Below zero

В Кальдере стояла жара. Но это была не та, что исходила от солнца, а та, что рождалась из разговоров, гудящих в роскошных залах и потаённых комнатах. Жаркий шепот слухов, тревога, что висела в воздухе тяжелой завесой, пропитывая каждый вдох. Донесения с Севера были разгромными: отряды, отправленные на завоевание, разбиты, флот потерпел сокрушительное поражение, а самое главное, принцесса Азула пропала без вести. Но ещё больше разговоров, пугающих и неудобных, появлялось из-за молчания врага. Север не выдвигал условий за принцессу, не говорил о её смерти, не выставлял её захват как трофей. Будто её там и вовсе не было. И это, порой, было страшнее всего, порождая худшие опасения. Слухи, словно ядовитые змеи, извивались в придворных коридорах. Одни шептали, что Азула, не желая выходить замуж за лорда Хоэна, сбежала, инсценировав собственную гибель. Другие утверждали, что она сбежала к какому-то простолюдину, забыв о своём высоком положении и долге. А самые отчаянные, шепчась за спинами стражи, подозревали, что её и вовсе не было на дирижабле, а Хозяин Огня сам упрятал свою больную дочь в одну из далеких провинциальных лечебниц. И эта неопределенность, эта пустота там, где должна была быть хоть какая-то весть, порождала ещё больший страх. Тревожная деталь подпитывала эти домыслы, один из флагманских дирижаблей потерял связь ещё за несколько часов до основной битвы, исчезнув в снежной буре над ледяными пустошами. В одном из просторных, богато убранных залов дворца, Зуко беспокойно ходил туда и обратно. Каждый его шаг казался слишком громким в этой гнетущей тишине. Его лицо было напряжено, брови сдвинуты к переносице, а кулаки сжимались и разжимались, выражая скрытую ярость и бессилие. Он останавливался у высоких окон, за которыми виднелась залитая солнцем Кальдера, но его глаза не видели ничего, кроме белой мглы Севера. В голове Зуко калейдоскопом проносились последние события. Он помнил тот момент, когда впервые услышал новость о пропаже Азулы. Он тогда улыбнулся. Не потому, что был рад. Нет. Скорее, это была реакция неверия, шока. Его сестра, Азула, не из тех, кто пропадает. Она есть сама стихия огня, беспощадная и неудержимая. Она не могла просто взять и исчезнуть. Её возвращение казалось ему неминуемым, как восход солнца. Но прошло уже пять дней. Пять дней, наполненных молчанием, слухами и растущим чувством ужаса. Вестей не было. Только эхо пустоты там, где должна была быть его сестра. Мэй сидела на низком диванчике у стены, её поза была как всегда безупречно прямой, почти неподвижной. Губы её были плотно сжаты в тонкую, едва заметную линию, то была привычная маска безразличия, за которой скрывалось глубокое беспокойство. Она не говорила ни слова, лишь следила за мечущейся фигурой Зуко, её тёмные глаза были полны невысказанного понимания. Внезапно, нарушая эту тяжёлую тишину, в зал стремительно влетела Тай Ли. Её появление было подобно порыву ледяного ветра, столь же резкое и неожиданное, но лишённое привычной грации и беззаботности. Она была непривычно одета: вместо лёгкого, свободного костюма для цирковых выступлений или простых платьев, в которых она чувствовала себя собой, на ней было элегантное, но строгое платье из светло-красного шёлка, с высоким воротником и плотно облегающими рукавами. Это была одежда, подобающая благородной даме, та самая маска, которую ей приходилось носить в столице. Как иначе идти на официальный приём к самому Хозяину Огня, особенно в такое время, когда весь двор пребывал в нервном, выжидающем молчании? Мэй подняла глаза, её взгляд, обычно отстранённый, встретился со взглядом Тай Ли. В нём не было удивления, лишь мимолётная, но глубокая искра понимания, словно она читала открытую книгу. — Тай Ли. — едва слышно прошептала Мэй в знак приветствия, её тон был необычно мягким. Зуко же, всё ещё застывший у окна, сгорбившись под тяжестью собственных мыслей, промолчал. Его мир сузился до неизвестной белизны