Below zero

Азула молча и послушно сидела перед Катарой. Её тело всё ещё ломило, лицо болело так, что каждый вдох отдавался пульсирующей болью. Её злила вся эта затяжная игра Катары в "настоящего врача", эта демонстрация "нежелания" использовать магию. Но, стиснув зубы, она признала: если это единственный способ выбраться отсюда живыми, пусть играет. Главное, чтобы это помогло. Катара наклонилась, её взгляд, строгий и внимательный, скользнул по лицу Азулы. Она осматривала повреждения: глубокие порезы, синяки, рассечённую бровь. Её пальцы, не грубо, но и не мягко, касались кожи Азулы, ощупывая скулы, губы, лоб. Это было отстранённо, как будто Катара осматривала не живого человека, а сломанный механизм. Азула смотрела прямо на неё. Было неприятно и странно. Обычно её лицо касались служанки, убирая волосы и макияж, или врачи, оценивая степень травм. Но это было другое. Это было открыто, жёстко, почти по-хозяйски. И исходило это от человека, который желал ей смерти. — Можно аккуратнее? — наконец спросила Азула, её голос был едва слышен. Катара подняла взгляд. В нём промелькнула тень веселья, что-то злорадное. Она явно наслаждалась этой ситуацией, этой властью. — Аккуратнее? — повторила Катара, в её голосе звучала насмешка. — Ты хочешь, чтобы я была аккуратнее, когда зашиваю этот глубокий порез у тебя на лице? Шрам останется, Азула. Причём уродливый. Вы с Зуко станете похожи ещё больше. Азула закатила глаза, её губы скривились в гримасе отвращения. — Мы вообще не похожи, — прошипела она, и в её голосе проскользнула привычная язвительность. — Меня вообще волнует моя внешность куда меньше, чем твоё стремление оставить меня уродиной. Несмотря на слова, Азулу, казалось, мало волновала её внешность. Её интересовало другое, как Катара будет действовать дальше. И что за цену она потребует взамен этой "услуги", потому что очевидно, что осколок был для неё недостаточным. Катара, тем временем, уже приготовила иглу с проволкой. Она зашивала глубокий порез на щеке Азулы. Её движения были неожиданно точными и аккуратными. Несмотря на боль в спине, она действовала методично, каждый стежок был выверен, нить натянута ровно. Катара сначала устроилась рядом. Близко, но не так, чтобы давить, сидела боком, колени согнуты, игла и проволка лежали на ладони, пасть иглы ловко ловила слабый свет. Её дыхание было ровным, глаза сжались в узкую концентрацию: нужно было видеть малейшую складку кожи, угол раны, направление натяжения нитки. Азуле было неловко сидеть так близко, чувствовать чужой взгляд на шее и щеке, но она молчала и не отдергивалась. Катара прикоснулась к её подбородку, подняла голову чуть выше, чтобы лучше открыть линию раны. Её пальцы были холодные и очень уверенные. Сначала она делала осторожные, короткие стежки, прислушиваясь к тяжёлому дыханию Азулы, к скрипу ветра за щелями укрытия. Проволка в её руках мерцала; каждый стежок был выверен, ровен, как будто она выстраивала заново ткань, удерживавшую лицо от расползания. Потом Катара сдвинулась ближе, так, чтобы её ногам было удобнее опереться, и осторожно пересела на бёдра Азулы. Это дало ей лучший угол: спина Азулы упиралась в холодный борт убежища, подбородок был стабильнее, а линия пореза лежала как раз под прямым обзором. Контакт был явным, тепло от тела Азулы проходило через ткань, соприкосновение бёдер поддерживало Катару, помогало ей удерживать руку. Она не отстранилась и в этом была и необходимость, и контроль. Положение уменьшило дрожь руки, сделало движения точнее, но значительно усилило напряжение между ними: близость была невозможна без конфликта. — Посвети огнём, — тихо попросила Катара, не отрывая рук от лица. Её голос был ровным; это было не потребование, а нужда, маленький, практичный приказ. Азула на мгновение замерла. Потом сосредоточилась: несмотря на ломоту в теле, несмотря на распухшее