Глава 9. Пещера.
30 марта 2026 г., 20:49
Катаре снился дом. Родная Волчья бухта обнимала её привычным, густым теплом, которое невозможно было спутать ни с чем другим. Она чувствовала под пальцами мягкость искусно выделанных шкур, вдыхала тяжелый, сытный запах традиционной похлебки, томящейся над очагом. Рядом звучал ворчливый, но такой родной голос Сокки, а тихий шепот Пра-Пра убаюкивал, обещая, что всё будет хорошо. В этом сне не было льда, только уют и безопасность, от которых сердце сладко замирало.
Она слабо разлепила веки, и морок тепла мгновенно осыпался колючим инеем.
В пещере царил полумрак. Единственным пятном жизни был небольшой костер, сложенный из тех самых досок, что они тащили за собой из старого убежища. Катара обвела взглядом пространство: высокий, теряющийся во тьме свод, грубый черный камень стен и пугающая, бесконечная глубина, уходящая вдаль. Казалось, эта пещера не просто укрытие, а переход в потусторонний мир, где время замирает навсегда.
Катара попыталась пошевелиться и почувствовала под собой нагромождение одежды и тот самый кусок ковра. Но стоило ей приподнять голову, как по коже пробежал ледяной сквозняк. Она с ужасом осознала, что на ней почти нет одежды, только тонкое белье. Рассудок мгновенно подсказал ответ: промокшие насквозь вещи на таком морозе превращаются в саван. Но мысль о том, что Азула, гордая, ненавидящая её Азула, собственноручно раздевала её, пока она была в беспамятстве, заставила перехватить дыхание.
Чуть поодаль стояла их переноска. Она уже была полностью разгружена, вещи аккуратно распределены по сухому пятачку земли. На импровизированных балках, установленных у огня, сушилась куртка Катары, водолазка и её штаны.
А затем она увидела её. Азула сидела спиной к ней, низко склонившись над куском пергамента. В неверных отблесках пламени её силуэт казался вырезанным из темного дерева. Она что-то старательно и сосредоточенно выписывала, не обращая внимания на холод и тишину.
В голове Катары медленно, как тяжелые льдины, начали сталкиваться факты. Азула дотащила её. Со сломанной ногой, превозмогая боль и сопротивление снега, она затащила сани в это укрытие. Она раздела её, чтобы спасти от обморожения, развела огонь и согрела.
Катара снова, как тогда в их старом убежище, засмотрелась на спину принцессы. Прямые плечи, рельеф мышц, проступающий сквозь тонкую ткань водолазки, во всем её облике была какая-то надломленная, но неоспоримая мощь. Та самая спина, которая только что вынесла их обеих из лап смерти. В груди Катары шевельнулось то же странное, тревожное чувство, что и раньше: смесь благодарности, которую невозможно высказать, и парализующего смущения от того, насколько глубоко теперь их жизни переплетены. В этой бесконечной пещере, под треск последних досок, Катара смотрела на своего врага и видела в ней единственного человека, который остался на её стороне против целого мира льда.
Внезапно от этих мыслей маг воды поморщилась, словно от резкой, пронзительной вспышки мигрени. Лицо её исказила горькая, почти физическая судорога, когда сознание окончательно прояснилось. Она убила Аанга. Эта мысль, тяжелая и черная, как застывшая смола, мгновенно вытеснила остатки сонного тепла. Это было то, что нужно было помнить каждой клеткой своего тела, впечатать в саму душу, чтобы не позволить себе расслабиться ни на секунду рядом с этой девушкой. Вместе с этим ледяным воспоминанием на неё всей своей одуряющей мощью навалилась ненависть, густая, липкая, застоявшаяся за дни вынужденного союза.
Внутри всё буквально вскипело от унизительного осознания собственной беспомощности. Как она посмела прикасаться к ней? Как вообще у этой убийцы поднялась рука раздеть её, сорвать последние лоскуты ткани, лишая Катару единственного права, права на собственное тело и границы? Рассудок, этот холодный и беспристрастный судья, тихо нашептывал, что в этом поступке не было ни капли пошлости, лишь суровая, почти звериная логика выживания, но Катара яростно, до крика, заставляла этот голос замолчать. Ей было жизненно необходимо найти хоть что-то, любую грязную зацепку, чтобы оправдать свою кипящую ненависть и не захлебнуться в тошнотворном чувстве благодарности.
В порыве слепого гнева Катара схватила одну из тяжелых, сырых тряпок, валявшихся на камнях, и с силой швырнула её в спину принцессы. Азула резко вздрогнула от неожиданного удара, её плечи на мгновение напряглись. Одним быстрым, почти вороватым движением она скомкала пергамент, над которым склонялась, и спрятала его в глубокий карман куртки, прежде чем обернуться.
— Что ты творишь? — голос Азулы прозвучал сухо и хлестко. В её тоне слышалась пугающая, почти материнская строгость, которая бесила Катару еще больше.
— А что творишь ты?! — сорвалась на пронзительный крик маг воды, и её голос болезненным эхом забился под сводами пещеры. — Какого черта ты меня раздела? Кто дал тебе право трогать меня, Азула? Кто позволил тебе это делать?
Лицо принцессы мгновенно залило густой, нездоровой краской. В неровных отблесках костра было невозможно понять, было ли это жгучее смущение от того, что её застали за чем-то личным, или же это была ярость воина, чей благородный, по её меркам, поступок растоптали. Она тащила эту девчонку на себе через снежный ад, защитила её от когтей тёмного духа, рискуя собственной сломанной ногой, а теперь её за это позорили, выставляя виноватой в единственном акте искреннего милосердия.
Азула, превозмогая пульсирующую боль в кости, подползла ближе, до скрипа сжимая в пальцах металлическую флягу.
— Твоя одежда превратилась в лед, — прошипела она сквозь зубы, и в её золотистых глазах вспыхнули опасные, неистовые искры. — Ты бы не дожила до рассвета, крестьянка. Твоё сердце просто перестало бы биться от переохлаждения, или лихорадка сожрала бы твоё дыхание за считанные часы. Я сделала то, что требовалось для твоего паршивого выживания.
Но Катара уже не слышала доводов разума. Гнев был её единственным спасением, её единственной связью с реальностью, где Аанг был мёртв, а Азула была монстром. Эта убийца теперь надевала маску заботливой сиделки. Эта сумасшедшая дрянь, чьи ладони еще хранили жар смертоносных молний, теперь претендовала на роль спасительницы.
— Что тебе от меня нужно, Азула? — в исступлении вскрикнула Катара, чувствуя, как слезы бессилия закипают в глазах.
Прежде чем принцесса успела хотя бы вдохнуть для холодного ответа, Катара, ведомая чистым инстинктом самосохранения и ненависти, рванулась вперед. Она мертвой хваткой вцепилась Азуле в спутанные, пахнущие дымом и копотью волосы и с силой дернула её на себя, заставляя их лица оказаться в опасной близости. Воздух между ними, казалось, затрещал от статического напряжения этой неприкрытой, болезненной вражды.
Катара не использовала магию. В этот момент в ней не осталось места для осознанных техник или изящных движений, она дралась как отчаянный, загнанный в угол ребёнок. Она просто хотела причинить боль, разрушить этот фальшивый покой, который Азула пыталась выстроить вокруг них.
От резкого рывка за волосы перед глазами Азулы поплыла багровая пелена. Это было не просто физическое страдание, это был удар по самому сокровенному, по той единственной черте, которую никто и никогда не смел переступать. Она среагировала мгновенно. Азула с размаху ударила Катару кулаком по лицу, тяжело, с хрустом, вложив в этот выпад всю мощь своего истерзанного тела.
Голова Катары дернулась назад, и первая алая струйка крови сорвалась с её губы, тяжело упав на холодный камень пещеры.
— Не смей меня так трогать! — прошипела Азула, и её голос сорвался на безумный, вибрирующий хрип.
Её всю трясло от неконтролируемой злости. Волосы были её ахиллесовой пятой, её самым болезненным местом. Никто не имел права касаться их. В её памяти это прикосновение было неразрывно связано с холодом дворцовых покоев, где только безликие, испуганные слуги имели право прикасаться к ней, выполняя свою работу как механические куклы. Это напоминало о матери, которая никогда не расчесывала ей пряди и не заплетала их с той нежностью, о которой Азула втайне мечтала, наблюдая за другими детьми. И, что было страшнее всего, это напоминало о жестоких учителях, которые по приказу Озая в случае малейшего непослушания или малолетней дерзости не брезговали физическими наказаниями: хватали её именно за волосы, швыряя на пол и заставляя подчиняться через унизительную боль.
На глазах девушки, против её воли, выступили жгучие слезы, слезы старой, невыплаканной обиды и детского бессилия. Азула не заметила момента, когда её ладони, еще недавно дарившие тепло, сомкнулись на горле Катары. Она навалилась сверху, придавливая мага воды к куску старого ковра, и её пальцы впились в мягкую кожу с такой силой, словно она пыталась задушить само свое прошлое.
Катара захрипела, её пальцы судорожно вцепились в запястья Азулы, пытаясь оттолкнуть, вырваться, обрести хоть глоток воздуха. Но принцесса ничего не видела и не слышала. Ей было так страшно и так невыносимо обидно, словно она снова превратилась в ту маленькую, брошенную всеми девочку, которую наказывали за любой проступок. В её глазах, затянутых пеленой слез, Катара перестала быть врагом, она стала воплощением всей той несправедливости, которую Азула терпела годами. Она душила её, сама задыхаясь от рыданий, которые так и не вырвались наружу, застыв в горле горьким комом.