где-то там за горизонтом. Тай Ли ответила, её голос был ровным, почти механическим, но за этой идеально отточенной интонацией скрывалась буря. — Мэй. — произнесла она, затем перевела взгляд на Зуко. В ней не чувствовалось ни капли привычной лёгкости, только обжигающая досада, перемешанная с глухой болью. Сердце Тай Ли сжималось с каждым пролетающим часом. Сколько бы мальчиков ни вилось вокруг неё, сколько бы комплиментов ни шептали ей на ухо в каждом городе, где выступал цирк, лишь одна пара золотых глаз видела её по-настоящему, бросала вызов и заставляла чувствовать себя живой. Не просто подруга, не просто принцесса, Азула была якорем в её вечно порхающем мире. К этой девушке, что была для неё и вызовом, и смыслом, сердце Тай Ли всегда тянулось, не просто тянулось, оно рвалось обратно в столицу, каждый нерв кричал от её отсутствия. Стоило Тай Ли узнать о том, что Азула пропала, она немедленно оставила свой цирк, свой мир акробатики и смеха, чтобы снова натянуть на себя маску благородной леди, вернувшись в столицу, где её ждали лишь долг, мучительное ожидание и осознание того, насколько глубоко эта принцесса вплелась в саму ткань её существа. — Никаких новостей? — спросила Тай Ли, её голос прозвучал угрюмо, почти с вызовом, требуя ответа, которого, она знала, не будет. Она смотрела то на Мэй, то на спину Зуко, ожидая хоть какого-то подтверждения своих худших опасений. В ответ лишь нервные, учащённые мотания головой Зуко. Он не мог поднять глаз, не мог произнести ни слова, чтобы не сорваться, чтобы не показать свою собственную, кипящую злость. Застывшее молчание, которое, казалось, могло длиться вечно, снова окутало зал, превращая его в камеру ожидания. Тай Ли это терзало. Бездействие, словно ядовитый туман, медленно душило её, пожирая надежду. Её пальцы непроизвольно сжались в кулаки, ногти впились в ладони, но физическая боль была ничем по сравнению с тем, что творилось внутри. — Если её нет среди мёртвых, — голос Тай Ли, обычно лёгкий и мелодичный, теперь резал воздух стальной нитью, выкованной из страха и несгибаемой воли, — если её нет здесь, среди нас, значит, она где-то там. Живая. Такие, как Азула, не растворяются в воздухе. Она сделала шаг вперёд, её движения стали решительнее, а голос набрал мощь. — Мы должны искать. Нужны поисковые отряды. Группы. Мы должны отправить их на Север. Сейчас же! Тай Ли сыпала словами, словно горящими угольями, не давая себе передышки. Она рисовала маршруты в воздухе, расписывала, кого можно собрать, как организовать экспедицию. Её глаза горели лихорадочным блеском, в них плескалась отчаянная решимость, которая требовала действия, любого действия, лишь бы не сидеть сложа руки. Зуко внезапно взорвался. Его лицо перекосилось от внезапно выплеснувшегося гнева, брови сошлись на переносице, обнажая всю глубину его боли и разочарования. Он чувствовал себя пойманным в ловушку, между безграничным страхом за сестру и полным бессилием перед безразличием отца. — Поиски на территории врага? — его голос прозвучал как выстрел, грубый и уничижающий, словно он пытался выплюнуть слова, полные горечи и усталости. — Что ты несёшь, глупая? Ты хоть понимаешь, куда мы можем отправить людей? Там не просто снежок, там ледяной ад. И если она там, то уже... Последнее слово повисло в воздухе тяжёлым, непроизнесённым приговором. Удар слова «глупая» Тай Ли почувствовала острее физического, так с ней говорили все, кроме Азулы и Мэй, когда пытались поставить её на место, обесценить её порывы. Мэй, до этого сидевшая как изваяние, словно воплощение спокойствия, в этот момент резко поднялась. В её обычно холодных глазах вспыхнуло недовольство, а лицо, обычно невозмутимое, напряглось. Она сделала шаг к Зуко, её голос, впервые за долгое время, дрогнул и повысился. — Не говори с ней так, Зуко! — почти выкрикнула она, её тон был опасным, полным скрытого переживания. — Мы все на нервах. Не надо срываться на тех, кто пытается хоть что-то