лицо, она собралась. Из её ладони вышел сначала тусклый голубой отблеск, потом маленькое синее пламя, не больше спички, но ровное. Свет от него дрожал и отбрасывал резкие тени: проволка казалась ярче, края раны контрастнее. Запах горения был едва различим, сухой, металлический привкус в воздухе. Катара сдержанно кивнула и приблизила зеркало‑осколок так, чтобы огонь играючи подсвечивал линию шрама. При свете маленького пламени каждый стежок становился видимым до мельчайшего узелка: проволка скользила через кожу, игла входила и выходила, нить натягивалась ровно. В тишине слышны были только щелчки металла и тяжёлое дыхание Азулы, а в шевелении пламени маленькая, но постоянная уверенность. Когда Катара оттянивала кожу для следующего стежка, ощущение близости усиливалось: подбородок Азулы едва коснулся её плеча, их тела были связаны не только болью, но и этим почти рутинным действием. Азула смотрела на Катару, на чёткие, методичные движения, и в слабом свечении пламени её глаза казались не такими жесткими, а сама девушка, отнюдь не нежно, прошивала и подтягивала нить дальше, один стежок за другим. Катара, всё ещё сидя на бёдрах Азулы, при свете маленького, устойчивого огонька, который та держала в ладони, снова язвила, не отрывая взгляда от работы. Её пальцы, освещённые неровным светом, двигались над лицом принцессы, доводя стежки до идеальной точности. — Ухажеров у тебя явно станет меньше, — протянула Катара, её голос был ровным, но в нём чувствовалась сталь. — Если они у тебя вообще были. Азула не ответила. Её ладонь с огнём не дрогнула, хотя слова Катары резанули. Она лишь едва заметно сжала губы, вспомнив целую вереницу кандидатов, которые претендовали на её ложе. Лорды, генералы, наследники знатных родов… Было бы славно, если бы лорд Хоэн, этот старый, усатый ублюдок, увидев её новое "украшение", навсегда отказался от идеи женитьбы. Её взгляд, невольно, скользнул по лицу Катары, столь близко, что можно было рассмотреть каждый сантиметр. Катара же, сосредоточенная на своей работе, в глубине души подмечала, что, несмотря на эти слова, она понимает: сильно хуже лицо Азулы это не сделает. Такие аристократичные черты, такая надменная красота, их не испортить таким пустяком, как шрам. Хотя, конечно, ирония заключалась в том, что этот шрам будет напоминать Азуле о её поражении, о слабости, которую она так ненавидела. А для Катары это было то, что нужно. Закончив последний стежок, Катара аккуратно прижала нитку и оборвала её. Её взгляд, отражающий отблески пламени, встретился со взглядом Азулы. — Готово, — сказала она, её голос звучал уже не так язвительно, а скорее устало. Затем, с тихим, почти незаметным движением, она осторожно оттолкнулась от бёдер Азулы. Её движения были плавными, несмотря на собственную боль и усталость. Она вернулась на прежнее место на снегу, сохраняя небольшую дистанцию. Когда Катара устроилась, рука Азулы, которая держала маленький огонь, медленно опустилась, гася пламя. Азула осторожно взяла осколок зеркала, найденный среди обломков. Его поверхность была неровной, грязной, и изображение в нём искажалось. В этом мутном отражении она увидела свое лицо: опухшее, с запекшейся кровью, грязью, и теперь с новым швом, пересекающим щеку. Только что зашитый порез выглядел безобразно, уже предвещая уродливый шрам. Её золотые глаза, обычно полные льдистой уверенности, казались утомленными и потухшими. Она также подметила свои волосы. Длинные, чёрные, когда-то безупречно уложенные в сложную причёску, теперь они были сбиты в колтуны, слиплись от грязи и пота, торчали во все стороны. Азула аккуратно, почти с отвращением, попыталась собрать их. Её пальцы, привыкшие управлять пламенем, оказались абсолютно неуклюжими в обращении с прядями. Они путались, скользили, не желая поддаваться. Горькая правда была в том, что она никогда не делала