Внезапно она пришла в себя, словно вынырнула из ледяной воды. Её пальцы, только что мертвой хваткой сжимавшие горло Катары, разжались так резко, будто кожа врага превратилась в раскаленный металл. Она отшатнулась, едва не завалившись на бок из-за сломанной ноги, и лихорадочно отползла назад, к самому краю костра. Её всю била крупная, неуправляемая дрожь.
Оказавшись на безопасном расстоянии, принцесса замерла, уставившись в пляшущие языки пламени широко открытыми, невидящими глазами. Её руки, испачканные сажей и кровью, задрожали еще сильнее, когда она подняла их к своей голове. Она начала судорожно, почти безумно перебирать спутанные пряди, распутывая узлы там, где только что впивались пальцы Катары. Это было похоже на навязчивый, болезненный ритуал, она пыталась разгладить не просто волосы, а саму память об этом унизительном контакте, стирая следы чужого прикосновения к тому, что всегда считалось её единственным неприкосновенным убежищем.
Катара согнулась пополам, заходясь в тяжелом, надрывном кашле. Каждый вдох обжигал гортань, на которой уже начали проступать багровые пятна от пальцев Азулы. Она хватала ртом разреженный воздух пещеры, пытаясь унять пульсацию в разбитой губе. В голове набатом стучала одна и та же мысль: «Она совсем чокнутая. Она абсолютно, непоправимо безумна».
Но сквозь этот страх и ярость неожиданно проросла колючая, непрошеная жалость. Катара видела Азулу не как могущественную принцессу, а как испуганное, загнанное существо, чья броня только что дала глубокую трещину. Этот вид, обиженной, до смерти напуганной девочки, прячущейся за огнем, вызывал у Катары жгучий стыд за собственный поступок. Она ударила по самому больному, даже не осознавая, какой глубины эта рана.
— Не делай так больше. — внезапно прозвучал голос Азулы.
Он был тихим, лишенным привычного металла, почти надтреснутым, но в нем всё еще слышалась тень той угрозы, которая была её единственным щитом.
Катара выпрямилась, сплевывая на камни густую слюну с привкусом меди. Она зло усмехнулась, стараясь скрыть дрожь в коленях.
— А то что? Убьёшь меня? — бросила она, и в её голосе зазвенела горькая провокация. — Ну так давай, дерзай... Убийца.
Шатаясь от слабости и головокружения, Катара начала медленно натягивать на себя одежду. Она натянула штаны, затем водолазку, ощущая, как грубая ткань раздражает новые синяки на шее. Каждое её движение было демонстративно вызывающим. Она не сводила тяжелого, пристального взгляда с Азулы, словно пыталась прожечь в ней дыру или заставить оправдываться.
Принцесса не шелохнулась. Она продолжала сидеть в той же ломаной позе, глядя в огонь и перебирая волосы пальцами, которые никак не могли успокоиться.
Азула молчала, и это безмолвие, тяжелое и густое, как дым от костра, доводило Катару до ручки. Ей не нужна была эта тишина. Ей нужно было, чтобы Азула огрызалась, язвила, была тем самым монстром, которого так легко и привычно ненавидеть. Катара чувствовала, как внутри всё протестует против этой жалкой, изломанной версии принцессы. Они не подруги. Они никогда ими не станут. Катара была обязана презирать её за каждый вдох, за каждую искру пламени, за смерть Аанга. Забота и спасение, которые Азула проявила раньше, ощущались как яд, медленно разъедающий её решимость.
Чтобы окончательно выжечь в себе остатки сочувствия, Катара сделала шаг вперед. Она подошла к Азуле почти вплотную, нависая над ней, и намеренно, с вызывающей наглостью, протянула руку. Её пальцы грубо коснулись волос принцессы, тех самых, которые та только что так судорожно пыталась привести в порядок. Катара перебирала пряди холодно и бесчувственно, словно проверяла качество дешевой ткани на базаре, оценивая товар перед покупкой. В этом жесте не было нежности, только желание унизить, растоптать ту самую границу, которую Азула так отчаянно защищала.
Принцесса резко отшатнулась, вжимаясь спиной в холодный камень стены. В её глазах, расширенных и влажных, застыл чистый, первобытный ужас. Катара пугала её, пугала своей непредсказуемостью и тем, как легко она нашла её самое уязвимое место. Принцесса подняла на неё взгляд, полный слез и бессильной обиды. Внутри неё бушевал шторм: она хотела вцепиться в эту наглую ладонь, прожечь её насквозь синим пламенем, хотела сама схватить Катару за волосы и оттаскать её так, чтобы та забыла, как дышать. Но силы покинули её, оставив лишь дрожь и горький привкус поражения.
Азула сделала глубокий, рваный вдох, пытаясь вернуть себе голос.
— Я убила одного, — прохрипела она. — А ты убила сотню, пытаясь добраться до меня.
Катара замерла, её рука всё ещё висела в воздухе. Эти слова ударили под дых сильнее любого кулака. Сравнение было чудовищным, несправедливым, оно выворачивало наизнанку всю её борьбу, все её жертвы. Маг воды злобно встрепенулась, её лицо перекосило от новой вспышки. За такие слова ей снова захотелось вцепиться в эти чертовы волосы, вырвать их с корнем, лишь бы заставить Азулу замолчать, лишь бы не слышать этой ужасающей правды, которую та так умело исказила.
Принцесса смотрела на неё сквозь пелену слез, и в этом взгляде больше не было страха, только торжество того, кто знает, как причинить самую глубокую боль некогда самому сочувствующему человеку.
Катара поморщилась, её лицо исказилось в гримасе едкого недоверия. Она смерила Азулу презрительным взглядом, в котором читалось всё её отвращение.
— Ты убила одного? — её голос так и сочился сарказмом. — По-твоему, я круглая дура, Азула? Ты чудовище, которое выжигало города. Не пытайся строить из себя невинность.
Азула злобно фыркнула, её ноздри затрепетали. Превозмогая пульсирующую, острую боль в сломанной ноге, она буквально вытянула себя вверх по шершавой стене пещеры. Она не хотела смотреть на Катару снизу вверх. Сцепив зубы до хруста, принцесса встала, пошатываясь, чтобы оказаться с ней на одном уровне. Их глаза встретились, золото против синевы, пламя против льда.
— Мне было четырнадцать! — прошипела Азула, и этот выкрик был похож на признание, вырванное под пытками. — Да, это было моим первым и моим единственным убийством. По крайней мере, намеренным.
Катару будто прошило током. Слова Азулы ударили по ней с неожиданной силой. Она на мгновение замерла, глядя на это бледное, искаженное болью лицо. Четырнадцать. Перед ней стоял не мифический монстр, а человек, который тоже когда-то был ребенком, брошенным в жерло войны. На долю секунды в её душе шевельнулось опасное понимание, они обе были лишь пешками в игре безумцев.
Но Катара тут же резко мотнула головой, отгоняя эту мысль, как назойливое насекомое. Она не имела права на сочувствие. Не к ней. Не сейчас.
— Не смей нас сравнивать! — вскрикнула она, и её голос дрогнул. — Я убила сотню убийц, защищая тех, к кому вы так стремилась попасть. А ты... Ты убила надежду всего человечества. Ты убила Аанга.
Азула поморщилась, словно от физического удара. Эти слова полоснули её по самому живому. Принцесса сотни раз проклинала тот миг в катакомбах Ба Синг Се. Она жалела о той молнии каждую ночь, проведённую в кошмарах. Но не из-за мук совести, нет. Она жалела, потому что эта победа стала её концом. Отец не простил ей того, что она «лишила его власти над циклом», в уме Озая её триумф превратился в повод для опалы. Именно за это «неправильное» убийство он решил отдать её лорду Хоэну, как ненужную, сломанную вещь.
Азула никогда бы не призналась в этом Катаре. Она бы скорее позволила холоду выжечь себе глаза, чем показала бы свою слабость врагу. Она видела, как мог воды дрожит от ненависти, как она готова снова броситься на неё. И в этот момент Азуле стало просто всё равно. Усталость, боль и безнадежность накрыли её с головой.
Она закусила губу до крови и вдруг выпалила, глядя Катаре прямо в душу:
— Почему ты меня просто не убьёшь?
Этот вопрос повис в холодном воздухе пещеры, тяжелый и окончательный. Азула стояла, едва держась на одной ноге, открытая для любого удара. В её взгляде больше не было вызова только бесконечная пустота. Она предлагала Катаре закончить это прямо здесь, под сводами темного камня, чтобы избавить их обеих от этого мучительного выживания вдвоем.
Маг воды резко отвернулась, её плечи были напряжены от невысказанных слов и невыполненных обещаний. Она ненавидела эту тишину, ненавидела этот вопрос, который Азула бросила ей в лицо, словно вызов. В голове всё кричало: «Сделай это! Закончи всё прямо сейчас! За Аанга, за мир, за себя!». Она хотела почувствовать триумф, хотела увидеть, как жизнь уходит из этих золотых глаз, но её руки словно налились свинцом. Она не могла. И это бессилие перед собственной моралью, перед какими-то остатками человечности злило её сильнее, чем сама Азула.
Она снова повернулась к принцессе, её взгляд был колючим и злым, скрывающим внутренний раздор.
— Сядь, — бросила она, и в этом приказе смешались остатки целительского инстинкта и глухое раздражение. — Нечего стоять на сломанной ноге.
