Where the Leaves Tremble

The Empress оказался именно таким, каким должен быть бар с золотым силуэтом микрофона на спичечном коробке. Тёмный, со вкусом обшарпанный — эстетика, часть концепции. Тяжёлые портьеры цвета запёкшейся крови, стойка из потемневшего дерева, свет такой, что лица у людей за столиками становятся мягче. За стойкой скучал бармен лет пятидесяти: лысоватый, с крупными натруженными руками, с лицом человека, которого давно уже ничем не удивишь. Мэри доверилась ему сразу. Такие люди умеют молчать — это видно, если знать куда смотреть. Она описала Ирэн коротко: прямые чёрные волосы, красные губы, голос, который не забываешь даже спустя месяцы. Была на сцене примерно семь дней назад. Бармен слушал, протирая бокал. Полотенце ходило по стеклу медленно и ровно, как маятник. Мэри стояла у стойки и ждала. Без нетерпения, не постукивая пальцами. Она умела ждать. Он поставил бокал. Перебросил полотенце через плечо. Посмотрел на неё чуть иначе — с тем внимательным прищуром, который бывает у людей, когда они понимают, с кем разговаривают. — Вы, случайно, не Габриэль? Мэри не моргнула. — Это я. Он кивнул, и в его взгляде не промелькнуло ни удивления, ни вопроса. Он не спеша нагнулся под стойку и положил перед ней конверт. Плотная кремовая бумага, никакой подписи. Внутри был адрес в Новом Орлеане. И одна строчка, тем же знакомым наклоном влево: Ты опоздала на неделю. Я уже почти начала скучать. Мэри перечитала письмо дважды, хотя всё было ясно с первого раза. Аккуратно сложила, убрала в карман. Бармен смотрел на неё с тем спокойным, ничего не выражающим вниманием, какое бывает только у людей, умеющих хранить чужие тайны. — Ещё что-нибудь? — Виски, — ответила Мэри. — Двойной. И как мне отсюда попасть в аэропорт?

***

Бар Maison Bourbon прятался в боковом переулке французского квартала — с тем достоинством, с каким прячутся только те, кто не ищет случайных встреч. Снаружи — тяжёлая дверь, медная табличка размером с ладонь, полоска тёплого света под порогом. Мэри остановилась, приложив ухо к холодному дереву. Сквозь дверь долетала музыка — живой звук, с характерными паузами, с дыханием между нот. Внутри было темно и пахло табаком и деревом — старыми балками, старым полом, который помнил много ног и много вечеров. Столики стояли теснее, чем нужно, свечи горели низко. Люди за столиками не разговаривали. Кто-то поставил стакан, и звук получился слишком громким для той тишины, которую соткал голос. Мэри остановилась у входа. Голос был низкий и бархатный, с лёгкой хрипотцой — как у людей, которые знают цену словам и никогда не переплачивают. Он стелился над залом медленно и без усилия, делал контуры вещей мягче, расстояния — короче. Слова были про чёрную собаку и выцветшую луну, про то, что дьявол всегда является вовремя, — старый блюз, давно истёртый множеством голосов, но этот голос находил в нём что-то, чего Мэри в нём раньше не слышала. На маленькой сцене стояла Ирэн Адлер. Чёрное платье без лямок облегало каждую линию с безупречностью, которая не бывает случайной, будто сшито не на неё, а из неё. Тёмные волосы убраны высоко, несколько прядей выбились у висков — намеренно, ровно настолько, чтобы сохранялась лёгкая небрежность, будто она наспех завязала пучок, а на самом деле час сидела перед зеркалом. Красные губы — тёмные и сухие, без единого намёка на влажность. Казалось, поцелуй в них не положен, словно существует правило, которое запрещает их касаться. Микрофон в её руке не казался чужим — будто всегда там и был, будто пальцы без него не смыкались до конца. Она пела с закрытыми глазами, слегка покачиваясь, и зал качался вместе с ней. Официант проходил мимо с подносом, и Мэри взяла у него стакан бурбона почти не глядя. Рука нашла его сама, пока глаза были заняты другим. Она отошла к стене, встала в тени, прислонилась плечом к тёмному дереву. Жилет потёртый, мягкий, уже принявший форму тела. На нём — едва заметная царапина у левого плеча, оставленная где-то в дороге. Ботинки разношенные, со сбитыми носами, но ухоженные — она следит за вещами, которые носит. Всё это пахнет дорогой, опасной скоростью и табаком из придорожных кафе. Всё то же, что в Польше: та же одежда, тот же вес на плечах, только тогда это была броня, а теперь — словно вторая кожа. Она не переодевалась по дороге сюда, хотя могла бы. Ей казалось важным приехать именно так. Почему? Она не объясняла себе, просто знала. Ирэн пела негромко, в пол-оборота к залу, будто не для всех, а для кого-то одного в первом ряду. Свет на сцене был тёплый, маслянистый, он ложился на её плечи и стекал по чёрному платью вниз. Мэри пила бурбон маленькими глотками, смотрела на неё и думала о том, что злиться по-прежнему не получается. Она пробовала всю дорогу сюда: перебирала варианты, примеряла разные версии злости — более или менее справедливые, — и ни одна не работала. Злость была бы удобнее всего. Она даёт расстояние. Она объясняет всё, что нужно объяснить. Она не оставляет тебя стоять у тёмной стены в чужом баре и чувствовать в груди что-то тёплое и плотное. Что-то, что горит долго и без дыма и ни у кого не спрашивает разрешения. В зале было тихо — пахло той особенной тишиной, когда слушают не дыхание соседа, а паузы между нотами. Где-то сзади звякнул стакан, но никто не обернулся. Между куплетами, в паузе, пока пианист нащупывал следующий такт, Ирэн открыла глаза и посмотрела прямо туда, где стояла Мэри. Без поиска, без паузы, будто она знала все три минуты, что пела с закрытыми глазами, что Мэри стоит именно там, в темноте у стены. И от этого у Мэри что-то сжалось под рёбрами. То самое, что не давало злиться всю дорогу сюда. Красные губы тронула быстрая, как вспышка, тень улыбки. Эта улыбка была не для зала и не для выступления — только для неё. И это было почти несправедливо. Даже отсюда, через весь зал, в полутьме, она умела достать точно в то место под рёбрами, которое Мэри считала защищённым. Мэри подняла стакан. Молча. Чуть наклонила его. Ирэн отвела взгляд и допела до конца.