этого сама. Всегда были служанки, которые заботливо расчёсывали, укладывали, заплетали. Она понятия не имела, как собрать свои собственные волосы, как удержать их в одной руке, чтобы закрепить другой. Это раздражало её до зубовного скрежета, до боли в разбитой челюсти. Неспособность выполнить такое простое, обыденное действие лишь подчеркивала её нынешнюю беспомощность. Кое-как, неряшливо, Азула сумела собрать лишь несколько прядей, закрутив их в подобие узла, но большая часть волос так и осталась неприбранной, дико торчащей вокруг головы. Катара, заметив эти неловкие, почти отчаянные движения, едва заметно нахмурилась. Её взгляд, пустой и отстранённый, скользнул по фигуре Азулы, задерживаясь на её спутанных волосах. "Какие красивые у неё длинные чёрные волосы, — пронеслось в голове Катары, — и какая беспомощная хозяйка. Уморительно." Ирония была горькой, как вкус вина во рту. Азула поймала её взгляд, прямой, изучающий, полный какой-то странной, невысказанной мысли. — Что? — спросила принцесса, её голос был резким, в нём читалось раздражение от собственной неуклюжести и от чужого пристального внимания. Катара лишь отрицательно покачала головой. Её взгляд, привыкший оценивать врага, теперь скользнул по лицу Азулы, отмечая новый шрам. Затем, с необычайным для неё спокойствием, словно вся прошлая ярость улетучилась, она спросила: — Ты не умеешь причесываться? Азула едва не захлебнулась от возмущения. Этот вопрос, заданный таким тоном, в такой ситуации, казался ей верхом унижения. Её лицо, всё ещё ноющее от боли, вспыхнуло. Она недовольно пробубнела что-то про слуг, про то, что ей никогда не приходилось делать такое самой. Ещё этот жест, попытка пригладить волосы, лишь подчеркнул её беспомощность. Катара хотела спросить Азулу про их с Зуко мать. Уточнить, учила ли она её заботиться о себе, собирать волосы. Но в тот же миг она осеклась. Эта мысль была слишком резкой, слишком болезненной. Если бы она задала такой вопрос Азуле, это могло бы вызвать взрыв. Для Азулы, как и для Катары, воспоминания о матери были минным полем. Катара бы убила её, если бы Азула заговорила об этом. Поэтому она решила, что задавать подобный вопрос Азуле точно также странно и излишне. Вдруг Катара начала одеваться, натягивая на себя несколько слоев одежды. Каждый раз, когда она двигалась, её лицо искажалось от боли в спине, но она стискивала зубы, не показывая своих страданий. Азула, наблюдая за этим, снова испуганно посмотрела на неё. Её золотые глаза, в которых ещё недавно плясала надменность, теперь были полны тревоги. — Куда ты собралась? — спросила она, в её голосе прозвучала подавленность. Катара, натягивая последний слой одежды, повернулась к ней. Её лицо было бледным, но в глазах горела решимость. — Мы не можем сидеть тут вечность, — сказала Катара, её голос был спокойным и решительным. — Нужно что-то делать. Она указала на выход, на пелену снега, которая всё ещё неистовствовала за пределами их убежища. — Я выйду. Осмотрюсь. Может, найду припасов. А ещё… — Катара кивнула на сломанную ногу Азулы. — Нужно найти что-то для фиксации. Чтобы вправить её и закрепить. Азула заозиралась по сторонам, её взгляд метался между Каторой и выходом. Она тоже хотела пойти, хоть и понимала, что не может. Каждая попытка пошевелиться отзывалась дикой болью в сломанной конечности. Но главной причиной её беспокойства был не собственный дискомфорт, а страх. Азула боялась, что Катара уйдёт и не вернётся. Что это была её месть: дать надежду на спасение, зашить рану, а потом вот так вот её отнять, оставив одну умирать в этой ледяной ловушке. Она слегка подползла к выходу, насколько позволяла ей травма, и осторожно выглянула наружу. Белая, бескрайняя стена снега и воющего ветра встретила её взглядом. Затем она повернулась к Катаре, её золотые глаза были полны непривычной растерянности. — Ты