Азула лишь болезненно поморщилась, её лицо на мгновение исказила судорога, и она демонстративно закатила глаза, выдыхая с тяжелым свистом.
— Ну же, Катара, — её голос был тихим, в нем слышалась пугающая пустота. — Просто убей меня. Избавь нас обеих от этого.
Маг воды проигнорировала эти слова, словно они были лишь шумом ветра за стенами пещеры. Она резко развернулась и отошла в свой угол, подальше от тепла костра и от этой невыносимой девушки. Глупые, путаные мысли роились в голове, мешая сосредоточиться хоть на чем-то полезном. Катара чувствовала себя в ловушке. Она была заперта в этом каменном мешке с убийцей, которую не могла ни простить, ни уничтожить.
Весь остаток вечера прошел в тяжелом, давящем молчании. Костер догорал, бросая длинные, уродливые тени на влажные стены. Азула, вернувшись на свое место, снова достала тот самый кусок пергамента. Она перечитывала его раз за разом, впиваясь глазами в строки, словно искала в них спасение или подтверждение собственного безумия. Её пальцы, всё еще испачканные сажей, едва заметно дрожали, когда она переворачивала лист.
Катара же просто сидела, обхватив колени руками, и смотрела в никуда. Её взгляд был прикован к темноте в глубине пещеры, туда, где камень уходил в бесконечную черную бездну. Там, во тьме, ей чудились призраки прошлого, укоризненный взгляд Аанга и торжествующий оскал Озая. Она пыталась найти в этой темноте ответы, но находила лишь холод и осознание того, что эта ночь лишь еще один шаг в их общем, затянувшемся кошмаре.
Маг воды сквозь пелену собственных мрачных мыслей также наблюдала и за Азулой. Принцесса казалась вырезанной из холодного камня, лишь её пальцы жили своей жизнью: они то и дело поднимались к щеке, нервно ощупывая темную проволку шва. Это выглядело почти навязчиво, Азула трогала зажившую рану так, словно та была клеймом, от которого она отчаянно хотела избавиться.
Когда Катара поднялась, шорох её одежды прозвучал в застывшем воздухе как выстрел. Азула мгновенно, почти судорожно дернулась, сминая пергамент в кулаке и пряча его в глубокую складку куртки. В этом жесте было столько скрытности и недоверия, что Катару снова кольнула злость.
— Дай сниму шов, — негромко произнесла она, подходя ближе. — Он уже пересох и только тянет кожу.
Азула не ответила, лишь едва заметно дернула подбородком, принимая неизбежное. Но когда Катара опустилась рядом, принцесса демонстративно отвернулась, уставившись в густую темноту в глубине пещеры. Это детское, упрямое нежелание встречаться взглядом, эта каменная стена отчуждения вывели Катару из равновесия. Ей хотелось встряхнуть её, заставить признать реальность, в которой никто из них не виноват в этой ссоре.
Решительно и нагло, не давая Азуле времени опомниться, Катара уселась прямо на неё. Вес её тела заставил принцессу вздрогнуть и инстинктивно выпрямить спину. Теперь Азуле было некуда бежать, лицо Катары оказалось прямо перед ней, перекрывая весь обзор. Между ними коконом запульсировало живое, лихорадочное тепло, вступая в спор с ледяным дыханием камней.
— Это обязательно? — голос Азулы сорвался на низкий звук, в котором мешались гнев и странная растерянность. Её пальцы впились в ткань собственных штанов.
— Нет, — отрезала Катара, доставая тонкий перочинный нож. — Но мне так удобнее.
Она осторожно коснулась лица Азулы. Кожа была горячей и сухой. Тонкая черная проволока глубоко ушла в затянувшуюся розовую полоску шрама. Маг воды работала медленно и сосредоточенно. Кончик ножа подцеплял узелок, едва ощутимо натягивая кожу, а затем следовал короткий, резкий звук.
Азула сидела неподвижно, затаив дыхание, но Катара чувствовала, как под ней напряглось всё тело принцессы. Гнев, обида, невыплаканные слезы и гордость — всё это вибрировало в воздухе, готовое взорваться в любой момент. Катара видела, как расширены зрачки Азулы, как мелко подрагивают её губы.
Внезапно принцесса подняла руки и властно, почти грубо положила их на талию Катары. Её ладони, даже сквозь слои одежды, показались обжигающими. Катара вздрогнула, рука с ножом на мгновение замерла у самой щеки принцессы. Сердце мага воды пропустило удар, а по позвоночнику пробежала волна тревожного жара.
— Какого... — выдохнула Катара, сузив глаза от возмущения.
Азула не ответила привычной колкостью. Она лишь сильнее сжала пальцы на её талии, и на её губах проступила горькая, злая усмешка, в которой не было ни капли радости, только вызов.
— А так удобнее мне. Руки деть некуда. — прошептала она, и её дыхание коснулось лица Катары.
В этом жесте было всё: и попытка вернуть контроль, и неосознанная жажда человеческого тепла, и та самая ненависть, которая заставляла их сердца биться быстрее. Катара чувствовала, как пальцы Азулы собственнически впиваются в её бока, удерживая, не давая отстраниться. Это было похоже на безмолвную битву, где оружием служили прикосновения на грани. Катара сглотнула и, не разрывая этого странного, мучительного контакта, вернулась к стежкам, ощущая, как воздух в пещере становится слишком густым для дыхания.
Она продолжала свою кропотливую работу, стараясь почти не дышать, чтобы случайный вздох не сбил точность её движений. На таком опасно близком расстоянии она невольно подмечала детали, которые раньше ускользали от её взора: мелкие крупинки инея на ресницах принцессы, лихорадочный блеск её зрачков и то томительное тепло, что исходило от её кожи. Пряди волос Азулы, лишенные привычного золотого гребня и не собранные в идеальный пучок, лезли в глаза, путались под пальцами Катары, мешая подобраться к тонкой, впившейся в плоть проволки. В голове мага воды вновь всплыла ядовитая, горькая мысль о том, насколько жалкой выглядит эта гордая дочь Хозяина Огня. Девушка, привыкшая к услужливым рукам сотен слуг, теперь казалась беспомощным ребенком, не способным совладать с собственной прической. Эта беспомощность в бытовых мелочах на фоне её былой жестокости казалась Катаре почти смехотворной, если бы не была такой пугающе трагичной.
Но даже когда последний узелок был перерезан, а чёрная проволка окончательно покинула затянувшуюся кожу, Азула не шевельнулась. Её ладони, тяжелые и опаляющие даже сквозь слои одежды, продолжали властно и собственнически сжимать талию Катары, не давая той подняться с её бедер. Маг воды замерла, ощущая, как внутри закипает волна возмущения, тесно переплетенная с пугающим, незнакомым трепетом. Тишина в пещере стала вязкой, почти осязаемой, а жар, исходящий от Азулы, казалось, заполнял всё пространство вокруг них, вытесняя ледяной воздух.
— Ты хоть понимаешь, как это выглядит? — наконец выдавила из себя Катара, нахмурившись так сильно, что между бровями залегла глубокая складка. Её голос, обычно звонкий, сейчас слегка дрогнул, выдавая всё внутреннее смятение.
Азула медленно, почти лениво мотнула головой, подставляя лицо тусклым отблескам костра. На её губах застыла та самая непроницаемая маска безразличия, которую она носила как непробиваемый доспех, скрывая за ней любые тени чувств.
— Нет, — отозвалась она шепотом, который коснулся кожи Катары как физическое прикосновение. — Просветишь меня?
Лицо Катары в мгновение ока залило густой, обжигающей краской. Стыд и ярость смешались в её груди, мешая дышать, она не знала, как облечь в слова ту странную, интимную и одновременно враждебную близость, в которой они оказались вопреки всякой логике. Гнев в конечном счете пересилил секундное замешательство. Резким, рваным движением, полным отвращения, она сбросила руки Азулы со своей талии и буквально соскочила на холодный, покрытый инеем пол пещеры, отпрянув как можно дальше, к самым стенам.
— Ты отвратительная. — бросила она через плечо, пытаясь унять бешеное, аритмичное сердцебиение и колючую дрожь в руках.
Азула проигнорировала это оскорбление, словно оно было лишь случайным треском прогорающей древесины. Она медленно потянулась к своим вещам и извлекла оттуда небольшой, зазубренный осколок зеркала, края которого хищно поблескивали в неверном свете огня. Вглядываясь в свое искаженное отражение, она с каким-то отрешенным любопытством изучала тонкий розовый шрам, пересекающий её щеку. Теперь, освобожденный от швов, он выглядел просто как нежная отметина, напоминание о перенесенной боли.
Катара, видя, что её демонстративный уход полностью проигнорирован, почувствовала, как раздражение вспыхивает с новой, удвоенной силой. Её взгляд, полный подозрения, упал на карман куртки Азулы, куда та так судорожно и поспешно спрятала пергамент.
— Что это за листок у тебя? — в лоб спросила она, делая решительный шаг вперед. — Что ты там так старательно и скрытно пишешь, Азула?
Принцесса заметно напряглась, её плечи едва уловимо приподнялись, создавая защитный барьер, а пальцы еще крепче впились в острый осколок зеркала. Однако она не удостоила Катару даже мимолетным взглядом, вновь погружаясь в свою ледяную отрешенность. Эта непробиваемая стена молчания, эта способность Азулы мгновенно отгораживаться от мира выводили мага воды из себя.
— Ты специально выводишь меня из себя? — вскрикнула Катара, её голос сорвался на высокой, надрывной ноте, и эхо заметалось по каменным стенам пещеры, отражаясь от них глухим стоном.
