Below zero

Сколько они здесь просидели? День? Два? Или, может, целую вечность, затянутую в бесконечную ночь снежной бури. Время утратило смысл, растворившись в вое ветра и безжалостной белизне вокруг. Их убежище, собранное из искореженных обломков дирижабля, было их новым миром. Достаточно дерьмовым, если быть честными. Молчание между ними стало привычным. Тяжелым, давящим, оно лишь изредка нарушалось шумом метели или их собственным хриплым дыханием. Слова не шли, да и что им говорить друг другу? Катара, прислонившись к холодному металлическому борту, развернула найденную в обломках промасленную ткань. Внутри лежали несколько сухарей и кусок вяленого мяса, жалкие крохи, но в их ситуации они стоили целое состояние. Она начала есть, сосредоточенно пережевывая жесткое мясо. Азула, прикованная к снегу сломанной ногой и сотрясением мозга, молча наблюдала за ней. В её золотых глазах не было ни зависти, ни мольбы, только пустое, напряженное ожидание. Голод скручивал её желудок в тугой узел, но Азула не издавала ни звука. Катара заметила этот взгляд. Она не собиралась делиться сразу. Часть её хотела просто съесть всё самой, наслаждаясь своей маленькой властью. Другая же, более извращенная часть, хотела поиздеваться. Вывести Азулу из себя. Заставить её сломаться и попросить. Пусть её гордость, эта проклятая черта, которая их обеих привела сюда, будет раздавлена первой. — Голодна, принцесса? — наконец нарушила тишину Катара, её голос был хриплым и резким от неиспользования. Она откусила кусок вяленого мяса, нарочито громко жуя. Азула лишь медленно моргнула. Ни слова. Только напряженная челюсть и голодный блеск в глазах. Она терпела. Когда Катара поднесла к губам очередной кусок мяса, Азула попыталась открыть рот, чтобы что-то сказать, но тут же почувствовала острую боль. Её избитое лицо, казалось, восстало против любого движения. Катара заметила это. На мгновение в её взгляде мелькнуло что-то похожее на фырканье. Её взгляд скользнул по разбитой челюсти Азулы, по кровавым следам на щеках. Было ли тут чувство вины? Может быть, лишь на миг. Чувство, что она зашла слишком далеко, что её месть перешла черту. Но затем этот проблеск сочувствия, или что там это было, погас. Она лишь раздражённо потёрла переносицу. А после с раздраженным вздохом Катара бросила Азуле остатки мяса и пару сухарей. Небрежно, почти с презрением. Азула поймала брошенное. Она съела, не брезгуя, жадно, но без суеты, словно это была лишь очередная порция. В её золотых глазах, когда она поднимала взгляд на Катару, мелькал вызов. Она приняла подачку, но не поклонилась. Катара же продолжала наблюдать за Азулой. Её пустой, безразличный взгляд скользил по принцессе, изучая каждую деталь: бледность кожи, дрожь от холода, судорожные движения губ, которые пытались скрыть обезвоживание. Эти взгляды были лишены прежней ярости, в них не было ни следа мести. Только какая-то отстраненная оценка. Казалось, Катара изучала не врага, а выжившую, такую же, как и она сама. — Молчишь? — голос Катары прозвучал неожиданно громко, перекрывая вой ветра. — Неужели язык отморозила? Впервые за всё время Азула ответила. Её голос, хриплый и слабый, был полон той самой ядовитой нотой, которую Катара хорошо знала. — К твоему сожалению, нет. — прошипел девушка. Не ответив, Катара вдруг начала раздеваться. Медленно, методично, как будто снимая слой за слоем не одежды, а какую-то защитную броню. Азула слегка поморщилась. Поначалу она не поняла, зачем Катара это делает, но когда та повернулась спиной, осознание пришло мгновенно. Прямо под лопаткой, торчал кусок металла. Тонкая, блестящая пластина с зазубренным краем, ушедшая глубоко в плоть. Кожа вокруг была синей от холода и багровой от трения, как будто кусок обшивки был вдавлен туда при падении. Катара была худой, виднелись острые плечи и ребра, сжатые в постоянном напряжении. Девушка, не обращая внимания на Азулу, достала инструменты, или, скорее, их подобие. Несколько обломков металла, кусок зеркала, тряпки. Она села перед осколком, чтобы видеть свою спину. Её пальцы, дрожащие от усталости и холода, едва доставали