ладонь ощущается как заземляющий якорь. — И да, легко не будет. Но мы же есть друг у друга, верно? Уилл поднимает взгляд и встречается с защитным, почти упрямым взглядом Майка. — Да, — он улыбается, и напряжение наконец уходит из плеч. — Мы есть друг у друга. — Прости, что я так долго шёл к этому, — тихо говорит Майк, и в голосе у него проскакивает глухое раскаяние. Он прислоняется лбом к его лбу. — Не извиняйся, — выдыхает Уилл, поднимая руку и обхватывает его за челюсть, большим пальцем проводя по чёткой линии скулы. — Ты сам осознал чувства. Это главное. — А картина? Та, что ты подарил мне в Леноре? — спрашивает Майк. Уилл тихо качает головой. Он знал, что одним вопросом это не закончится. — Ты был прав, когда тогда спросил меня об этом, ещё в старшей школе, — говорит Уилл, и признание одновременно лёгкое и тяжёлое. Он опускает взгляд, на губах появляется смущённая, тёплая улыбка. — Это было от меня. Всё, что я тогда говорил… я на самом деле говорил о себе. — Почему ты не сказал мне правду? Уилл наконец поднимает глаза и смотрит прямо на него. — По той же причине, по которой ты не рассказал мне про NYU, наверное. Моя любовь к тебе… она казалась слишком большой. Будто она может поглотить всё остальное. — Он делает паузу, и лицо становится серьёзнее. — И к тому же я не был настолько эгоистом, чтобы вываливать это на тебя, пока ты был с Эл. Майк медленно кивает, и по его лицу прокатывается понимание. — Майк, тебе нужно кое-что знать… — начинает Уилл, и голос у него чуть дрожит. — Мне было очень больно. Когда я узнал… когда думал, что ты не поедешь со мной в NYU. У меня было чувство, будто я теряю тебя ещё до того, как у нас вообще началась какая-то история, и это… это было слишком. — Я знаю, — говорит Майк, и голос у него густеет. Он тянется и сжимает руку Уилла. — Мне правда, очень жаль, Уилл. Я не должен был врать. Не должен был позволять тебе это чувствовать… ни секунды. — Всё нормально. — Уилл поднимает руку, зарывается пальцами в его волосы и слегка треплет их, так игриво и прощающе. — Я просто рад, что ты едешь. — Я тоже, — Майк ярко, криво, по-майковски улыбается. — О, и… ещё одно признание. Уилл стонет, запрокидывая голову с наигранным раздражением. — Ты издеваешься? — Ну… да. — Майк неловко смещается, вдруг с подозрительным интересом разглядывая траву. — Помнишь ту квартиру? В которой ты, Макс и Лукас будете жить? — Да-а… — тянет Уилл, и внутри уже начинает подниматься очень нехорошее предчувствие. — Это я её нашёл, — выпаливает Майк на одном дыхании. Потом вздыхает и смотрит на него. — Я заставил родителей съездить туда ещё несколько месяцев назад. Уговорил их внести депозит, а потом чуть ли не умолял всех троих ваших родителей молчать. Кстати, твоя мама знает, что я в тебя влюблён. И Джонатан тоже. Так что… сюрприз? Мы, эм… будем жить вместе. Уилл захлёбывается воздухом. — Моя мама? Джонатан? Одна и та же квартира?? — Ну… мы типа будем соседями по комнате? — Майк вскидывает брови, и лицо у него перекашивает тем самым знакомым, отчаянным выражением, когда он сам понимает, что, возможно, только что зашёл слишком далеко, и ждёт, прилетит ли ему за это. — Да ну нафиг, — Уилл смеётся, и смех выходит яркий, чуть истеричный. — Ты из этого так просто не вывернешься, Майк. В смысле моя мама и Джонатан знают, что ты любишь меня? Он сам не понимает, что чувствует больше: умиление от того, как его семья хранила чужой секрет, или предательство от того, что позволили ему столько времени молча вариться в этом дерьме. — Я им рассказал, — спокойно отвечает Майк, будто речь о чём-то абсолютно обыденном. — Ты… им рассказал? — Ну да. Просто… рассказал. Мне нужно было, чтобы они были на моей стороне, если я хотел провернуть всю эту историю с квартирой. Уилл закатывает глаза и легонько толкает его в плечо. Он даже не может толком злиться. Одна мысль о том, что Майк фактически подговорил его