Она стояла, сжав кулаки до побелевших костяшек, тяжело дыша, словно только что пробежала марафон. Её взгляд, полный неутоленной ярости, был прикован к Азуле. Но принцесса даже не вздрогнула. Она продолжала равнодушно рассматривать свое отражение в зазубренном осколке зеркала, её движения были спокойны и размеренны, словно Катара была лишь назойливым насекомым, а не кипящей от эмоций девушкой.
Азула медленно, с достоинством опустила осколок, кладя его рядом с собой на камень. Она всё ещё не поднимала взгляда на Катару, но на её губах проступила едва заметная, хищная усмешка, искривившая бледное лицо.
— Если бы я хотела тебя вывести, — начала она тихим, вкрадчивым голосом, который, казалось, ласкал воздух, но при этом пробирал до самых костей. — Я бы не молчала.
Она сделала короткую, театральную паузу, наслаждаясь тем, как Катара замерла, её гневная поза застыла в напряженном ожидании. Азула заговорила медленнее, растягивая слова, смакуя каждую деталь с пугающей, неприкрытой интимностью. Её взгляд наконец поднялся, впиваясь в Катару, и в золотых глазах заплясали ехидные огоньки.
— Я бы во всех красках рассказала тебе, как именно я спасала твою драгоценную жизнь, пока ты лежала там, ледяная, как труп. Я бы описала, как, помимо того что раздела тебя догола, мне пришлось греть тебя своими руками. Твое тело было холоднее льда, Катара, — она наклонилась чуть вперед, её голос стал еще тише, почти шепотом, который, тем не менее, прозвучал оглушительно громко. — Я касалась твоей груди, чувствуя, как замирает твое сердце под моими ладонями, растирала твои бедра и живот, пытаясь вернуть в них хоть немного тепла, хоть каплю жизни. Мои пальцы скользили по твоей коже, по твоим... — Азула сделала многозначительную паузу, её взгляд опалил Катару с ног до головы, — Изгибам. Я чувствовала каждый твой вздох, каждую складку твоего тела, пока ты была полностью в моей власти. Беспомощная и открытая.
Азула на мгновение замолчала, словно давая Катаре полностью осознать всю глубину её слов. Затем, с легкой, почти небрежной интонацией, она закончила, и в её голосе не было ни капли раскаяния, лишь обыденность, которая ранила сильнее любой агрессии:
— А сейчас нет. Сейчас я делаю это не специально.
Лицо Катары в одно мгновение стало пунцовым. Обжигающая краска вновь залила её щеки, шею и даже мочки ушей. В голове воцарился полный хаос: образы, нарисованные Азулой, вспыхивали перед глазами, живые и мучительные, заставляя чувствовать себя еще более обнаженной и беззащитной, чем в тот момент, когда она лежала в сугробе. Это было не просто описание медицинской помощи, Азула превратила это в изощренное орудие пытки, в способ унизить её, напомнив о глубочайшем вторжении в её личные границы.
Мысли судорожно метались в голове Катары, как запертые птицы, мешая найти хоть сколько-нибудь достойный ответ, хоть одно слово для защиты. Она стояла, открывая и закрывая рот, но не в силах вымолвить ни звука от этого оглушительного стыда. Её тело казалось одеревенелым, а глаза расширились от шока.
Азула, заметив эту реакцию, наконец-то позволила себе откровенную, торжествующую усмешку. Она откинулась назад, опираясь на локти, и в её золотистых глазах вспыхнул огонек истинного, почти злорадного удовольствия. Наконец-то роли сменились. Наконец-то не она была той, кто сгорает от неловкости или прячет взгляд. Теперь она была хозяйкой положения, и вид смущенной, потерявшей дар речи «крестьянки» доставлял ей почти физическое, сладкое наслаждение.
Катара, чье лицо все еще пылало от смущения, неосознанно провела ладонью по шее, словно пытаясь стереть фантомное прикосновение чужих пальцев. Ее взгляд метался, избегая золотых глаз принцессы, ища спасения в пляшущих тенях на стенах пещеры.
— Ты ведёшь себя странно. — вымолвила она наконец, и голос, несмотря на всю попытку быть твердым, дрогнул, выдавая внутренний разлад.
Азула медленно подняла взгляд. В её глазах, обычно сверкающих вызовом, сейчас мелькнуло детское недоумение. Она позволила себе короткую, почти невидимую улыбку, лишь чуть искривив уголок губ, прежде чем заговорить. Её слова прозвучали ровно, с тем холодным, аналитическим тоном, что Катара так хорошо знала:
— Это ты ведёшь себя странно. Кричишь, что ненавидишь меня до дрожи, но не убиваешь, а потом, едва придя в себя, предлагаешь заботливо снять шов. Вот это странно.
Она сделала короткую, едва уловимую паузу, и в эту паузу вклинилось нечто совершенно непривычное: Азула слегка смутилась. Едва заметный румянец выступил на её бледных щеках, а взгляд на мгновение метнулся в сторону.
— А я просто шучу, — пробурчала она, и это было сказано так тихо, почти сдавленно, что Катара едва расслышала. В голосе принцессы, обычно таком властном, сквозила странная неловкость, а пальцы непроизвольно поглаживали холодную поверхность осколка зеркала.
— Я не трогала тебя так, как описала, — продолжила Азула, её тон стал более сухим, но в нём всё ещё читалась эта неуловимая нотка собственного дискомфорта. — Максимум ноги согрела, да тряпки, на которые тебя уложила. Остальное было преувеличением.
Катара тяжело выдохнула, словно сбрасывая с плеч невидимый, давящий груз. Этот выдох был долгим, дрожащим от облегчения, но всё ещё скованным остатками стыда. Румянец на её щеках медленно, нехотя отступал, унося с собой остроту унижения. В голове, где только что бушевал хаос из оскорблений и образов, теперь воцарялась странная, звенящая пустота. Она посмотрела на Азулу, заметив, как та чуть сгорбилась, и на её лице тоже проступила тень неловкости.
Молчание между ними стало менее колючим, приобретя оттенок усталого перемирия. Они просто смотрели друг на друга, взгляды, полные недоверия и усталости, но лишенные прежней испепеляющей ярости. Катара, ощущая потребность заполнить эту тяжелую пустоту, решила перевести разговор на нейтральную территорию. Её голос, теперь почти ровный, разрезал тишину:
— Ты ходила вглубь пещеры? Что там?
Азула чуть заметно пожала плечами, легкое, почти неуловимое движение, словно она пыталась стряхнуть с себя паутину недавнего разговора. Её пальцы скользнули по краю куртки, затем неуверенно вернулись к перевязи на раненой ноге.
— Немного, — ответила она коротко, её голос был плоским, безжизненным. — Там туннель уходит куда-то очень глубоко. Не знаю… — Последнее слово оборвалось на полуслове, растворившись в воздухе, и в этом крошечном заикании Катара услышала некую едва уловимую неуверенность, которую Азула так тщательно скрывала.
Маг воды резко, почти с вызовом, опустилась на холодные камни совсем рядом с принцессой. Сцепив пальцы в замок перед собой, она замерла, неотрывно глядя на собственные ладони, которые в неверном свете костра казались чужими и безжизненными. Азула ощутимо вздрогнула от этого внезапного сближения. Её плечи мгновенно окаменели, а дыхание перехватило, она всё ещё подсознательно ждала нового нападения, вспышки ярости или удара.
Когда Катара медленно повернула к ней голову, Азула была вынуждена поднять взгляд. В синих глазах мага воды стояли крупные, дрожащие слёзы, отражающие рыжее пламя. Катара не выдержала этого зрительного контакта. Она прерывисто вздохнула, поднесла ладони к лицу и с силой уткнулась в них, словно пытаясь спрятаться от самой себя и от этого невыносимого места.
— Я не знаю, почему я не могу убить тебя, — её голос сорвался на хриплый, болезненный шепот. — Я не понимаю, почему я просто... просто не могу умереть.
Это был не просто плач. Это был сокрушительный, долгожданный нервный срыв, который копился в ней неделями. Всё обрушилось на Катару разом: изнуряющий голод, ледяное истощение, выжигающая нутро ненависть и это новое, пугающее сочувствие к врагу. Она рыдала навзрыд, плечи её содрогались, а звуки её отчаяния гулким эхом разлетались по темным сводам пещеры.
Азуле стало по-настоящему не по себе. В груди шевельнулось чувство, похожее на страх, не перед физической угрозой, а перед этой обнаженной, сырой человеческой болью. Она никогда не знала, как вести себя в такие моменты. Мэй всегда была безмолвным, холодным изваянием, а Тай Ли, даже когда ей было плохо, предпочитала скрываться и плакать где угодно, только не на глазах у принцессы. Азула закусила щеку до боли, чувствуя металлический привкус крови, и в полной растерянности смотрела, как ломается человек, которого она привыкла считать своим главным противником.
Дрожащими руками, словно боясь совершить ошибку, Азула нащупала рядом с собой железную флягу. С тихим, сухим лязгом она протянула её Катаре.
Маг воды медленно подняла голову, её лицо было мокрым и покрасневшим от слез. Она уставилась в глаза принцессы, не веря своим чувствам. Перед ней сидела растрепанная, хмурая Азула, чьи волосы спутанными прядями падали на лицо, а во взгляде читалось нечто, подозрительно похожее на неловкую попытку утешения. Она выглядела изломанной, но в этот момент, на удивление, человечной.
— Я тебя тоже не убила... — вымолвила Азула еле слышно, и её голос, обычно такой властный, сейчас звучал тонко и неуверенно. — Не надо так... переживать.