надолго? — спросила Азула, и этот вопрос прозвучал почти по-детски, так несвойственно её обычному высокомерию. Катара удивилась такому поведению. Холодная, чуть ли не безразличная усмешка тронула её губы. Она ничего не ответила. Просто повернулась и, не оглядываясь, вышла в непроглядную пургу, оставив Азулу одну в полумраке обломков, наедине с её страхами. Катара брела во многом на ощупь. Слепящая белизна бури поглощала горизонт, а пронизывающий ветер выл в ушах, заглушая все прочие звуки. Каждый шаг был погружением в рыхлую, непослушную массу снега, а ледяные кристаллы кололи открытые участки кожи, делая невидимость почти осязаемой. Большинство частей разрушенного дирижабля уже замел снег, превратив знакомые очертания в бесформенные сугробы, таящие под собой острые обломки и провалы. Поэтому Катара шла аккуратно и медленно, стараясь хотя бы ногами нащупать под снегом твёрдую поверхность, чтобы не угодить в ловушку или не сломать себе ногу. Наконец, она смогла остаться одна. Без Азулы. Это был момент почти блаженного одиночества, редкая передышка от гнетущего присутствия. Общество с человеком, да ещё и таким человеком, в таком маленьком, замкнутом пространстве было сущим адом. Каждый вдох Азулы, каждый шорох её движения, даже само её дыхание рядом — всё это было невыносимо и раздражающе. Пурга, со всей своей беспощадной мощью, теперь даже не пугала её так сильно, как мысль о возвращении в тесное убежище. Они не могли даже лечь так, чтобы не прикасаться друг к другу. Чувство чужого, враждебного тепла рядом, постоянное осознание того, что ненавистная принцесса находится в пределах вытянутой руки, было психологической пыткой. А в туалет они ходили прямо у входа, в нескольких шагах от общего убежища, что доводило ощущение унижения до предела. И если Азула могла просто закрыть глаза и не смотреть на Катару, отворачиваясь с напускным безразличием, то Катаре приходилось постоянно бороться с гордостью Азулы. Каждый раз ей нужно было вытаскивать её из убежища, цепляясь за её локти, и затем стоять на ветру, ожидая, пока принцесса закончит свои дела, испытывая при этом жгучую смесь раздражения и отвращения. Впервые за долгое время, пока ноги несли её сквозь снежную завесу, Катара смогла позволить себе отвлечься. Впервые она смогла подумать о Сокке, о том, жив ли их отец. Мысли о Южном Храме Воздуха пронеслись в её сознании — пустое, но ставшее родным место, которое казалось теперь таким далёким. А также об Аппе. Вернулся ли он в храм, к своим? В порядке ли он? Считают ли её погибшей? Считают ли погибшей принцессу? Было так много вопросов, таких важных и таких болезненных, но все они остались без ответа, погребённые под снежной бурей. Одновременно с этими мыслями, её руки и ноги продолжали работать, нащупывая под снегом. Она находила разные вещи, собирая их в кучу, чтобы потом перенести. Нашла она и то, что послужило основой для шины для Азулы: две длинные, ровные доски, обломок обшивки, видимо, (хоть она и не было уверена, так как ничего не понимала в дирижаблях) напоминающий по форме пластину, и несколько ремней, которые она ловко связала вместе. Но это было не всё. Ей повезло найти пару целых, хоть и грязных, кожаных сумок. Одна была средней величины, другая совсем маленькая, почти клатч. Большая сумка была порвана сбоку, но Катара, используя найденную иглу и обрывок крепкой нити, кое-как зашила её. Неровные стежки, конечно, но сумка теперь держалась. В неё она сложила найденные доски, ремни и кусок холста, который мог послужить подкладкой для раны. В маленькую сумочку она положила несколько сухарей и кусок вяленого мяса, скудные, но бесценные припасы. Наплечный ремень сумки был прочным, но слишком коротким. Катара, вспомнив, чему её учила Прапра, нашла ещё один длинный, прочный ремень от дирижабля, скрепила его с первым, чтобы сумка не давила так