предпринять. Зуко резко остановился. Удар слов Мэй, её внезапная злость, пронзили его. Он посмотрел на неё, затем перевёл взгляд на Тай Ли, чьё лицо сейчас было искажено болью и ненавистным отчаянием. Он сразу понял, что перегнул палку. Его взгляд опустился, он тяжело выдохнул, чувствуя, как напряжение покидает его тело, оставляя после себя лишь жгучую пустоту и стыд. — Прости, — буркнул он, обращаясь к Тай Ли, но не поднимая глаз. В его голосе звучало искреннее раскаяние, смешанное с усталостью. — Я... Я тоже волнуюсь. Тай Ли не ответила. Она лишь смотрела на него с холодной яростью, её губы оставались плотно сжатыми, тонкой линией прочерчивая обиду. Зуко ей никогда не нравился, с самого детства. Сейчас, когда он был любимчиком всего двора, когда его восхваляли за каждый шаг, для неё фавориткой всегда оставалась Азула. Честная, порой до жестокости, но никогда не грубая без повода. Злая, но не вспыльчивая, всегда держащая себя в руках, даже в стрессовых ситуациях. Это отношение Зуко, его слова, лишь подтвердили её самые страшные подозрения: её подругу, её Азулу, никто не считал живой. И это было невыносимо. Озай соизволил принять собственного сына лишь через пять дней после пропажи принцессы. Пять долгих, мучительных дней, полных тревоги, бессилия и гнетущей неопределенности, которые казались Зуко целой вечностью. Эта задержка, эта демонстративная холодность отца, его показное равнодушие к судьбе собственной дочери, злила принца до неистовой степени. Он чувствовал, как внутри него продолжает нарастать тлеющий гнев, подобный предгрозовому напряжению, готовый прорваться наружу, но одновременно сдерживаемая страхом и безнадежностью. Их всех пригласили в тронный зал. Величественный и холодный, он всегда давил своей помпезностью. Огромный зал, освещенный лишь мерцающим огнём в бронзовых жаровнях, казался ещё больше и пустыннее из-за могильного молчания и напряжения, царившего в воздухе. Золотисто-красные знамёна с эмблемой Народа Огня, некогда символы величия, теперь свисали с высоких потолков, словно тяжёлые, траурные покрывала. Зуко, шагнув в зал, почувствовал, как всякая опора уходит из-под ног. Он увидел своего отца, восседающего на троне, холодного и неприступного, как ледяная гора. Это зрелище вызвало в нём нечто большее, чем просто злость, это был парализующий страх, смешанный с диким, отчаянным молением. Не в силах выносить это безмолвное осуждение и равнодушие, он вдруг, без предупреждения, рухнул на колени, не заботясь о приличиях, его лоб почти коснулся мраморного пола. Мэй и Тай Ли, следуя придворному этикету, опустились на колени рядом, но их позы, хоть и смиренные, излучали скрытое напряжение, а не отчаянную мольбу. — Принц Зуко, госпожа Мэй, госпожа Тай Ли, — произнёс Озай холодно, его голос, усиленный акустикой зала, казался раскатом грома. — Чего вы хотели? Зуко хотел было открыть рот, чтобы начать свою мольбу, но его перебила Тай Ли. Она подняла голову, её глаза горели решимостью, несмотря на смиренную позу. — Мой дом, моя семья, мой отец, — отрезала она, её голос, хоть и тихий, звучал твёрдо и чётко в звенящей тишине зала, — интересуются, когда будут организованы поиски наследной принцессы. Озай сощурился. Его взгляд, острый и пронзительный, скользнул по фигуре Тай Ли. Его всегда раздражала эта девочка, с её слишком яркой улыбкой и слишком свободной манерой держаться. Она всегда напоминала ему не дочь дворянина, а какую-то выскочку, крестьянку, которая не знала своего места. Ему не нравилось, что она осмеливается говорить с ним так прямо, ссылаясь на свой род. Озай фыркнул, этот звук был полон презрения. — Ты хочешь, чтобы мы искали её тело среди километров снега и льда? Ты предлагаешь отправить лучшие отряды на верную смерть ради мёртвого груза? Тай Ли вздрогнула. Слово «тело» обрушилось на неё, как удар кнута, выбивая воздух из лёгких. Тело? Эта мысль обожгла её сознание. Азула не была просто телом, обречённым на гниение в снегах. Она