Она отвела взгляд, чувствуя, как слова застревают в горле. В этой темной пещере, под треск догорающих досок, принцесса Нации Огня впервые не пыталась победить, она просто делилась водой с той, кто была единственным живым существом в её опустевшем мире. Протянутая фляга дрожала в её пальцах, становясь единственным мостом над пропастью их взаимной ненависти.
Катара такими же дрожащими пальцами приняла флягу. Холодный металл обжёг ладони, но глоток воды принёс мгновенное, почти болезненное облегчение пересохшему горлу. Она шумно выдохнула, утирая остатки слёз рукавом, и вдруг тихо, надтреснуто усмехнулась каким-то своим горьким мыслям. В голове набатом стучало осознание того, какой идиоткой, жалкой, отвратительной и слабой, она сейчас выглядит. Плакать навзрыд перед той, кто методично разрушал её жизнь, было высшим пределом падения, но сил на то, чтобы поддерживать маску гордости, больше не осталось.
Медленно, пошатываясь от навалившейся усталости, Катара поднялась на ноги. Её взгляд упал на импровизированное ложе, тот самый кусок ковра, заваленный ворохом подсохшей одежды и тряпок. Она молча махнула рукой в сторону «кровати», подзывая принцессу.
— Пойдём спать, — голос её был ровным, но в нём слышалась пустота человека, дошедшего до своего предела. — Утром... утром подумаем, что делать дальше.
Азула ощутимо вздрогнула, её золотистые глаза расширились от немого вопроса. Она замерла, не понимая, что именно имеет в виду Катара. Спать? Вместе? Принцесса соорудила это подобие постели для одной Катары, пока та была в беспамятстве, там едва хватало места для двоих, да и сама мысль о такой близости казалась чем-то запредельным, нарушающим все законы их вражды. Однако Катара, уже стоя у края ковра, вопросительно обернулась, ожидая её, и Азуле не осталось ничего другого, кроме как подчиниться.
Превозмогая пульсирующую боль в сломанной ноге, Азула медленно, с трудом поднялась. Она двигалась осторожно, стараясь не опираться на поврежденную конечность, и короткими, рваными толчками добралась до их общего укрытия. Катара улеглась первой, отвернувшись к холодной каменной стене и свернувшись калачиком, словно пытаясь занять как можно меньше места.
Азула долго топталась рядом, чувствуя себя нелепо и скованно. Воздух в пещере становился всё холоднее по мере того, как затухал костер, и ледяное дыхание камня пробирало до костей. В конце концов, повинуясь инстинкту выживания, который был сильнее любой гордости, принцесса опустилась на ковер. Сначала она легла на самом краю, напряженная, как натянутая струна, стараясь даже не дышать в сторону мага воды. Между их телами оставалась полоска пустоты, наполненная невысказанным напряжением.
Но сон и холод брали своё. Сознание Азулы начало туманиться, границы между реальностью и кошмаром стирались. В полузабытьи, ища крохи тепла, она неосознанно придвинулась ближе. Тишина пещеры поглотила её сопротивление. Когда глубокий сон окончательно накрыл её, Азула, сама того не замечая, уткнулась лицом в спину Катары. Она искала защиты от ледяного безмолвия этого мира, и тепло её врага стало единственным укрытием.
Катара лежала неподвижно, но сон не шел к ней. В вязкой, тяжелой тишине пещеры, где каждый шорох усиливался многократно, она чутко улавливала каждое движение за спиной. Она чувствовала, как Азула неловко возится на краю их импровизированного ложа, как глухо стучит по камню её поврежденная нога. Слышала прерывистый, рваный вздох принцессы, боровшейся с остатками своей колючей гордости и ледяным дыханием пещеры, которое медленно, но верно вытесняло тепло затухающего костра.
Дистанция между ними таяла под гнетом ситуации. Наконец, Катара ощутила, как Азула, окончательно сдавшись изнеможению, придвинулась вплотную. Она уткнулась лицом прямо в лопатки мага воды, и это соприкосновение было подобно столкновению двух разных миров. Спиной Катара чувствовала каждую деталь: жесткую ткань чужой куртки, биение сердца, которое, казалось, пыталось подстроиться под её собственный ритм, и обжигающее дыхание. Воздух из легких Азулы, сильный, горячий, пропитанный горьким запахом дыма, просачивался сквозь воротник, согревая затылок Катары.
А затем, повинуясь какой-то неосознанной, почти животной потребности в близости, рука Азулы вновь опустилась на талию Катары. Это было уже в третий раз за их выживание, уверенный, почти хозяйский жест, лишенный всяких сомнений. Ладонь принцессы плотно обхватила её бок, притягивая к себе, словно закрепляя право собственности на это единственное в мире тепло.
У Катары не осталось сил на протест. Весь гнев, всё смущение и едкие мысли о странности происходящего выгорели дотла во время недавнего срыва. Она лишь глубже вжалась в объятия врага, позволяя себе на краткий миг забыть о том, кем они были друг другу при свете дня. В этом каменном склепе тепло человеческого тела было ценнее золота и важнее любой идеологии. Единственное, что еще кололо изнутри — это горькое чувство вины. Катара зажмурилась, отчаянно надеясь, что Аанг из вечного покоя Мира Духов не видит её сейчас, не видит, как она ищет спасения в руках той, кто отнял у него жизнь.
Она уже чувствовала, как сознание начинает медленно уплывать в густой, беспамятный сон, когда ощущения изменились. Пальцы Азулы, лежавшие на её талии, пришли в движение. Медленно, почти ритмично, они начали поглаживать ткань водолазки, едва ощутимо касаясь ребер. Это было гипнотическое, нежное движение, совершенно не вязавшееся с образом жестокой и властной принцессы Нации Огня. В этом безмолвном жесте, совершаемом на самой грани сна, сквозило что-то пугающе искреннее, потребность не только согреться, но и убедиться, что она здесь не одна.
В какой-то момент дремотное, почти невесомое движение пальцев Азулы изменилось. Ритм стал иным, более осознанным, тяжелым и пугающе наглым. Катара почувствовала, как край её водолазки зацепился за чужую ладонь, и в следующий миг обжигающе горячие пальцы принцессы скользнули под ткань, касаясь обнаженной кожи.
Этот контраст, ледяной воздух пещеры и почти лихорадочный жар ладони Азулы, заставил всё тело Катары напрячься. Пальцы принцессы начали медленное, тягучее исследование. Они нежно, почти благоговейно оглаживали мягкую кожу живота, поднимались к ребрам, сминая податливую плоть боков. Катара хотела дернуться, вырваться, закричать от этого вопиющего нарушения границ, но её тело словно превратилось в свинец. Она застыла, парализованная странным, одуряющим оцепенением.
Внутри неё всё восставало против этого прикосновения. Ей было мерзко от самой себя, от того, что этот интимный контакт не вызывал мгновенного отвращения. Напротив, предательское тепло разливалось по венам, убаюкивая измученный разум. Было невыносимо приятно чувствовать эту силу и нежность в руках убийцы, и именно это ощущение казалось Катаре самым страшным грехом. Это было физическое предательство памяти об Аанге, предательство всего, во что она верила.
Но Азула не останавливалась. Её рука продолжала своё настойчивое восхождение, дразня и пугая одновременно. Ладонь скользнула выше, по ребрам, к самой груди, сминая последние остатки самообладания Катары. В голове мага воды пульсировала только одна мысль, похожая на тихий, отчаянный крик: «Продолжай.» Она чувствовала, как грань между ненавистью и этим безумным, вынужденным единением окончательно стирается в темноте, оставляя их наедине с их собственными, пугающими и запретными чувствами. Каждое движение Азулы ощущалось как клеймо, выжигающее на душе Катары след, который уже никогда не исчезнет.
Самым невыносимым, самым омерзительным для Катары стал тот миг, когда она осознала предательство собственного тела. Глухая, тягучая пульсация, зародившаяся где-то глубоко внизу, отозвалась влажным, постыдным нытьем между ног. Это было физическое преступление против её памяти, против её горя и против самой сути её ненависти к человеку, лежащему позади.
Азула больше не скрывала своих намерений. Её ладонь, тяжелая и обжигающая, уверенно накрыла грудь Катары, сминая её с жадностью и пугающей настойчивостью. Пальцы принцессы двигались властно, почти грубо, но в этой грубости сквозило какое-то отчаянное, лихорадочное стремление обладать, подчинить себе это тепло. Каждое движение её руки отзывалось в теле Катары электрическим разрядом, заставляя разум мутиться.
А затем Катара почувствовала прикосновение губ. Азула подалась вперед, и её горячее дыхание обожгло кожу на изгибе шеи, прежде чем мягкие, сухие губы едва заметно мазнули по чувствительной плоти. Это было мимолетное, почти невесомое движение, но оно подействовало на Катару сильнее, чем любой удар молнии.
Маг воды замерла, боясь даже вздохнуть, она сдерживала стон. Она чувствовала себя парализованной, словно запертой в собственном оцепенении. Мир сузился до размеров этого тесного ковра, до запаха Азулы и этого невыносимого, запретного жара, который разливался по её венам. В голове гулким эхом бился единственный, лишенный смысла вопрос: «Что происходит?..»