семью, лишь бы быть рядом с ним в Нью-Йорке, уже выбивает почву из-под ног. — Ты сумасшедший, — фыркает Уилл, но не успевает отстраниться, как Майк тут же подаётся вперёд, цепляется за него, переплетая ноги и руки, утягивая обратно в своё пространство. Он даже не колеблется, сразу тянет Уилла в медленный, глубокий и до странного уверенный поцелуй. Уилл на секунду теряется от того, каким ласковым вдруг стал Майк, но жаловаться он точно не собирается. — Мне казалось, я умру, если ты не чувствуешь того же, — бормочет Майк ему в губы, дыхание тёплое и сбитое. — Да не умер бы ты, — недоверчиво фыркает Уилл. — Умер бы, — упрямо настаивает Майк, и на долю секунды его тёмные глаза становятся до жути серьёзными, прежде чем в них снова вспыхивает хитрая искра. — И твоё имя было бы в моей предсмертной записке. — Майк! — Уилл звонко, ошарашено смеётся, и игриво толкает его. Майк тоже смеётся. Но смех Уилла быстро гаснет. Радость от их признаний вдруг сменяется тяжёлой, неподвижной тишиной. Он отводит взгляд, и голос у него становится глухим, отстранённым: — Я не помню, как умирал. Тишина после этих слов резкая, как порез. Глаза Майка тут же распахиваются, брови хмурятся, будто он пытается решить задачу, которой вообще не должно существовать. — В смысле… не помнишь, как умирал? — В изнанке, — тихо уточняет Уилл, почти шёпотом. — В смысле ты не помнишь, как умирал в этой ёбаной изнанке? — Майк говорит медленнее, слова тяжелеют, становятся чёткими и напряжёнными. Уилл делает паузу, вглядывается в его глаза, и холодное понимание накрывает его с головой. — Ты… не знал? — Не знал чего? Можешь перестать говорить так, будто сейчас фильм ужасов начнётся?! — голос Майка срывается, подскакивает выше, он мечется в отчаянной попытке понять хоть что-то. — Я умер в изнанке, Майк, — говорит Уилл, и слова падают между ними тяжёлым грузом. — Когда меня… забрали в лозы. Я умер. Хопперу пришлось делать мне искусственное дыхание. Мне повезло, что они успели, потому что… моё сердце остановилось. Тело Майка мгновенно каменеет, позвоночник выпрямляется в какой-то неестественной, жёсткой линии, будто его шарахнуло током. Он резко отворачивает голову, взгляд рассыпается, скачет по траве, ни за что не цепляясь. — Эй, посмотри на меня, — тихо говорит Уилл, мягко, но настойчиво. Он тянется, обхватывает ладонями лицо Майка и аккуратно поворачивает его обратно. Вытаскивает из прошлого, возвращает в настоящее. Уилл ждёт, пока взгляд Майка зацепится за его. Он убирает руку с его челюсти и опускает её ниже, к сжатому кулаку Майка. Аккуратно расплетает пальцы и берёт его за руку. Потом тянет её под свою футболку, прижимает к груди, прямо к сердцу. Уилл знает, что оно колотится как сумасшедшее. А как иначе? Он только что заполучил парня мечты. Глаза Майка тут же закрываются, как только его ладонь касается горячей кожи. Уилл понимает: он чувствует. И ему плевать, что это выдаёт, насколько его самого штормит изнутри. Дыхание Майка постепенно замедляется. — Я не знаю, что бы без тебя делал, Уилл. — Тебе не нужно об этом думать. Я здесь, — тихо отвечает Уилл, наклоняясь ближе, пока их лбы не соприкасаются. — Я никуда не уйду. Не без тебя. Майк судорожно всхлипывает. Напряжение рвётся, и он с силой притягивает Уилла к себе. Они заваливаются на плед, переплетаясь, сбиваясь в одно целое. Майк утыкается лицом ему в плечо, сжимает так крепко, что почти больно, будто цепляется за единственное, что имеет значение. — Никогда без меня, — глухо говорит он в его плечо. В этих словах сразу читается и клятва, и молитва, и отчаянный приказ. Уилл тихо хихикает, но внезапный прилив счастья застревает в горле, когда в голове вспыхивает воспоминание. Оно обрушивается резко, как ведро ледяной воды. Блядская картина. Осознание заставляет желудок неприятно перевернуться. Он вспоминает, как размазал краску руками в приступе самоненависти и разбитого сердца. Ну