была огнём, что пылал ярко и опасно, молнией, что раскалывала небеса, тайфуном, что переворачивал мир. Для Тай Ли Азула была чем-то гораздо большим, чем кровь и плоть, она была пульсирующей жизнью, острым лезвием, что всегда держало её в напряжении, но никогда не резало в пустоту. Она была центром её собственного, порой слишком легкомысленного, существования, её гравитационным полем, неумолимо притягивающим к себе. «Моя Азула, – прошелестела в мыслях запретная, но неумолимая правда, заставляя сердце болезненно сжаться. — Моя Азула жива!» Она сжала кулаки, ногти впились в ладони, но эта боль была ничто по сравнению с тем, как Озай одним словом обесценивал всё, чем была для неё принцесса. Тай Ли яростно уставилась на Хозяина Огня. Для него, она видела, Азула действительно была лишь телом, инструментом, активом, чья полезность измерялась политической выгодой или военной мощью. Тай Ли злилась. Злилась на Озая за его жестокость, за его безразличие, за его холодную расчётливость, которая всегда была на первом месте. О плане замужества Азулы с лордом Хоэном она узнала лишь по прибытии в столицу, от других придворных. Сама Азула, разумеется, ей ничего не рассказывала. Слишком гордая... Слишком не в её стиле было выносить на всеобщее обозрение свою судьбу, которая была для неё не более чем позором. И сейчас эта гордость, это отчаяние Азулы в её собственном заточении, казалось, было живым эхом в сердце Тай Ли. Девушка вскочила было на ноги, её тело налилось яростью, обжигающей, как пламя. Она не могла больше терпеть это бездействие, это унизительное молчание отца, который, казалось, уже похоронил свою дочь. Но Зуко, сидевший рядом, рывком утянул её обратно на колени, его хватка была крепкой и предупреждающей. Он крепко сжал её руку, одними глазами говоря: «Не надо, Тай Ли.» — Отец, — начал Зуко, его голос был натянут до предела, словно тетива лука, готовая лопнуть. Он чувствовал, как слова, что так долго он сдерживал, мешают дышать. Он хотел кричать, но сдерживался, стараясь вложить в каждое слово всю силу своей мольбы. — Позволь мне взять хотя бы отряд. Я лично возглавлю поиски. Я знаю Север, я знаю, как там бывает. Я смогу найти её и вернуть домой. Озай лишь презрительно прыснул, этот звук был полон холодной, смертоносной насмешки. Его взгляд остановился на сыне, в котором он видел лишь слабость. — Предлагаешь мне потерять ещё одного наследника? — его слова прозвучали как приговор, отсекающий всякую надежду. — Ты хочешь отправиться туда, где погибла твоя сестра? Туда, где, скорее всего, умрёшь и ты? Нет. Зуко, словно подкошенный, не выдержал. Он не просто склонил голову, он упал лицом в пол, прижимаясь лбом к холодному мрамору, словно пытаясь слиться с ним, исчезнуть. Его тело дрожало, все его нервы были на пределе. — Отец, — прохрипел он, его голос был едва слышен, искажённый отчаянной мольбой. — Пожалуйста… Умоляю тебя! Неужели её жизнь ничего не стоит? Его плечи сгибались под тяжестью отчаяния. Он готов был на всё, лишь бы получить шанс найти Азулу, словно это могло стереть его собственную вину и горечь, которые жгли его изнутри. Он чувствовал, как по щекам текут слёзы, смешиваясь с потом и пылью пола, но не мог остановиться. Это была его последняя надежда, его последнее отчаянное действие. Он цеплялся за неё, как утопающий за соломинку. — Я... я сделаю всё, что угодно! — его голос чуть усилился, в нём прозвучало отчаяние. — Сам найду нового Аватара. Только позволь мне найти её! Она... она твоя дочь! Мэй, до этого молчаливо наблюдавшая за этой сценой с непроницаемым выражением лица, стиснула зубы так сильно, что заходили желваки на её челюстях. Она ненавидела это. Ненавидела то, как над Зуко, над её любимым человеком, издевается собственный отец. Ненавидела эту холодную жестокость, эту игру власти, в которой человеческие жизни были лишь разменной монетой, а чувства слабостью. Решение Озая было окончательным, высеченным из камня, и в его словах