Она должна была оттолкнуть её, должна была вскочить, закричать, ударить, но вместо этого она продолжала лежать, ощущая, как губы Азулы вновь касаются её шеи, а рука продолжает свое медленное, ритмичное движение на её груди. Ненависть никуда не делась, она всё так же жгла нутро, но теперь она странным, уродливым образом переплелась с этим животным, жадным желанием тепла. Катара чувствовала, как она сама, её воля и её принципы медленно растворяются в этой душной, пугающей близости, оставляя лишь пустоту и этот влажный, пульсирующий ритм внизу живота.
Маг воды резко распахнула глаза, вырываясь из липкого марева сна, словно из глубокого омута. Сердце колотилось о рёбра с такой силой, что, казалось, его стук должен был разбудить всю пещеру. Воздух вокруг был неподвижным и холодным, а своды пещеры теперь выглядели светлее, серый, безжизненный рассвет едва просачивался внутрь, окрашивая камни в призрачные тона.
Она лежала неподвижно, боясь даже пошевелиться. Реальность обрушилась на неё ледяным душем. Азула спала рядом, но она лежала спиной к Катаре, свернувшись калачиком и мерно дыша во сне. Между ними было расстояние, та самая полоска холода, которую во сне заполнил обжигающий жар.
Это был сон. Всего лишь омерзительный, чудовищный сон.
Но тело продолжало предавать её. Катара чувствовала, как мелко дрожат её пальцы, вцепившиеся в край одеяла, а то самое постыдное, тягучее нытье между ног никак не проходило, пульсируя в ритме её испуганного сердца. Эта влажная, горячая тяжесть внизу живота казалась ей сейчас самой страшной меткой, грязным следом, который оставило её собственное подсознание. Какая же мерзость. Какая невыносимая, тошнотворная дикость.
Катара судорожно, со свистом втянула холодный воздух, пытаясь унять дрожь. В горле стоял ком. Ей хотелось вскочить и отмыться, содрать с себя эту кожу, которой во сне касались чужие губы, но она могла лишь лежать, глядя в серый потолок. «Слава духам, это был только сон» — билось в голове, как заклинание.
Она пыталась найти логическое объяснение этому безумию, лихорадочно цепляясь за любые оправдания. Это всё усталость. Это запредельное истощение, голод и то, что они вынуждены проводить каждую секунду вместе в этом каменном мешке. Разум просто подсунул ей самый извращенный способ справиться со стрессом, превратив ненависть в эту уродливую, животную форму близости.
Катара перевела взгляд на спину спящей Азулы. Принцесса выглядела такой спокойной, почти беззащитной в этом сером свете, совершенно не подозревая о том, какой кошмар только что разыгрался в голове мага воды. Катара закусила губу до боли, пытаясь вытеснить фантомное ощущение чужих рук на своей груди. Это было просто наваждение. Случайная ошибка измученного мозга. Она заставила себя закрыть глаза, стараясь не слушать ритмичное дыхание Азулы, которое теперь, после пробуждения, казалось ей слишком громким и слишком настоящим.
Катара вскочила на ноги, едва сдерживая порыв броситься вон из пещеры, в ледяную пустоту рассвета. Сердце всё еще колотилось в горле, а пальцы мелко дрожали, когда она принялась лихорадочно обходить их новое убежище, хватаясь за любую мелочь, лишь бы занять руки. Она переставляла пустые фляги, яростно поправляла камни у кострища, стараясь не заходить слишком далеко в темный зев туннеля, но мысли, точно вязкая смола, обволакивали разум, возвращая её к одному и тому же, к этому проклятому сну.
Обычно её редкие интимные сновидения были зыбкими и бесплотными: случайный набор ощущений, приглушенных звуков и тепла, лишенного четких лиц или имен. Это были скорее эмоциональные тени, которые таяли сразу после пробуждения, не оставляя после себя ничего, кроме легкого недоумения. Но этот сон был иным. Он обладал пугающей, почти осязаемой остротой. Катара всё еще помнила каждую линию лица Азулы в полумраке, чувствовала специфический запах озона и дыма, исходящий от её кожи, и ту невыносимую, влажную тяжесть внизу живота, которая теперь казалась клеймом. Сон не был размытым, он был вызывающе ясным, словно это случилось наяву.
И что было самым невыносимым, в её снах никогда прежде не было женщины.
Катара не была наивным ребенком. В Южном Племени Воды, в суровом краю льдов и строгих традиций, о подобных связях знали, но говорили о них лишь приглушенным, осуждающим шепотом. Это считалось чем-то чужеродным, нарушающим вековой порядок жизни племени. Впервые она столкнулась с иным взглядом на острове Киоши. Она до сих пор помнила свой шок и последовавший за ним звонкий смех Суюки. Та, заметив ошеломление Катары, просто и легко объяснила, что у них это естественная часть жизни. Суюки рассказывала об Аватаре Киоши, о её любви к женщине, и говорила об этом с такой будничной гордостью, что Катара тогда лишь молча кивала.
Но воспитание, впитанное с рассказами бабушки у очага, было сильнее. Для неё, девочки из племени, где мир делился на понятные и «правильные» вещи, увиденное во сне казалось грязным пятном, осквернившим её изнутри.
Самым чистым и сокровенным моментом её жизни до сих пор оставался тот поцелуй с Аангом в Пещере Влюбленных. Это было нежно, невинно, почти невесомо, как касание снежинки. Вспоминать об Аанге сейчас, после того как её подсознание выдало такую омерзительную, плотскую картину с его убийцей, было физически тошно. Казалось, она предала его светлую память, смешала их невинную привязанность с этой темной, лихорадочной страстью, которую её мозг приписал Азуле.
Катара остановилась у холодной стены пещеры и с силой прижала лоб к камню, надеясь, что его ледяная поверхность выстудит из её головы эти образы. Ей было мерзко от самой себя. Как она могла позволить Азуле, даже в бреду сна, подойти так близко? Как она могла чувствовать это, пока настоящая Азула спала всего в нескольких шагах, безмятежная и холодная? Каждый вдох давался с трудом, а чувство вины перед Аангом смешивалось с яростным, беспомощным отвращением к собственному телу, которое всё еще хранило отголоски того постыдного удовольствия.
Чтобы окончательно вытеснить из головы липкие остатки кошмара, Катара принялась за дело, которое требовало сосредоточенности и физических усилий. Среди их остатков древесины она отобрала несколько самых крепких и длинных жердей. Идея пришла сама собой. Им нужно было двигаться дальше, а Азула со своей сломанной ногой была обузой. Костыли были единственным выходом.
Она присела у кострища, достав небольшой нож, и начала методично обстругивать дерево. Стружка с тихим шорохом ложилась на камни, и этот мерный, однообразный звук постепенно начал успокаивать её взвинченные нервы. Каждый рез ножа по твердой древесине был актом очищения, попыткой срезать, содрать с себя ту постыдную память о воображаемых ласках. Работа руками всегда помогала ей заземлиться, почувствовать реальность, холодную, грубую и честную.
В какой-то момент Катара оторвала взгляд от дерева и посмотрела вверх. В слабом сером свете утра своды пещеры казались бесконечно далекими. Тьма наверху была такой густой, что казалась осязаемой, а сама пещера была настолько огромной, что её собственные шаги отдавались многоголосым эхом где-то в глубине туннелей. Это место было величественным и пугающим одновременно.
Она вдруг поймала себя на мысли, что эта пещера своими невероятными размерами напоминает логово Нанурлука из старых легенд Южного Племени. Бабушка часто рассказывала им с Соккой эту историю долгими полярными ночами. Нанурлук — исполинский белый медведь, чья спина была подобна ледяному острову, а рык мог вызвать лавину. Легенда гласила, что их далекие предки-охотники смогли победить чудовище не только силой, но и невероятной хитростью и стойкостью, заманив его в ледяные лабиринты, похожие на этот.
Катара невольно улыбнулась, и эта улыбка была первой за долгое время искренней эмоцией, не отравленной страхом или ненавистью. Образ Нанурлука вызвал в памяти уют их родного дома, запах вяленого мяса и тепло шкур у очага. Вспоминая подвиги своих предков, она почувствовала прилив странной гордости. Они выживали в условиях, которые казались невозможными, они побеждали монстров и стихию. И она, дочь вождя Хакоды, тоже справится. Она выберется из этой «пасти медведя», и никакие дурные сны не смогут сломить её дух.
Эта мысль придала ей сил. Катара с удвоенной энергией принялась обматывать верхушки будущих костылей полосками ткани, чтобы они не натирали подмышки Азуле. Она создавала что-то полезное, что-то созидательное, и в этом простом труде находила свое спасение от безумия, которое подстерегало её в темноте собственных мыслей.
Тишину, нарушаемую лишь свистом ветра в расщелинах, прервал шорох ткани и тяжелый, сонный вздох со стороны их лежанки. Катара замерла, невольно обернувшись. Азула медленно приподнималась, потирая заспанные глаза костяшками пальцев. Её волосы, обычно стянутые в строгий, идеальный узел, теперь, по истечению времени, представляли собой дикий, непокорный ореол, торчащий во все стороны. В этом утреннем беспорядке, с припухшими губами и растерянным взглядом, принцесса выглядела на удивление нелепо и... безоружно. Это мимолетное ощущение «милоты» прошило Катару насквозь, заставив её сердце болезненно екнуть. Она быстро прикусила губу, подавляя предательскую улыбку, и поспешно отряхнула ладони от опилок.
Сделав глубокий вдох, Катара поднялась и направилась к Азуле, стараясь придать своей походке обыденность, которой на самом деле не чувствовала ни на йоту.
— Доброе утро. — произнесла она, и её голос прозвучал слишком звонко, слишком старательно-ровно.