до раны. Осколок был слишком глубоко, а угол, под которым ей приходилось держать руку, не позволял приложить нужную силу. Каждый раз, когда она пыталась подцепить край металла, боль в ребрах пронзала её, заставляя отступить. Азула смотрела на это с ужасом, который медленно сменялся чем-то другим, смесью отвращения и тревожного страха. Напряженные мышцы спины Катары выгибались, под кожей проступали вены. Пот, холодный и липкий, стекал по её бледным, исхудавшим бокам, в то время как воздух вокруг был настолько ледяным, что казалось, каждый выдох превращается в иней. Это было ненормально. Какая-то дикая, первобытная борьба с собственной плотью, с этой проклятой железякой, которая словно вросла в неё. Картина была настолько чудовищной, что мозг Азулы отказывался её полностью принимать. После очередной, особенно отчаянной попытки, когда Катара, кажется, почти достала осколок, но тот лишь глубже вонзился, из неё вырвался обрывистый крик. Он был полон такой боли, что казалось, сам металл вокруг застонал в ответ. Крик разорвал тишину убежища, превратившись в жуткое эхо. — Ради Агни, перестань! — Голос Азулы вырвался неожиданно, в нём звучала настоящая мольба. — Ты тупая? Не видишь, что калечишься так ещё больше? Катара дернулась, как от удара. Она резко выпрямилась, развернувшись к Азуле. В глазах, затуманенных болью и отчаянием, горела нечеловеческая ярость. — Закрой свой рот! — её голос был не просто резким, а гортанным, словно продираясь через собственный крик. — Разве ты не наслаждаешься видом? Катара тяжело дышала, её грудь вздымалась, каждый вдох отдавался тупой, ноющей болью. Она снова уткнулась лбом в холодный, гладкий металл обшивки, ощущая, как пальцы, дрожащие от напряжения, снова тянутся к ране. Полуголая, измученная, покрытая потом и кровью, она сидела в этом ледяном плену вместе с Азулой. Дерьмо. Этот проклятый осколок, эта боль, эта чёртова сука — всё это казалось такой же частью её нынешней реальности, как и снег снаружи. Взгляд Азулы метнулся к небольшой кучке вещей, которые Катара в спешке собрала из обломков. Среди них была приземистая бутылка вина, чудом уцелевшая и почти замерзшая, моток грязных бинтов, пара солдатских игл и кусок тонкой проволоки, который Катара, очевидно, собиралась использовать вместо ниток. Катара, полуголая, с изможденными ребрами, заметными под тонкой кожей, сидела, сгорбившись, её спина была обращена к Азуле. По телу Катары бежала крупная дрожь, не только от пронизывающего воздуха, но и от напряжения. Пот, смешиваясь с грязью, стекал по её позвоночнику, подчеркивая каждый рельеф мышц, измотанных отчаянными попытками. Картина была настолько жалкой и дикой, что Азула, несмотря на свои собственные раны, задумывалась о том, что Катаре куда хуже. — Давай так, — голос принцессы, хриплый и слабый, звучал необычно ровно для человека в её состоянии. Она говорила медленно, обдумывая каждое слово, её взгляд был прикован к беспомощной спине Катары. — Ты излечишь мое лицо. А я вытащу эту… хрень из тебя. Катара устало засмеялась. Звук был хриплым, безрадостным и больше походил на карканье вьюги. Она даже не повернулась к Азуле, продолжая смотреть на свое дрожащее отражение в куске разбитого зеркала. Её полуобнаженное тело покрывала гусиная кожа. — У тебя нога сломана, Азула, — произнесла Катара, сквозь зубы. — Ты еле дышишь. А ты просишь исправить твою морду? Азула фыркнула. Это был жалкий, прерывистый звук, но в нём все еще слышалась её привычная насмешка. Её золотые глаза, несмотря на припухлости, горели колкостью. — Нога это второй пункт нашего догвора. — Она замолчала и её взгляд метнулся к набору Катары. — Две услуги на одну? — девушка подняла голову, наконец, повернувшись к Азуле. В её глазах, покрасневших от боли и усталости, мелькнула новая волна недовольства. Её взгляд с вызовом встретился с холодным, расчетливым блеском в золотых глазах принцессы. — Звучит как полная хрень. — Тебе сейчас явно хуже, — холодно парировала Азула, её слова резали воздух, как лезвие. Её взгляд не дрогнул, изучая каждую линию тела Катары, каждое движение мышц. — Моё лицо и нога