сильно. Теперь у неё была вместительная сумка, которую можно было носить через плечо. Наконец, когда Катара собрала всё, она была готова вернуться в убежище. Она подняла глаза, чтобы сориентироваться, но увидела лишь бескрайнюю, враждебную белизну. Вокруг бушевала пурга, завывающий ветер стёр все ориентиры. Следы, которые она оставляла, уже были полностью заметены. Никаких обозначительных знаков, ни единого намёка на то, откуда она пришла. Паника, холодная и липкая, начала окутывать её, проникая под слои одежды. Катара брела, почти теряя ориентацию. Метель превратилась в настоящую стену, сквозь которую едва пробивался слабый, рассеянный свет. Снег залеплял глаза, ветер хлестал по лицу, и казалось, что она идет не вперед, а скорее кружит на месте. Каждый шаг давался с трудом – подошвы сапог проваливались в рыхлый снег, погружаясь всё глубже, и казалось, что сами сугробы хотят поглотить её. Мысли путались, превращаясь в обрывки фраз и образов: Аанг, Сокка, отец, Южный Храм Воздуха и... Азула. Она почти не чувствовала своих ног, лишь холод, сковывающий конечности, и давящую усталость. Голод сводил желудок, и каждый глоток ледяного воздуха обжигал легкие. Она не знала, сколько прошло времени. Минуты казались часами, часы вечностью. Надежда постепенно угасала, сменяясь ледяным отчаянием. Казалось, она обречена блуждать вечно в этой белой пустыне, пока не превратится в ещё один сугроб, ещё одну замерзшую фигуру, которую никто никогда не найдет. И вдруг, сквозь этот кромешный мрак, она увидела что-то. Сначала это был лишь тёмный силуэт, еле различимый на фоне бушующей стихии. Сердце Катары ёкнуло, надежда, такая хрупкая, вспыхнула с новой силой. "Убежище!" – пронеслось в голове. Она бросилась вперёд, почти не разбирая дороги, её движения были отчаянными и неуклюжими. Но подойдя ближе, Катара замерла. Перед ней была не груда искореженного металла, а чёрный провал в скале – вход в пещеру. И на фоне этого мрака, спиной к ней, стояла фигура. Азула. Почему она здесь? Каким образом она выбралась? Катара не могла понять. Странно было видеть её одну, так далеко от их хрупкого убежища. Катара хотела сделать шаг, но что‑то остановило её — то ли сама мысль о том, что Азула стоит на своих двоих, не лежит и не просит помощи, то ли тихий, знакомый голос Прапра, всплывший в голове, сдержал её. Прапра всегда рассказывала одну и ту же историю о злой тени ледяной пустоши — Иджираке. Говорили, что Иджирак родился там, где умерли слишком много людей: не как человек и не как зверь, а как сама жадность холода. Он ходит по белой пустоте, прислушивается к шагам и воспоминаниям, ища тех, кто ещё держит в себе тепло, и ворует это тепло, оставляя вместо людей пустые оболочки. Легенда гласила, что Иджирак любит менять обликт, он принимает форму того, кто был дорог путнику, или того, кого он боялся, чтобы вывести его из равновесия. Но есть одно, что никогда не скрыть: глаза. Глаза Иджирака светятся не человеческим огнём, а каким‑то красным, холодным светом, как закопчённые угли, что горят изнутри, но не дают тепла. Если видишь этот красный свет — не подходи, не говори, не поддавайся жалости: Иджирак живёт за счёт твоего тепла и памяти. Пока Катара вспоминала, пурга сгущалась, воздух казался ещё плотнее. Азула обернулась и в этот момент Катара увидела, что глаза у неё были красные, не от усталости и не от крови, а от какого‑то чуждого, внутреннего свечения. Сомнений не осталось. Это он. Иджирак, продолжала вспоминать Катара, караулит исключительно одиноких путников: тех, кто запутал иль уж очень самоуверенно отошёл далеко от своих товарищей. Он терпеливо подкарауливает тех, кто идёт в пустоте в одиночестве, притворяется знакомым лицом и затем пожирает не тело, а память, оставляя пустую оболочку с чужими глазами. В этот момент Катара внезапно для себя пожалела, что Азулы нет рядом, что