не было места для компромиссов. Внутри Мэй закипало медленное, но неизбежное бешенство. И тут, к удивлению всех, даже самого Зуко, Мэй встала. Её движение было плавным, но в нём чувсвтовался несокрушимый стержень. Никто не ожидал такого проявления воли от обычно сдержанной и тихой госпожи. Её взгляд, обычно пустой, теперь горел внутренним огнём, направленным прямо на Хозяина Огня. — Мой Лорд, — произнесла она, её голос звучал ровно и твёрдо. — Позвольте мне в таком случае возглавить поисковой отряд. Озай повернул к ней голову, в его глазах мелькнуло удивление, смешанное с раздражением от того, что кто-то посмел ему перечить. — Ты? — пророкотал он, и в этом единственном слове была целая бездна презрения. — Да, мой Лорд, — Мэй не дрогнула под его взглядом. Она выдержала его холодную ауру. — Мой отец, губернатор "Нового Озая", — на этих словах Мэй чуть не стошнило, — обеспечит меня людьми из своего личного резерва. Слово «Новый Озай» словно отравило воздух. Мэй чуть не выплюнула его. Этот город, некогда величественный и сильный Омашу, древняя цитадель Царства Земли, был переименован в честь Хозяина Огня. Для Мэй, которая всегда сдержанно, но глубоко уважала культуру и историю других наций, это было кощунством. Хозяин Огня был для неё всем тем, что она ненавидела в мужчинах Народа Огня: высокомерным, самовлюблённым, жестоким. Всем тем, чем в её глазах была Азула, несмотря на свой пол. Но в то же время, всем тем, чем никогда не являлся Зуко. Она подавила это возмущение внутри себя, как и всегда. Озай, едва взглянув на своего сына, распростёртого на полу в отчаянной мольбе, лишь слегка скривил губы. Он не чувствовал ни сострадания, ни сожаления, лишь глухое раздражение и лёгкий стыд за это непристойное проявление слабости. Для Хозяина Огня, подобные эмоции были постыдны и неприемлемы. В его глазах Зуко, с его открытой болью, выглядел жалко. С пренебрежительной отмашкой, словно отгоняя назойливую муху, Озай обратился к Мэй. Ему было абсолютно плевать на эту девчонку, на её мотивацию и желания. Пусть возьмёт себе десяток человек и идёт с богом, прочь из его дворца, прочь с его глаз. — Возьми себе десяток человек, — отрезал он, его голос был холоден, как зимний ветер, на этот раз без всякой насмешки, просто констатация. — И иди. Но Мэй не собиралась отступать. Её решимость лишь крепла под этим потоком презрения. Она чувствовала, как Зуко, всё ещё взывающий к отцу, дрожит на полу, и это лишь подливало масла в огонь её собственной стальной воли. — Мне потребуется дирижабль, — самоуверенно произнесла она, её голос был идеально ровным, без единой нотки сомнения, словно она озвучивала неоспоримый факт, — И минимум двадцать человек. Не меньше. Брови Озая, до этого опущенные, резко подскочили вверх. На его лице, словно по волшебству, появилась тонкая, хищная улыбка. Ему нравилось это. Нравилась её дерзость, её несгибаемость. В этой девушке он видел нечто большее, чем просто спутницу сына. Она обладала силой, той самой силой, что он ценил. Идеальная партия для его наследника, способная усмирить его импульсивность и придать ему недостающей твёрдости. Пусть Азула ушла и его планам на неё конец, но этот брак мог принести не меньшую выгоду. — Возьмите один из первых, — фыркнул он, и в этом слове звучала неприкрытая, ехидная насмешка, игра с чужими жизнями. Все прекрасно знали, что первые модели дирижаблей были самыми старыми, самыми ненадёжными и, по сути, летающими гробами, едва держащимися в воздухе. Мэй парировала, не моргнув, её лицо оставалось невозмутимым, несмотря на внутреннее кипение. — Один из последних, — ответила она, её взгляд был прямым, вызывающим, — И побольше. Чтобы вместить не только людей и припасы, но и оборудование. Губы Озая снова растянулись в довольной, почти дьявольской улыбке. Она не боялась, не отступала, не ломалась под его давлением. Она принимала вызов. — Да будет так, госпожа Мэй, — произнёс он, его голос был сладок и опасен, как