не убьют меня. Твой осколок очень даже может. К тому же, если ты умрёшь, ты не увидишь моей смерти. Зато я твою да. Считай, что я победила, в таком случае. Они препирались. Их голоса были хриплыми, каждое слово давалось с трудом, но их спор был таким же острым и ядовитым, как и любая их прошлая битва. Полуголая Катара сидела напротив принцессы, прикованной к земле, и между ними, в этом крохотном ледяном аду, шла битва за контроль ситуации. Их взгляды скрещивались, пытаясь подавить волю друг друга. Катара смотрела на нее. Её взгляд скользнул по безжизненному металлу вокруг, по ледяной крошке, по собственным дрожащим рукам. Она знала, что Азула права. Осколок в спине был медленной смертью. Принцесса была слаба, но её руки были целы, а её хладнокровная, почти клиническая точность, пусть и в обычных условиях направленная на уничтожение, могла быть их единственным шансом. — Ладно, — выдохнула Катара, её плечи опустились. Слова дались ей с трудом. — Но если ты меня покалечишь… — Если я тебя покалечу, — перебила Азула с кривой усмешкой, которая едва не стоила ей боли в разбитой челюсти, — То умрем здесь вдвоем. А это, как я помню, было твоей первостепенной целью. Так что не переживай. Ты и так, и так, будешь в плюсе. Азула, с усилием, медленно подтянула свое изувеченное тело к спине Катары. Каждый сантиметр этого движения отдавался дикой болью в сломанной ноге, но она стискивала зубы, сосредоточенная на предстоящей задаче. Её руки, бледные и тонкие, дрожали. Они были созданы для магии огня, а не для работы с чужой плотью. Она не медик. Никогда не была. Её взгляд метнулся к бутылке вина. Прежде чем Катара успела что-либо сказать, Азула схватила её, сделала несколько больших, жадных глотков. Ледяная жидкость обожгла горло, но принесла с собой легкое онемение, притупляя дрожь. Катара тут же выхватила бутылку из её рук. — Какого хрена?! — шипела она, её тело напряглось, предчувствуя боль. — Это чтобы унять мандраж, — отрезала Азула. Она проигнорировала злость Катары, сосредоточившись на ране. Её пальцы, чужие и холодные, коснулись края осколка. Металл был вросшим, грязным. Азула крепко схватилась за зазубренный край. Она начала тянуть. Медленно, мучительно. Каждый миллиметр движения был борьбой с плотью и нервами Катары. Из раны тут же потекла кровь, смешиваясь с грязью и потом. Катара стиснула зубы, её тело выгнулось дугой. Она закричала так, что Азуле показалось, что у неё заложило уши. — Сука! — прохрипела она, едва не задыхаясь. — Да ты специально делаешь это так медленно! Эти слова вывели Азулу из себя. Ярость, подавленная болью и страхом, вспыхнула. Она пыталась быть аккуратнее, черт возьми, пыталась сделать всё правильно, а эта дикарка смеет её обвинять! Вся её попытка быть точной, контролировать процесс, рухнула. — Заткнись! — рявкнула Азула. Одним резким, неистовым движением она вырвала осколок. Раздался влажный, хрустящий звук, и Катара закричала снова, её тело согнулось. Осколок с лязгом упал на снег, забрызганный кровью. Из раны хлынул фонтан темной, густой жидкости, смешиваясь с холодной влагой и потом. Мясо вокруг разорвалось, открывая неприглядную картину внутренностей. Кровь хлестала, окрашивая кожу Катары в темно-красный цвет. Азула на мгновение замерла, её собственное дыхание перехватило. Это было хуже, чем она ожидала. Слишком глубоко. Слишком много крови. Она не медик. Ничего из того, что она умела, не могло остановить это. Но инстинкт, тот самый, что позволял ей оценивать поле боя, подсказал. Азула быстро схватила моток грязных бинтов. Её пальцы, все еще дрожащие, но теперь от резкого прилива адреналина, начали перетягивать рану. Она наложила бинты грубо, туго, не заботясь о стерильности или чистоте. Её руки были в крови Катары, но она не обращала на это внимания. — Вот так... — выдохнула Азула, прижимая ладонь к повязке. Она наблюдала за Катарой, за тем, как её тело сотрясалось от шока и боли. Рана пульсировала, кровь медленно просачивалась сквозь бинты. Азула взяла одну из солдатских игл и кусок проволоки. Её взгляд был напряженным, клинически сосредоточенным. Ей нужно было