вот зачем он такой импульсивный? Это же была фишка Майка! И теперь Уилл, возможно, угробил единственное, что по-настоящему передавало всё, что он чувствовал до сегодняшнего дня. — Майк, мне нужно домой, — говорит Уилл, и в голосе звенит срочность. — Что? — Майк сразу отстраняется, выпуская его из объятий. Вглядывается в лицо Уилла, и на нём мелькает старая, знакомая неуверенность. Он выглядит так, будто боится, что ляпнул что-то не то или что их пузырь уединения вот-вот лопнет. — Слушай, ещё рано… я позже с тобой встречусь, просто мне нужно… кое-что исправить, — объясняет Уилл, уже прокручивая в голове, как именно он будет чинить то, что сломал. — Исправить? В смысле… что исправить? — Майк хмурится. Уилл тянется и сжимает его предплечье. — Просто доверься мне, ладно? Майк на секунду зависает, взгляд мечется между его глазами, будто ищет хоть намёк на отступление. Но находит только отчаянную решимость и кивает. Он встаёт уже куда увереннее, чем раньше, и наклоняется, чтобы поднять жёлтые розы. Держит их почти благоговейно, как святыню, а свободную руку протягивает Уиллу. Уилл берёт его за руку, ощущая знакомое тепло, и Майк легко тянет его вверх, поднимая на ноги. — Можно хотя бы проводить тебя? — спрашивает Майк, и голос у него становится тише, мягче, с надеждой. Уилл ухмыляется игриво, чуть лукаво. — Я уж думал, ты не предложишь.

***

Дорога к дому Байерсов проходит как в тумане: случайные касания плечами, сдержанные смешки, которые всё равно прорываются наружу. Каждый раз, когда их руки сталкиваются, в груди Уилла пробегает новая искра, и от этого слегка кружится голова. Ему не нравится эта смена: как дневной Хоукинс вдруг выстраивает между ними дистанцию, которой не было у озера. Хочется просто взять Майка за руку, переплести пальцы, зацепиться за него, чтобы убедиться: это всё реально. Но даже без всего этого его не сносит с этой волны. Они наконец на одной странице романа. Наконец разговаривают. И пусть правда про письмо в NYU оказалась той ещё горькой пилюлей… Майк едет с ним. То самое «мы», о котором он говорил, не пустой звук. Когда они доходят до подъездной дорожки, Майк провожает Уилла до самой двери. Уилл машинально бросает взгляд на пустую улицу, но Майк вообще не смотрит по сторонам, а только на него. Его взгляд цепкий, тихо-жадный, будто он пытается запомнить точный оттенок ореховых глаз Уилла в угасающем свете. И прежде чем Уилл успевает выдохнуть какое-то неловкое «пока», Майк наклоняется и целует его. Поцелуй короткий, но на эту безрассудную секунду Майку явно плевать, что кто-то может увидеть. Уилл распахивает глаза от чистого шока, а потом они сами закрываются, и его ладонь ложится на грудь Майка. Уилл на секунду буквально тает в этом мгновении, а потом вшитый в подкорку страх реальности снова даёт о себе знать. Он мягко отталкивает Майка и тихо хихикает. — Увидимся позже. Майк ничего не говорит, но губы беззвучно складываются в «я тебя люблю». И Уилл просто… разваливается от того, насколько это легко у него выходит. Ни напряжения в челюсти, ни защитной стены. Будто это так же естественно, как дышать. Уилл отвечает тем же: беззвучно повторяет слова любви, отражая эту его преданность, и машет рукой, задерживая жест чуть дольше, чем нужно. Майк разворачивается и идёт вниз по подъездной дорожке, а потом вдруг срывается в какую-то детскую, совершенно неуклюжую вприпрыжку с подскоками: руки-ноги разлетаются в стороны, движение настолько по-майковски нелепое и искреннее, что Уилл не сдерживается и фыркает от смеха. Майк оборачивается на звук, и лицо у него расплывается в яркой улыбке. Он смеётся в ответ, напоследок машет ещё раз и исчезает за углом улицы. Уилл закрывает дверь и прислоняется к ней спиной. Щелчок замка звучит окончательно, как точка в конце главы. Он стоит так ещё секунду, тяжело дыша, а потом колени всё-таки подкашиваются. Он медленно сползает по двери