Она не понимала, что эта внезапная вежливость, пришедшая на смену вчерашней ярости, выглядит в глазах Азулы как минимум подозрительно. Принцесса нахмурилась, откидывая прядь волос с лица, и смерила Катару изучающим взглядом, полным сонного недоверия.
Катара, чувствуя, как неловкость начинает душить её, поспешно протянула ей костыли. Это был жест доброй воли, но в её исполнении он выглядел так, будто она вручала Азуле заряженное оружие. Брови принцессы взметнулись вверх, на лице отразилось искреннее изумление, которое тут же сменилось привычной, острой как бритва иронией.
— Ого... в честь чего такие щедрые подношения? — Азула перевела взгляд с грубо обтесанного дерева на раскрасневшееся лицо мага воды. — Хорошо выспалась, что ли? Видимо, сны были настолько приятными, что ты решила сменить гнев на милость?
Катару будто ударило током. От одного упоминания сна по телу пробежала горячая волна, а перед глазами на мгновение вспыхнули те самые омерзительные образы. Лицо её мгновенно побагровело, заливаясь густой, пунцовой краской от самых ключиц до кончиков ушей. Она вспыхнула, как сухая солома, и буквально выплюнула слова, скрывая за агрессией свой жгучий стыд:
— Нет! Просто не хочу, чтобы ты была ещё большей обузой, чем сейчас. Если ты не сможешь передвигаться сама, мы застрянем в этой дыре навсегда.
Азула на мгновение замерла, ошеломленная такой резкой и непропорционально сильной вспышкой. Она посмотрела на Катару так, словно та внезапно заговорила на чужом языке, а затем недовольно фыркнула, поправляя воротник куртки.
— Я просто пошутила, — процедила она, сузив глаза. — Ты чего так бесишься на ровном месте?
Катара встрепенулась, осознав, насколько странно и нелепо выглядит её реакция. Она чувствовала себя пойманным зверем, чью тайну едва не раскрыли.
— Я не бешусь! — почти выкрикнула она, хотя её бегающий, испуганный взгляд выдавал её с головой.
— Нет, бесишься, — продолжала Азула, приподнимаясь на локтях и явно наслаждаясь тем, как легко она вывела «святошу» из равновесия. — Ты ведешь себя как безумная. То «доброе утро» с улыбочкой, то готова меня этими палками забить.
Катара чувствовала, что еще секунда этого разговора и она либо разрыдается, либо действительно набросится на Азулу. Она не выдержала этого испытующего золотого взгляда, который, казалось, видел её насквозь. Не говоря больше ни слова, она просто с силой положила костыли на камни рядом с Азулой, едва не задев её здоровую ногу.
— Просто возьми их и замолчи! — выпалила она и, резко развернувшись, почти бегом направилась к выходу из пещеры, подальше от этого невыносимого тепла и проницательных глаз.
Азула осторожно перенесла вес на руки, пробуя новые костыли. Дерево, старательно обструганное Катарой, приятно холодило ладони, а мягкая ткань на перекладинах не впивалась в кожу, как она того ожидала. Сделав первый, неуверенный шаг, принцесса почувствовала странный прилив почти детского восторга, она снова могла стоять, снова могла двигаться без посторонней помощи. Это была маленькая, но такая важная победа над собственной немощью.
Она заметила, что Катара уже вовсю хлопочет у их переноски, сосредоточенно сворачивая пустые мешки и перепроверяя содержимое сумок.
— Мы куда-то собираемся? — поинтересовалась Азула, аккуратно, стараясь не слишком шуметь костылями, приближаясь к ней.
Катара коротко кивнула, не отрываясь от дела. Её движения были резкими, лишёнными прежней плавности, словно она всё ещё пыталась вытрясти из головы остатки сна.
— Пойдём вглубь, — глухо отозвалась она. — Нужно искать выход или хотя бы воду и еду. Ресурсы на исходе, и я всерьёз боюсь, что от голода в конце концов съем твою ногу.
Азула невольно замерла, а затем её губы тронула слабая, искренняя улыбка. Этот мрачный юмор Катары, такой непривычный для «святоши», внезапно разрядил гнетущую атмосферу. В этом было что-то живое, что-то, что заставило принцессу на мгновение забыть о том, в какой глубокой яме они оказались.
Она неловко, подпрыгивая на одной ноге и помогая себе костылями, вернулась к их импровизированному ложу. Нужно было собрать ткани оставлять их здесь было бы верхом расточительности. Но стоило ей наклониться, как колтун спутанных, грязных волос снова упал на лицо, закрывая обзор. Азула раздраженно попыталась зачесать их назад пальцами, но рука застряла в плотном, свалявшемся узле.
Она замерла, чувствуя, как внутри закипает бессильная ярость. Её волосы, когда-то бывшие её гордостью, идеально уложенные волосок к волоску, теперь напоминали птичье гнездо, испачканное сажей, кровью и пылью. Казалось, их уже невозможно распутать — это был хаос, который она больше не могла контролировать. Для Азулы, чья жизнь всегда строилась на безупречности и порядке, этот беспорядок на собственной голове стал символом окончательного краха.
Она отстранилась от вещей и медленно, с каким-то застывшим выражением лица, потянулась к небольшому перочинному ножу, лежавшему неподалёку. Холодная сталь блеснула в сером свете утра. Азула задумчиво повертела нож в руках, глядя на свое отражение в лезвии. Отрезать всё к чертям. Избавиться от этой тяжести, от этого напоминания о том, кем она была и кем стала. Она поднесла острие к спутанной пряди у самого виска, её пальцы мелко дрожали, а в золотистых глазах плескалась горькая, обречённая решимость.
— Эй, что ты делаешь?! — голос Катары прозвучал резко, почти испуганно. Она в мгновение ока оказалась рядом, её рука перехватила запястье Азулы прежде, чем острое лезвие коснулось первой пряди.
Принцесса замерла, её пальцы судорожно сжимали рукоять ножа. Она медленно перевела взгляд на Катару, и в её золотистых глазах маг воды увидела целую бурю: унижение, ярость и горькое бессилие. Принцесса закусила губу до белизны и демонстративно закатила глаза, пытаясь скрыть за маской безразличия тот факт, что она просто не справляется. Ей было невыносимо стыдно, она, великая Азула, превратилась в лохматое, грязное существо, которое не может даже распутать собственные волосы. Пока Катара стояла перед ней с аккуратно уложенной косой, Азула чувствовала себя разоренной и жалкой.
— У тебя хорошие волосы, — тихо, но твердо сказала Катара, осторожно, но настойчиво забирая нож из её рук. — Зачем их отстригать?
В Южном Племени Воды волосы были сакральны. Длинные пряди считались символом силы и достоинства воина, их отрезали только в знак глубочайшего траура или позора. Катара знала, что и в Нации Огня отношение к волосам, особенно к их укладке и узлам, было вопросом чести и статуса. Видеть, как принцесса пытается хладнокровно лишить себя этого символа, было почти физически больно.
Однако, протягивая руку к спутанному колтуну на затылке Азулы, Катара на мгновение замешкалась. Перед глазами всплыла пугающая картина их последней битвы: безумная, рыдающая Азула, пытающаяся её задушить за то, что она схватила её за волосы. Тот приступ ярости глубоко отпечатался в разуме Катары.
— Можно... можно я помогу? — почти шепотом спросила она, боясь спугнуть этот хрупкий момент тишины.
Азула замерла, напряженная как струна. Несколько долгих секунд она смотрела в сторону, её челюсть была плотно сжата, а плечи мелко дрожали. Наконец, она едва заметно, почти неощутимо кивнула, опуская голову. Это было молчаливое признание поражения, но и высшая степень доверия, на которую она была способна в таких обстоятельствах.
Катара аккуратно устроилась позади неё на ковре. Близость была пугающей, она чувствовала жар, исходящий от тела Азулы, и видела каждую соринку, застрявшую в её темных прядях. Руки Катары, всё еще хранившие память о странном сне, слегка дрожали, но она заставила себя сосредоточиться.
Она начала медленно, прядь за прядью, разбирать пальцами этот невозможный узел. Волосы Азулы были густыми и жесткими, они пахли гарью, пылью и чем-то неуловимо металлическим. Каждое движение Катары было предельно осторожным. Она знала, как больно бывает, когда тянут за корни, и не хотела вызывать у принцессы лишнего раздражения. Между ними воцарилась странная, почти интимная тишина, нарушаемая лишь тихим шелестом волос и их общим, неровным дыханием.
Катара залезла в свою походную сумку и достала оттуда небольшой, гладко отполированный костяной гребень, вещь глубоко личную, которую она всегда хранила при себе как частичку дома. Волосы Азулы были настолько спутанными, что одних пальцев было недостаточно. Маг воды начала медленно, сантиметр за сантиметром, продвигаться от кончиков к корням, стараясь не дергать и не причинять боли.
Азула сидела неподвижно, плотно зажмурив глаза. Впервые за долгое время она позволила себе полностью расслабиться в чужих руках. Каждое движение гребня, каждый осторожный перебор прядей отзывался в её теле странным, почти забытым теплом.
«Так вот, как это ощущается...» — пронеслось в её голове.
Она невольно вспомнила своих служанок в столице, их движения всегда были выверенными, быстрыми и абсолютно безликими, продиктованными страхом перед её гневом. Но здесь всё было иначе. В руках Катары была сила, но не угроза. Это были строгие, уверенные, но при этом удивительно бережные движения. В глубине души, там, где Азула прятала свои самые сокровенные и болезненные фантазии, она всегда представляла, что именно так могла бы касаться её волос мать. Урса. Это не было похоже на ритуал подготовки принцессы к выходу в свет, это было похоже на простую человеческую заботу, в которой не было места политике или войне.