зашить. Сейчас. Пока Катара не истекла кровью прямо у неё на глазах. И пока она сама не замерзла до смерти после этого. Кровь продолжала литься, заливая руки Азулы и грязные бинты. Катара, согнувшись пополам, задыхалась от боли, её крики едва не заглушали вой ветра. — Промой рану! — визжала она, слова были обрывками, едва продираясь сквозь спазмы. — Идиотка! Азула, сжав зубы, пыталась игнорировать не только боль в челюсти, но и новые оскорбления от Катары. Сняв испорченные, промокшие насквозь бинты, Азула вновь увидела, насколько ужасной была рана. Глубокая, рваная, с багровыми, кровоточащими краями. Азула взяла бутылку, наполненную остатками вина, и, превозмогая стон Катары, начала промывать рану. Ледяное вино обожгло открытую плоть, заставляя девушку снова вздрогнуть и вскрикнуть. Азула почувствовала, как боль пронзила её собственную голову от напряжения, но продолжала грубо очищать рану, вымывая кровь, грязь и остатки бинтов. Это не был деликатный уход, а скорее необходимая, хоть и жестокая, процедура, чтобы хоть как-то остановить кровотечение. Катара, пошатнувшись, едва не упала вперед. Её тело, ослабленное болью и шоком, вдруг подалось, теряя равновесие. Азула, действуя инстинктивно, подхватила её за талию. Холодное, обнаженное тело Катары, покрытое потом и кровью, оказалось неожиданно хрупким под её рукой. Катара тут же дернулась, как от ожога, её глаза, мутные от бреда, расфокусированно смотрели в никуда. Она почти не осознавала, кто к ней прикасается, и почему. Слова путались, превращаясь в неразборчивый бормотание. — Он... он мертв, — бормотала Катара, её голова моталась из стороны в сторону. — Она... эта... убила... убила Аанга. Её слова были обрывками кошмара, эхом преследующего её горя. В её затуманенном сознании Азула могла быть кем угодно: монстром, призраком, частью того ужаса, что преследовал её два года. Но не тем, кто сейчас держит её и мягко укладывает на живот. Азула не обращала внимания на её бред. Её взгляд был прикован к собственным рукам, которые судорожно пытались продеть тонкую, грязную проволоку в ушко солдатской иглы. Пальцы, бледные и скованные холодом, не слушались. Кровь Катары, липкая и теплая, смешалась с грязью на её коже, но это уже не имело значения. Ей не нравилось это. Не нравилась её беспомощность, не нравилась эта ситуация. И Катара… Как бы ей ни хотелось задушить эту девушку прямо здесь, в этой ледяной пустоши, прямо сейчас она была нужна ей. Живая. Это было глупо отрицать. И, как ни странно, этого не было никакого смысла стыдиться. Это была прагматика. Жестокая, но необходимая. Катара лежала без сознания долго. Возможно прошли часы. Азула тем временем сидела рядом, запрокинув голову, и жадно прикладывалась к бутылке вина. Она была явно пьяна — от шока, от алкоголя, от осознания того, что только что делала. Её глаза стеклянно блестели в полумраке, слова, которые она изредка бормотала себе под нос, были неразборчивы. Она впервые была в таком состоянии. Чувство странное и скорее даже неприятное, отсутствие контроля пугало её. Все действия Азулы были на автомате. Она зашила рану, грубо, но крепко. Зачем-то она еще раз перевязала её грязными бинтами, а потом, с усилием, натянула на ослабленную Катару её одежду, которая хоть немного защищала от холода. Она не знала, жива ли Катара. Просто делала то, что, казалось, нужно. Прошло еще несколько часов, прежде чем Катара медленно открыла глаза. Голова гудела, тело ныло, но боль в спине стала глуше, терпимее. Она в шоке уставилась в потолок их убежища. Она пережила это. Пережила "лечение" Азулы. С усилием, морщась от боли в боку, Катара приподнялась на локтях. Каждый мускул кричал, но осколка больше не было. Рана была туго перевязана, а её одежда кое-как надета обратно. — Неужели ты... — Голос Катары был хриплым, она сглотнула. Азула, пьяная и оттого смелая, фыркнула, её золотые глаза сфокусировались на Катаре с трудом. Заметно было, что её язык заплетался. — Почему ты... — начала Азула, её слова немного сбились. — Почему ты не... не используешь свою эту... магию исцеления хотя бы на себе? У тебя же есть. Катара