она оставила её одну в их убежище, что отправилась прочь и теперь стоит одна против пустоты. Катара схватилась за холодную кромку своего пальто и, почти шёпотом, начала бормотать присказку, что в детстве слышала в родной деревне у стариков у очага, слова, которые рисовали в воздухе невидимый круг и отпугивали всякую тень. «Водица, мать, обними, Тень уйди, не рви родни. Дай тепло, верни к своим, сокрой ночь, чужак прочь!» Она читала не задумываясь о смысле, ритм и звук цепляли страх за горло и давили его вниз. Ветер подгонял слова и уносил их, но что‑то в ней удерживало мотивацию повторять это: воспоминание о доме, о старой безопасности. В тот момент Катара почувствовала взгляд существа сполна, не человеческий, не тёплый, будто кто‑то измерял её как добычу. Она замерла, и в ушах застучал только её собственный пульс. Пурга вокруг была как голова, где бились барабаны, повсюду белая дымка, но вдали, сквозь неё, выползло ровное, голубое пламя. Оно было маленьким пятном, чужим и живым, и сразу же Катара узнала этот свет, эту характерную, прорезающуюся синеву, которую давала магия огня Азулы. Она бросилась туда. Шаги стали короткими, паническими, снег хрустел и поддавался под ногами. Она не оборачивалась, знала, что та тварь, что приняла вид Азулы, уже сбросила маску и несётся за ней, потому что в воздухе застыл запах гнили не от утраты, а от тлеющей пустоты. В голове Катара снова и снова повторяла присказку, сгущая слова в молитву, как если бы в этом была хоть какая‑то защита: «Водица, мать, обними, Тень уйди, не рви родни...» Чем ближе она подходила к синему пламени, тем отчетливее чувствовалось, что свет это не просто огонь. В нём играли человеческие черты, и каждая вспышка отдавала чуждым, пульсирующим красным отсветом далеко позади, глазами тени. Воздух стал тоньше, холод глубже проникал в кости, где‑то сзади раздался протяжный, немой скрежет, не звук ветра и не шагов, а что‑то сочленённое и голодное, что-то, что шуршало памятью, пожирая ее. Катара влетела в убежище, снег хрустнул под ногами, дверь‑железяка захлопнулась за ней со скрипом. Внутри было темно и пахло кровью с вином, но главное, она увидела, как тёмная силуэтная тварь отступает, как будто ветер сам отталкивает её назад в белую мглу. Тень растянулась, сжалась и в конце концов рассыпалась, как дым. Угловатая форма исчезла, не оставив за собой ничего, кроме отпечатка холода в воздухе. Катара вдруг поняла: она не одна, рядом была Азула, живая, хоть и не совсем целая, и это чувство снизило дрожь страха до чуть слышимого дрожания конечностей. Азула тут же бросилась к ней, ещё не понимая, что произошло, лицо её было искажено смесью боли и растерянности. Она неуверенно дотронулась до Катары, лёгкое, почти автоматическое касание, как проверка, живая ли та. Вместо обычного отталкивания Катара вцепилась в неё, сначала хватка была инстинктивная, как за якорь, затем плотнее, будто удерживала она не только человека, но и последнюю ниточку тепла. Её пальцы врезались в ткань, в плечо, руки сжались щипцами холода и раздражения. Катара прилипла лбом к её плечу, не резко, а как будто сама не знала, куда деть своё тело: уткнулась непонятно куда, голова вжалась в тёплую одежду Азулы, руки инстинктивно впились в ткань. Это прикосновение было не просто поиском опоры — это было цепление за реальность. Уткнувшись в неё, Катара наконец почувствовала пульс жизни под ладонью, слабое, но настоящее тепло, которое мешало панике разойтись по венам. И тут она заметила кое-что ещё... в убежище не было того синего огня, который она видела в пурге. Тот синий отблеск горел в белой мгле вдали и лишь из‑за него она мчалась назад, надеясь на спасение. Теперь, сидя внутри, она понимала, что тот свет не был прежним, привычным огнём Азулы — он был образом, заманившим её, сберегшим её. Как некогда это было с голосом Аанга.