вниз, пока не оказывается на полу, с этой беспомощной, чеширской, слегка пьяной от всего происходящего улыбкой, растянувшейся на лице. Он прижимает ладони к глазам, пытаясь хоть как-то заземлиться. Это не ощущается реальным, а больше похоже на галлюцинацию, вызванную перегревом, этим чёртовым летом и годами пустых надежд. Но долго сидеть и переваривать всё это он себе позволить не может. У него есть испорченная картина, которую нужно привести в порядок. Он до сих пор чувствует на коже засохшую соль слёз и зуд от травы. Быстрый душ ничего не меняет, это гудение под кожей никуда не девается. Он возвращается в свою комнату. Холст лежит на полу, будто ждёт его. Уилл поднимает картину и аккуратно ставит на мольберт. Выглядит как настоящая рана, как уродливый шрам из размазанной краски там, где его собственные руки выдали ту боль, которую он тогда, на этой неделе, не смог облечь в слова. Он сразу же отворачивает лицевую сторону холста от двери к окну, движение плавное, отработанное. Уже рефлекс. Защитный инстинкт: спрятать эту сырую, оголённую часть себя от любого, кто может случайно заглянуть в комнату. Он берёт мастихин, собираясь всё содрать, исправить. В центре густые синие и эти тёплые, сливочно-жёлтые тона перемешались в грязное, синяковое месиво. Первый импульс — соскрести всё к чёртовой матери. Стереть следы отчаяния, сделать вид, будто он никогда не был настолько сломан. Но он замирает, глядя, как свежая, ещё влажная краска ложится поверх застывших, подсохших слоёв, обтекает их, цепляется за неровности. Он вдруг понимает: это разрушение… вполне себе на своём месте, имеет место быть. Вся эта грязь, рваные края, места, где цвета растеклись в приступе боли… это ведь тоже их история. Это годы удушающей тишины, это и буквальные, и совсем не буквальные монстры, с которыми им приходилось драться, это отчаянные зарубы в карты и тот ледяной страх, что он никогда не станет тем, кого Майк захочет по-настоящему. Он перестаёт пытаться сделать всё идеально. Он начинает работать с этим хаосом, превращает размазанное пятно в мост из беспорядочных, но красивых цветов. — Уилл! Ужин готов! После ужина Уилл снова склонился над мольбертом, и свет лампы вырезал из темноты резкий круг. Он работает почти одержимо, рука впервые за несколько дней не дрожит, а аккуратно ведёт краску по холсту. Почти готово: свет наконец ложится на синий так, что это больше не похоже на синяк. И тут раздаётся глухой, ритмичный стук о внешнюю стену дома. Он замирает, кисть повисает в воздухе. Сразу следом слышится характерный скрежет: будто кожа скользит по дереву, и приглушённое, сквозь зубы выданное ругательство, которое может принадлежать только одному человеку. Уилл не ждёт неизбежного неловкого тыканья в стекло. Его дёргает всплеском адреналина, он хватает мольберт и разворачивает его почти вплотную к стене так, что холст оказывается полностью скрыт. Три шага и он уже у окна, резко поднимает раму вверх. Через секунду в проёме появляется лицо Майка, его глаза распахнуты, ловят лунный свет. — Ты сумасшедший, — шепчет Уилл, голос предательски дрожит от сдерживаемого смеха. Сердце уже устраивает в груди праздничное сальто. Он тянется вперёд, хватает Майка за руки, помогает вкарабкаться внутрь. Майк, как обычно, вваливается без малейшего намёка на грацию, просто кубарем падает на пол. И при этом выглядит победителем, будто только что пересёк финиш марафона, не испытывает ни капли стыда за своё максимально нелепое появление. Он остаётся стоять на коленях, тяжело дышит, смотрит на Уилла с таким открытым, напряжённым выражением лица, что оно почти давит своей тяжестью. Майк переводит дыхание, голос срывается на хриплый шёпот, прорезающий тишину комнаты: — Я пришёл домой, Уилл. Зашёл, поднялся в комнату… сел на кровать. И продержался… не знаю… часа два? Уилл тихо фыркает, смеётся почти беззвучно, протягивает ему руку. — Два