мёд с ядом. — Удачи вам в ваших поисках. Это прозвучало как некое благословение, но в его глазах читалось лишь предвкушение новой драмы, новых потерь, которыми он мог насладиться, не марая рук. Мэй нахмурилась, улавливая в тоне Озая не просто безразличие, а едва скрытое злорадство, что заставило её мышцы напрячься под платьем. Она лишь наклонила голову в знак благодарности, но эта вежливость была лишь тончайшей, почти прозрачной маской, скрывающей её искренние чувства. Её взгляд скользнул по поникшей фигуре Зуко. Аккуратно, словно боясь причинить новую, ещё более острую боль, она тронула его плечо. Её пальцы легли легко, но с ощутимой настойчивостью, вынуждая его медленно подняться. Он был слишком подавлен, слишком опустошен, чтобы реагировать самостоятельно, словно марионетка, чьи нити обрели временную хозяйку. Тай Ли не сводила глаз с Озая. Её взгляд был подобен раскалённому углю, в нём горела неприкрытая, почти животная злость. Каждое волокно её существа кричало, желая выплеснуть потоки ядовитых слов о его бездушности, о его чудовищном равнодушии к собственной крови. Она сдерживалась лишь на волоске, её челюсть болезненно сжималась. Мэй, почувствовав дрожь, пронзившую Тай Ли, точно так же аккуратно, но с непреклонной уверенностью, тронула её ладонь. Этот едва уловимый жест был обещанием, молчаливым соглашением: «Я понимаю твои чувства.». Мэй буквально вывела их двоих из зала, их шаги были медленными, но решительными, словно она вела их в убежище от холодной, пронизывающей реальности, где царил Озай. Хозяин Огня остался один в величественном, но теперь пустом зале. Он смотрел не в пустоту, а сквозь неё, в невидимую даль, где только что исчезли его дети в белой мгле. В его глазах мелькнуло что-то похожее на мимолётное размышление о несовершенстве рода, но эта тень быстро сменилась привычным, отточенным годами холодным расчётом. Оба его ребёнка становились похожими на мать. На Урсу. Жалкими в своих проявлениях чувств, но строптивыми в своей воле. В Азуле это было особенно заметно. Она была идеальным оружием, беспрекословно подчиняющимся, острым, как клинок, смертоносным, как его воля. Но после убийства Аанга, этого проклятого Аватара, Озай увидел, что она меняется. Становится более самостоятельной в решениях, более отдельной от него. Это его не просто злило, это разъедало его изнутри, как кислота. Это было пугающе знакомо. Это напоминало ему Урсу. Его бывшую жену, эту язвительную, непокорную женщину, которая всегда осмеливалась ему перечить, которая всегда находила способ противиться его власти. За что и поплатилась. Озай сжал кулаки. Он чувствовал, как гнев поднимается из глубин его существа, густой и горячий. Он знал, что Зуко, несмотря на его слова, несмотря на этот унизительный отказ, всё равно отправится на поиски. Это было так типично для него, следовать за каждым несовершенным членом их семьи, как верный, но надоедливый пёс. — Пусть, — прошипел он одними губами, — Пусть они оба пропадут в этой пурге. Стоило им покинуть зал, как тяжесть отцовских слов и давящее напряжение тронного зала сменились ощутимым, хотя и гнетущим, облегчением. Зуко выдохнул, словно только что выбрался из-под воды, воздух казался густым и влажным. Он смотрел в пустоту тяжелой двери, откуда они только что вышли, чувствуя, как жгучий стыд за свою слабость, за своё отчаянное, почти унизительное моление перед Хозяином Огня, обжигает его изнутри. Его плечо дрогнуло под ободряющим, но робким прикосновением Тай Ли. Она тут же отстранилась, словно испугавшись собственной смелости. Мэй выдохнула, долго и глубоко, её грудь вздымалась и опадала, словно после долгого бега. Устало потёрла переносицу, чувствуя, как виски начинают пульсировать от напряжения. Зачем она ввязалась в это? Этот вопрос, острый, как один из её клинков, пульсировал в её сознании. Ей, по правде говоря, было всё равно на Азулу. Или, скорее, не «всё равно», но её чувства к принцессе были сложны, пропитаны