бросила на нее тяжелый взгляд, который, впрочем, не достиг пьяного сознания Азулы. — Я не дотягиваюсь до своей спины, — ответила Катара, её голос был усталым, но спокойным. — А... ребра? — Азула хихикнула, прикладываясь к бутылке. — Или ты настолько... Ммм.. что не можешь... вылечить пару треснутых костей? Катара нахмурилась, её губы сжались в тонкую линию. — Я не хочу использовать эту магию, и не использую, — отрезала она, чувствуя, как злость снова поднимается в груди. — Это не твое дело. Азула подняла брови, её пьяное лицо исказила гримаса обиды. — Потрясающая благодарность. — фыркнула принцесса, отворачиваясь и снова прикладываясь к бутылке. Азула, всё ещё пьяная, снова начала нести бред. Её голос был хриплым, слова заплетались, но яд в них оставался прежним. Она сидела, прислонившись к холодному металлу, бутылка вина болталась в её руке, словно продолжение её слабеющей воли. — Вся эта хрень твоя со спиной... — сделала паузу, она смотрела на Катару с расплывчатой, пьяной ухмылкой, которая не могла скрыть боли в лице. — Напомнила мне об Аанге. Я же его так... вроде подстрелила? Плохо помню, правда... Была такая... голубая вспышка, кажется. Слова ударили Катарy сильнее любого осколка в теле. Горячая волна злости, смешанная с жгучей болью утраты, поднялась из самой глубины её души. Слезы, которые она так долго сдерживала, застилали глаза, но не от жалости, от отвращения и бессилия. Она не могла этого терпеть. Не могла слышать его имя из этих уст, да еще с такой беззаботной, пьяной насмешкой, словно это была просто детская игра. Катара, собрав всю оставшуюся силу, с размаху дала Азуле пощёчину. Звук был глухим, влажным, эхом прокатился по тесному убежищу. На лице Азулы мгновенно расцвел багровый отпечаток ладони Катары, контрастируя с бледной, окровавленной кожей. Лицо принцессы, и без того изувеченное, теперь пронзила новая, острая боль. Азула отшатнулась, прижимая грязную, окровавленную руку к горящей щеке. Она зашипела сквозь стиснутые зубы, но в её глазах, помимо боли, мелькнула усталость. Катара тяжело дышала, её грудь вздымалась, каждый вдох отдавался тупой, ноющей болью под грудью. Слезы текли по её щекам, смешиваясь с потом и грязью, но гнев в её глазах не угасал. — Закрой свой рот! — прохрипела Катара, её голос был прерывистым от рыданий, но неистовым. — Никогда… Никогда не говори об Аанге! Азула, покачиваясь, медленно опустила руку от лица. Взгляд её глаз, немного прояснившийся от удара, обратился к Катаре. Пьяная смелость не покинула её до конца, но в нем теперь читалось и что-то ещё, уязвимость, которую она так отчаянно пыталась скрыть. — Но ты... — прошептала Азула, её голос был тихим, почти детским — ты обещала меня исцелить... А если ты не исцеляешь... То как... Катара вздрогнула. Она резко прижала руку к груди, её пальцы дрожали. — Ну, прости, — голос Азулы вдруг стал удивительно мягким, почти потерянным. Она снова приложилась к бутылке, будто пытаясь заглушить собственные слова. — Я не знаю, зачем это сказала. Эти слова, не свойственные Азуле, вывели Катарy из себя ещё сильнее. "Прости"? Это извинение было так же фальшиво, как и всё, что принцесса когда-либо говорила. Катара знала, что это не искренне. Азула извинялась только потому, что ей было выгодно. Потому, что ей нужно было, чтобы её исцелили. Катара вспомнила, как два года назад она отказалась от целительства. От той самой силы, которая могла бы спасти Аанга, но не сделала этого. Она позволяла себе использовать магию только на Аппе, на верном зубре, который был ей как семья. Людей же она лечила как врач, с холодной точностью, без лишних эмоций, с осознанием всей ответственности. Скальпель, бинт, спирт. Не как маг, который может просто "исправить" всё одним взмахом руки. «Ладно», — подумала Катара, её взгляд стал жёстким. — «Я вылечу тебя. Но не исцелю». Исцеление — это слишком легко. Слишком быстро. Азула должна почувствовать, каково это страдать, каково это нуждаться. Она должна запомнить эту боль, эту слабость, которую она так презирала. — Хорошо, — сказала Катара, её голос был ровным. — Я помогу тебе. Но не жди чуда.