часа? Серьёзно? — Там было слишком тихо, — отвечает Майк, и его пальцы сразу же переплетаются с пальцами Уилла, когда тот тянет его вверх. И он не отпускает. Использует этот захват, чтобы притянуть Уилла ближе, сокращая расстояние между ними, пока их кончики стоп не соприкасаются. Напряжение во взгляде Майка такое, что в комнате будто становится на двадцать градусов жарче. Уилл замечает тонкий блеск пота у него на лбу и то, как зрачки расширились почти до предела, почти съели тёмно-карий цвет радужки. В этом взгляде читается чистое, голодное желание. — Моя мама и Хоп прямо за стенкой, — предупреждает Уилл. Это последняя жалкая попытка сыграть в ответственного, хотя его руки уже находят край худи Майка и цепляются за него, будто за якорь. — Я знаю, — бормочет Майк. Он наклоняется, упираясь лбом в лоб Уилла. — Боже, ты пахнешь… краской и этим своим цитрусовым гелем для душа. Я скучал по этому. — Прошло всего два часа, Майк, — выдыхает Уилл, прикрывая глаза от этой близости. — Два часа тянулись слишком долго, — шепчет Майк ему прямо в кожу. Уилл качает головой, по лицу расползается тёплая, беспомощная улыбка. Он ведёт Майка к кровати, и они вместе падают на покрывало, даже не утруждаясь откинуть одеяло. Лежат рядом, в полумраке, наконец снова дыша одним воздухом. — Ты закончил? — тихо спрашивает Майк, взглядом скользя к мольберту в углу комнаты. — Почти, — отвечает Уилл, выводя пальцами узор на ткани между ними. — Мне пришлось… переосмыслить кое-какие решения, которые я принял на этой неделе. Те части, которые я думал, что испортил. Рука Майка медленно тянется, и его пальцы уверенно накрывают пальцы Уилла. — Я же говорил, Уилл. Ты ничего не можешь сделать плохо. — Ты просто предвзят. — Я буквально эксперт в этой теме, — тихо и серьёзно возражает Майк, тем самым тоном, от которого у Уилла каждый раз перехватывает дыхание. — Я изучаю твоё творчество уже как лет десять. Думаю, я разбираюсь в том, о чём говорю. Уилл морщит нос и качает головой, смотря на него. Они проваливаются в комфортную тишину. Ту самую, которая раньше была для них чем-то естественным, пока всё не усложнилось. Уилл наблюдает, как лунный свет ложится на чёткую линию скул Майка, как тёмные кудри рассыпаются по белой наволочке. Он красивый не в вылизанном, «общепринятом» смысле, который обычно всем нравится, а по-другому: живо, грубо, до боли знакомо. Уилл тянется почти не думая. Рука движется сама по себе. Он касается предплечья Майка, едва ощутимо проводит по коже. Исследует пальцами бледные линии вен, чувствует исходящее от него тепло. Дыхание Майка сбивается. Звук крошечный, почти неслышный, но в этой тишине он звучит как выстрел. Уилл не останавливается. Ведёт руку выше, кончиками пальцев задевает чувствительную кожу на внутренней стороне локтя, скользит дальше, к плечу. Он начинает выводить пальцами созвездие веснушек на бледной коже Майка, пересчитывая их про себя. Одна у ключицы. Две на изгибе плеча. Крошечная чуть ниже ямки у основания шеи. — Уилл, — предупреждает Майк. Голос у него меняется. Лёгкость исчезает, остаётся что-то густое и натянутое. — У тебя их много, — шепчет Уилл, полностью сосредоточенный на том, куда следует его палец. Он нарочно медленно обводит одно маленькое пятнышко на плече Майка, круг за кругом. От этого всё тело Майка мгновенно напрягается. Он чувствует, как под его прикосновением напрягаются мышцы, как по коже пробегают непроизвольные мурашки. Майк закрывает глаза, запрокидывает голову на матрас, и из груди у него вырывается тихий, вибрирующий стон. — Я просто считаю, — шепчет Уилл, скользя большим пальцем по точке пульса на его шее. Майк издаёт раздражённый смешок, больше похожий на рычание. Открывает глаза, и от одного этого голодного до одури взгляда, у Уилла в животе всё переворачивается. — Ты прекрасно понимаешь, что делаешь, — говорит Майк. Он перехватывает руку Уилла, прижимает ладонь к