раздражением и холодной отстранённостью, которую она так старательно культивировала. Азула её раздражала, её надменность, её скрежет, её пугающая самоуверенность, которая граничила с безумием. Она не сильно горевала, нет. Скорее, её терзало беспокойство за Зуко и Тай Ли, за их боль и отчаяние, которые она видела так ясно. А теперь ей придётся возглавить поиски. Необходимость действовать, принимать решения, быть ответственной за жизни других – всё это давило на неё, словно неподъёмный груз. Она выдохнула ещё раз, пытаясь собрать разбегающиеся мысли. — Ладно, — сказала она, обращаясь к Тай Ли, её голос звучал устало, но с новой решимостью, — Мне надо ещё найти людей, проверить дирижабль. Думаю, вылетаем где-то к вечеру завтрашнего дня. Зуко, услышав это, нахмурился, его губы тронула тень упрямства, переходящего в неповиновение. — Я тоже поеду. — твёрдо сказал он, поднимая глаза. Мэй прервала его взмахом руки, её тон стал резче, привычная сдержанность уступала место раздражению, которое она сама не часто себе позволяла. — Ты слышал своего отца. Ты не едешь. Я не собираюсь даже спорить. Зуко вскипел. Вся его накопившаяся боль, его чувство вины, вырвались наружу, словно лава из вулкана. — Это моя сестра! — прорычал он, его голос дрожал от напряжения. Мэй внезапно сама начала злиться, что было для неё совершенно непривычно. Её лицо, обычно невозмутимое, как гладкая поверхность озера, исказилось гневом, в нём заплясали тени. — Сестра, говоришь? — её голос стал пропитанным горечью. — Так почему ты не остановил эту мерзкую помолвку? Почему не удержал её от этой глупой миссии, которая привела к её исчезновению? Перестань делать это, Зуко! Перестань заниматься этой странной жертвенностью! Озай хочет, чтобы ты поехал. Чтобы снова была возможность... возможность прицепиться, изгнать, лишить титула. Сиди тут, будь хорошим наследником, а хорошим братом будешь, когда мы её вернём. Зуко глотал воздух, словно задыхаясь. Слова Мэй были острыми и попадали прямо в цель, обнажая его слабость, его страхи, его бессилие. Она была права. До боли, до унижения права. Он не остановил помолвку. Он не смог удержать её. Он был лишь куклой в руках отца, послушным сыном, пока это было выгодно. Сейчас, когда его сестра пропала, он мог быть чем-то большим. Но Мэй была права. Его отчаянное желание броситься на поиски было не только желанием спасти её, но и попыткой искупить свою вину, доказать самому себе, что он не просто согласился на продажу сестры. И отец, он ждал этого. Ждал, чтобы вновь иметь повод уничтожить его. Мэй мгновенно пожалела о своей вспышке. Резкие слова, сорвавшиеся с её губ, казались неуместными и ранящими. Она тут же, стараясь как можно мягче, обняла Зуко. Её руки обвили его плечи, а голова прижалась к его груди, словно ища у него утешения, хотя сама его давала. — Пойми, Зуко, — прошептала она, её голос был тихим, полным искреннего сожаления, — Я... Я боюсь за тебя. Ты же знаешь своего отца. Если ты ослушаешься, неизвестно, что будет. Ты можешь потерять всё. И мне жаль, правда, я не имела в виду то, что сказала. Я просто не хочу, чтобы тебе пришлось пройти через тот ад снова. Зуко стоял неподвижно, его плечи были напряжены под её руками. Он смотрел в пустоту, его взгляд был потерянным, отрешённым. В её словах была горькая правда. Стоило ему вернуться домой, стоило занять место рядом с отцом, как он словно забыл обо всём. Забыл, что всё, что у него есть, это благодаря Азуле, которая, несмотря на всю их вражду, дала ему шанс вернуться, как бы она порой странно ни проявляла свою заботу. Забыл все мудрые наставления Дядюшки Айро, которые долгие годы направляли его, покинутого собственным отцом. Забыл свой путь, свой долг перед самим собой. Он стал послушной марионеткой, позволяющей отцу делать что угодно и с ним, и с его младшей сестрой, чья судьба теперь казалась такой хрупкой. Он аккуратно, но твёрдо выбрался из её объятий. Прикосновение Мэй было нежным, но