своей груди, прямо поверх бешено колотящегося сердца. — Ты проверяешь, через сколько я сорвусь. Уилл чувствует этот сбитый, рваный ритм под пальцами и едва заметно улыбается. Чуть склоняет голову, и улыбка превращается в дерзкую, тянущуюся на уголках губ ухмылку. — И как, у меня получается? Майк наклоняется ближе, жар его тела буквально вжимает Уилла в подушки. — Ты даже не представляешь — насколько, — выдыхает он, касаясь носом его носа. — Я изо всех сил пытался сегодня быть тем, кто тебе нужен. Но сейчас, когда ты так близко… у меня все силы уходят на то, чтобы не сорваться. Я хочу тебя так сильно, что это уже почти больно. Воздух в комнате вдруг становится слишком тонким, наэлектризованным этим отчаянием, от которого у Уилла по коже пробегает табун мурашек. Майк ищет взгляд Уилла, и в его лице мелькает что-то между преданностью и откровенной жаждой. — Уилл… — начинает он. — Ты правда это имел в виду? Тогда… когда мы сказали, что хотим разделить все свои первые разы? Уилл ощущает лёгкое раздражение, но оно тут же смягчается искренностью в глазах Майка. Он закатывает глаза и тихо фыркает: — Ты серьёзно сейчас? Конечно же — да. — Я просто уточняю! — шёпотом вспыхивает Майк в ответ. Он опускает взгляд, его уши предательски розовеют. — Я просто… хочу, чтобы всё было идеально. Хочу быть тем, кто тебе нужен. — Ты и есть, — отвечает Уилл, и голос у него становится мягким, но уверенным, без всяких «если». Он поднимает руку, обхватывает ладонью челюсть Майка, заставляя снова посмотреть на себя. — Я хочу, чтобы это был ты. Только ты. Майк ёрзает, вжимая Уилла в матрас. Наклоняется ближе, его губы замирают всего в сантиметре от уха Уилла, дыхание обжигает чувствительную кожу. — С тех пор как я ушёл от тебя сегодня… я только и думал о том, что наконец-то, чёрт возьми, смогу быть с тобой, — шепчет Майк, и слова отзываются где-то глубоко внутри Уилла. — Уилл, я хочу узнать каждый уголок твоей души, все твои частички. Эта прямота без предупреждения бьёт под дых. У Уилла подкашиваются ноги, внизу живота вспыхивает резкое тепло. — Да? — бросает он, голос становится хриплым, дерзким. — Тогда расскажи, как ты хочешь это сделать. Челюсть Майка напрягается, он утыкается лбом в лоб Уилла, закрывает глаза. — Я хочу медленно. Хочу не спеша тебя раздевать, будто наконец вижу то, чего ждал всю жизнь. Хочу чувствовать твою кожу на своей без одежды, просто… мы и наши чёртовы сердцебиения. Хочу поцеловать каждую часть твоего тела, на которую я годами смотрел с дальнего конца комнаты… и те, которые раньше никогда не видел. Уилл тихо стонет. Звук ломается на выдохе, глаза сами закрываются. — Я хочу чувствовать тебя везде, Майк… Хочу почувствовать тебя, когда ты наконец позволишь себе… быть во мне. — Я буду очень осторожен, — обещает Майк. Он мягко целует его в висок. — Я хочу быть внутри тебя… по-настоящему, Уилл. Дыхание Уилла сбивается, выходит короткими, рваными толчками. Картинка перед глазами настолько яркая, настолько близкая, что ему почти кажется, будто он уже чувствует это: призрачное давление, фантомное прикосновение. — Мне нужно, чтобы ты заполнил меня, — шепчет Уилл, руки находят талию Майка. — Я хочу быть причиной, по которой ты наконец отпустишь всё остальное. — Ты и есть, — хрипло отвечает Майк, касаясь зубами края его уха. — Всегда был. Я хочу часами просто… пробовать тебя на вкус, дать тебе почувствовать, как сильно тебя любили всё это время. Хочу, чтобы тебе было так же хорошо, как было мне сегодня. Хочу кончить в тебе и просто… остаться. Остаться внутри и держать тебя, пока тебя отпускает, и шептать, что люблю тебя, пока ты не начнешь проваливаться в сон. Уилл чувствует, как его ведёт от этих слов, как тело предаёт его. Ему хочется только одного: чтобы Майк был внутри, чтобы был так близко, чтобы наконец перестать быть двумя разными людьми и слиться в одно целое. Но прежде чем Уилл успевает хоть что-то сделать, Майк чуть отстраняется, всего на немного, и его взгляд вдруг становится серьёзным. — Но не сегодня, — шепчет он, и в голосе слышится больная сдержанность. — Я знаю, тебе нужно время. Нужно… подготовиться. И я никуда не денусь, Уилл. Я буду ждать столько, сколько тебе нужно. Майк переворачивается на бок, утягивая Уилла за собой, прижимает к себе, укладывая его голову под свой подбородок. Уилл кивает, и из него вырывается неровный, облегчённый выдох. — Спасибо, Майк… Я просто… хочу, чтобы всё шло своим чередом, — шепчет он. — Так и будет, — обещает Майк, прижимаясь губами к его лбу в долгом, тёплом поцелуе. — Потому что это мы. И иначе быть не может. В комнате душно. Влажный летний воздух густой, липнет к коже там, где они соприкасаются. Но ни один из них даже не пытается отодвинуться. Они переплелись: кожа, хлопок, дыхание, будто любая щель между ними может всё разрушить. Уилл закрывает глаза, слушая ровный гул сердца Майка. Оно бьётся по-прежнему быстро, отголосками того, что только что между ними было, но для Уилла это самый надёжный звук на свете. Он вдыхает запах Майка и невольно улыбается, вспоминая, что тот вообще начал пользоваться одеколоном только потому, что Уиллу это понравилось бы. Вот же задрот. — Майк? — шепчет Уилл в темноту, голос едва слышен за стрекотом сверчков с улицы. — М-м? — сонно откликается Майк, его рука лениво выводит круги на пояснице Уилла. — А что будет дальше? С нами, я имею в виду. Рука на его спине на секунду замирает. Уилл чувствует, как грудь Майка поднимается в глубоком вдохе. — В смысле что будет дальше? Уилл чуть сдвигается, отстраняясь ровно настолько, чтобы посмотреть на чёткий силуэт скул Майка в лунном свете. — Я имею в виду… мы будем ходить на свидания? Я понимаю, что мы не можем просто пойти в кино и держаться за руки, или в ресторан и… ну, ты понимаешь. Я просто не знаю, как нам это… делать. Там, снаружи. Он неопределённо кивает в сторону окна, туда, где за пределами его комнаты существует реальность Хоукинса. Хватка Майка усиливается, он притягивает его обратно, так что их носы почти касаются. — Эй. Не парься об этом сейчас, ладно? Мы вместе с этим разберёмся. Шаг за шагом. — Он делает паузу, и в голосе появляется игривая, почти заговорщицкая нотка. — К тому же, я хочу сделать для тебя что-то особенное. Раз уж моё признание вышло так себе… Уилл резко поднимает голову, его глаза расширяются. — Твоё признание не было так себе! — возмущённо шепчет он, и его слова тонут в тихом смешке Майка. — Ну не знаю, — бормочет Майк, даже в полутьме заметно, как у него розовеют уши. — У меня в голове всё было так красиво разложено по полочкам, а в итоге я просто… всё запорол. Как обычно. — Для меня это была идеальная неидеальность, — мягко отвечает Уилл, поднимая руку и ловя его за подбородок, заставляя посмотреть в глаза. Майк улыбается той самой лёгкой улыбкой, от которой у Уилла каждый раз сбивается дыхание. Он наклоняется, игриво прикусывает его нижнюю губу и тут же отстраняется. — Ладно, допустим. Но можно я хотя бы это возьму на себя? Что будет дальше…хм, у меня есть идеи, Уилл. И очень даже хорошие, между прочим. Уилл стонет, но не может скрыть расползающуюся по лицу счастливую улыбку. — О боже. Мне начинать волноваться? — Может, немного, — поддразнивает Майк, и в уголках его глаз собираются морщинки-смешинки. Он откидывается на подушку и натягивает на них одеяло, несмотря на жар. Просто ради этого кокона, который они себе устроили. — А теперь спи, зайчонок. День был длинный. Уилл фыркает на это прозвище, но не спорит… ему, чёрт возьми, это нравится. Он снова утыкается лицом в изгиб шеи Майка, находит его руку и крепко переплетает их пальцы. Жара невыносимая, но мысль разжать руки — ещё хуже. — Майк, я люблю тебя, — выдыхает Уилл, и с каждым разом произносить эти слова становятся легче. — Уилл, я люблю тебя. Больше всего на свете.