он чувствовал, что ему нужно побыть одному, чтобы осмыслить всё услышанное, всю тяжесть своего положения. — Мне нужно... — начал он, но слова застряли в горле. Он просто развернулся и пошёл куда-то в сторону своих покоев, оставляя девочек позади. Его шаги были тяжёлыми, словно каждый из них отдавался эхом в его душе. Мэй, тяжело вздохнув, повернулась к затихшей Тай Ли. Её плечи немного расслабились, но взгляд оставался настороженным. — Ты... — начала Мэй, её голос звучал мягче, чем обычно, но в нём сквозила привычная поучительность. Она поучала Тай Ли, как делала всегда, словно была её старшей сестрой, той, кто пытается уберечь от ошибок. — Ты же сказала, что не вернёшься в столицу. Сказала, что с этим бредом, связанным с Азулой, покончено. Ты обещала, что уедешь, забудешь об... Этом. Тай Ли подняла взгляд, её глаза, до этого полные слез и ярости, теперь выражали лишь усталость и сдержанную боль. — Сейчас не о том речь, Мэй, — её голос был тихим. — Азула пропала. Это самое главное. Мэй фыркнула, но это был не смешок, а скорее сдавленный вздох. Она помнила их разговор в Ба Синг Се. Помнила, как Тай Ли, обычно такая жизнерадостная и беззаботная, с дрожью в голосе призналась ей в странных, пугающих чувствах к Азуле. Помнила своё изумление, попытки вразумить её, объяснить, что это лишь детская привязанность, иллюзия, которая пройдет. Тай Ли тогда обещала, что всё закончится, что она уедет, забудет об этой болезненной привязанности, которую так старательно скрывала. Но всё равно продолжала писать Азуле письма, полные наивных скрытых признаний и неясных надежд. И стоило только услышать, что Азула пропала, как Тай Ли, забыв обо всех своих обещаниях, тут же явилась в столицу, принеся с собой свой невысказанный страх и своё болезненное обожание. — Не о том речь, — повторила Мэй, её тон стал чуть более резким, но в нём всё ещё чувствовалась забота. — Тай Ли, твои чувства к Азуле это реальность. Реальность, которую ты пыталась похоронить, но которая всегда находила способ прорасти. Ты обещала забыть. Ты обещала уехать. А теперь ты здесь, потому что она пропала. Ты думаешь, это правильно? Рисковать всем, только потому, что где-то там, возможно, от неё осталось только тело? Тай Ли опустила голову, её плечи слегка поникли. — Я не могу её бросить, Мэй, — прошептала она, её голос дрожал. — Я не могу думать, что она там, одна, в этой пустоте. Она для меня значит многое. Как бы я ни пыталась это отрицать. Мэй посмотрела на неё, и на этот раз в её глазах не было ни поучения, ни осуждения. Лишь глубокое, искреннее понимание, смешанное с грустью. — Я знаю, — тихо сказала Мэй. — Я знаю, как она тебе дорога. Тай Ли удалилась, её шаги стихли в коридоре, оставляя Мэй в звенящей тишине. Она осталась стоять в одиночестве, словно последний страж в опустевшем храме. Зал, только что наполненный взволнованными голосами и напряжением, теперь казался огромным и чужим. Мэй не понимала. Как она, та, которой, казалось, было больше всего безразлично, оказалась главной фигурой в этих безумных поисках Азулы? Её обычная отстранённость, её тщательно выстроенные стены равнодушия, казалось, рухнули под напором чужого отчаяния. Ей было всё равно на Азулу, или, по крайней мере, она убеждала себя в этом. Принцесса была лишь источником беспокойства, язвительных замечаний, иногда даже опасности. Она её раздражала до скрежета зубов. Но что-то в этой ситуации вытащило её из привычной апатии. Возможно, сама того не осознавая, она была связана с Азулой гораздо больше, чем ей хотелось бы признать. Невидимые нити, сотканные из общих воспоминаний, пережитых опасностей и странной, вынужденной дружбы, крепко держали её. Азула, со всей её сложностью и жестокостью, была частью её жизни, частью их троицы. И теперь, когда эта часть исчезла, Мэй чувствовала странную пустоту, смешанную с долгом, который она не могла игнорировать. И это осознание, тихое и навязчивое, было, пожалуй, самым тревожным из всех.