Катара работала сосредоточенно. Она видела, как под её руками из грязного хаоса вновь рождается благородный блеск темных волос. Закончив распутывать основную массу, она принялась собирать их наверх. Она помнила Азулу именно такой, с высоким, тугим пучком, который подчеркивал её острые скулы и властный взгляд. Это был символ её статуса, её броня. Катара аккуратно уложила волосы, закрепляя их остатками ленты, стараясь воссоздать ту самую прическу, которая была неотъемлемой частью образа принцессы Нации Огня.
Когда последняя прядь была уложена, Катара отстранилась, переводя дух. Пальцы еще покалывало от близости чужого тепла, а в горле стоял ком от этой неожиданной, тихой интимности момента.
Азула медленно открыла глаза. Она чувствовала непривычную легкость и порядок на голове, словно вместе с колтунами Катара вычесала из неё часть внутреннего хаоса. Дрожащей рукой она потянулась к осколку зеркала, лежавшему на камнях.
Поднеся зазубренное стекло к лицу, Азула замерла. Из мутного отражения на неё смотрела прежняя принцесса с идеально собранными волосами, открытым лбом и прямым взглядом. Но что-то изменилось. Тонкий розовый шрам на щеке и тени под глазами говорили о том, что прежний мир рухнул. Однако теперь, с этой прической, она снова чувствовала себя собой. Не жалкой пленницей пещеры, а Азулой.
Она долго разглядывала себя, переводя взгляд с собственного отражения на Катару, которая стояла чуть поодаль, неловко пряча гребень обратно в сумку. Азула не сказала «спасибо», слова застряли где-то в груди, но то, как она бережно коснулась своего пучка пальцами, сказало Катаре больше, чем любая благодарность.
Пришло время выдвигаться. Девушки двинулись вглубь, и тишину пещеры теперь нарушал лишь монотонный, скрежещущий звук, это Катара с трудом тащила за собой самодельную волокушу, нагруженную их вещами. Азула двигалась рядом, ритмично опираясь на костыли. В её правой ладони плясал небольшой, но яркий язычок пламени, который выхватывал из непроглядной тьмы лишь несколько метров пути, оставляя остальное пространство во власти зловещих теней. Принцесса чувствовала, как холодный пот проступает на её лбу. Стены пещеры, казалось, медленно сжимались, давя на плечи тяжестью сотен тонн горной породы. Она никогда не призналась бы в этом, но глухая, первобытная паника, то ли от тесноты, то ли от ожидания чего-то неведомого в темноте, заставляла её сердце биться чаще.
Прошёл где-то час, прежде чем Катара внезапно остановилась, едва не потеряв равновесие. Волокуша по инерции ткнулась ей в пятки. Впереди, в нише у самой стены, свет огня выхватил нечто, заставившее обеих девушек замереть.
Там, в неестественной, скрюченной позе, покоились останки. Это был труп, превратившийся от времени в иссохшую мумию, обтянутую пергаментной кожей. Пустые глазницы, казалось, пристально следили за незваными гостями. Девушки замерли, обмениваясь быстрыми, тревожными взглядами. Азула, подавив дрожь, приложила палец к губам, призывая к абсолютной тишине, и медленно, стараясь не стучать костылями, приблизилась к мертвецу. Она присмотрелась к слою пыли и состоянию тканей.
— Старый, — выдохнула она, давая знак, что опасности нет. — Можешь подходить.
Катара, хмурясь и борясь с подступившей тошнотой, опустилась на колени перед останками. Её пальцы коснулись истлевшего края синего меха, украшенного знакомым орнаментом.
— Это одежда северного племени, — прошептала она, и в её голосе задрожала горечь.
Рядом в тени стояли покосившиеся сани, на которых сиротливо лежала запечатанная воском деревянная коробка. У ног покойника валялась кожаная сумка, бурдюк и масляная лампа, давно исчерпавшая свой запас. Азула, не тратя времени на сантименты, тут же принялась обыскивать карманы и сумку мертвеца. Её движения были быстрыми и расчетливыми.
— Что ты творишь?! — вспыхнула Катара, её лицо исказилось от возмущения. — Это же осквернение!
Азула вскинула на неё взгляд, полный ледяного прагматизма и легкого презрения.
— Ему это больше не понадобится, милая. А нам это может спасти жизнь. Успокойся и не мешай.
Катара хотела что-то возразить, но слова застряли в горле. Она заметила пустую упряжку, валявшуюся поодаль. Она была рассчитана на медведо-собаку, но костей зверя нигде не было видно. Это было странно и пугающе.
Азула тем временем с досадой вытряхнула содержимое сумки: костяной нож с резной рукоятью, несколько тусклых монет и потрепанный блокнот в грубом кожаном переплете. Она тут же открыла его, вглядываясь в пожелтевшие страницы, покрытые неровными, скачущими строчками.
— Лонко, — прочитала она имя, повторяющееся почти на каждой странице. — Судя по датам, этот бедняга гниет здесь минимум сорок лет.
Она поднесла блокнот ближе к огню, щурясь и пытаясь разобрать полустертые чернила. Текст был пропитан отчаянием.
— Послушай, что он пишет... — Азула начала читать, и её голос стал непривычно серьезным, почти хриплым. — «Мы с группой исследователей вышли из Агна-Келя. Стихия жестока, но Баро, мой верный медведо-собака, был со мной, как и товарищи. Мы намерены найти древний город, похороненный под горой, ходят легенды, что именно он поможет нам в этой войне...»
Азула перелистнула несколько страниц, где текст становился всё более хаотичным, а почерк дрожащим.
— «Они забрали их всех. разорвали на моих глазах. Этой ночью они утащили Баро, я слышу его скулеж до сих пор, мне страшно. Я слышу треск льда везде. Но льда здесь нет. Я слышу, как они скребутся.»
Азула внезапно замолчала и с трудом сглотнула. Она медленно подняла голову, оглядывая темные своды пещеры. Теперь треск огня в её руке казался ей слишком громким, а тьма за пределами круга света, живой и жадной. В дневнике Лонко не было имен врагов, лишь это пугающее «Они», и осознание того, что в этой пещере они, возможно, не одни, ледяным холодом сковало её сердце.
— Я предпочту думать, что он просто сошёл с ума, — проговорила Азула, её голос звучал натянуто, чуть громче обычного, словно она пыталась убедить не только Катару, но и саму себя. — Скрип льда, эти «они»… Всё это звучит как бред обезумевшего человека. — Она нервно оглядывалась по сторонам, то и дело металась ладонь с огненным шаром, выхватывая из тьмы мимолётные тени, которые тут же таяли. — Может, это Иджирак? — прошептала она, сглотнув, и в её золотистых глазах мелькнул первобытный ужас.
Катара задумчиво мотнула головой.
— Их была целая группа, — ответила она, и её голос был тихим, но уверенным. — А Иджирак, согласно легендам и нашему опыту, охотится только на одиночек. Так что это не он.
Азула на мгновение замерла, её взгляд утонул в непроглядной тьме пещеры. Если не легендарный дух, то кто или что могло так жестоко расправиться с несколькими исследователями и их ездовыми зверями? Это знание, этот неизвестный хищник, казалось, ждал их впереди, и холодный, парализующий страх снова сковал её изнутри.
Катара, пытаясь отогнать гнетущие мысли, повела плечами и подошла к загадочному ящику на санях. Он выглядел чужеродно: гладкие, непривычно отполированные деревянные доски, стянутые металлическими обручами, явно не соответствовали грубой, практичной эстетике племени Воды. В таких ящиках не хранили рыбу или инструменты. Она осторожно вскрыла его. Внутри, плотно уложенные, стояли несколько стеклянных бутылок с янтарной жидкостью.
Азула тут же усмехнулась, её губы искривились в ехидной гримасе, а в глазах блеснул хищный огонёк.
— Интересные у них «исследования», — промурлыкала она, и в её голосе слышалась явная ирония, сквозь которую проглядывала циничная оценка ситуации. Она резво, насколько позволяли костыли, подпрыгнула к саням и принялась ловко загружать бутылки на волокушу, где уже лежали их скудные пожитки. — Может, хоть это нам пригодится. Если погибнем, то хоть не будем трезвыми.
Катару терзали мысли, не имевшие отношения ни к алкоголю, ни к странным ящикам. Она смотрела на истлевший труп Лонко, и в её голове с болезненной ясностью всплывали слова его дневника. Что за неведомая сила могла быть настолько могущественной, чтобы оставить после себя лишь кости и обрывки панических записей? Она медленно опустилась на колени рядом с останками, чувствуя потребность в ритуале, который всегда приносил покой её народу.
Её губы тронули первые слова древней молитвы племени Воды, тихие, нараспев, они были словно журчание ручья, медленно прокладывающего путь сквозь ледяную тишину. Азула, не знавшая слов этой молитвы, не понимавшая её смысла, смотрела на неё с нарастающим недоумением. В её мире не было таких обрядов, не было такой открытой уязвимости перед неведомыми силами. «Что она делает? Какой-то крестьянский ритуал?» — промелькнуло в голове принцессы, но даже с этим презрением она не могла отвести взгляд. Стоять над молящейся Катарой, высокомерно опираясь на костыли, казалось ей неловким, почти неправильным. Её прагматичный разум отвергал это, но что-то внутри, какая-то тонкая нить, сплетённая из их общей беспомощности и страха, тянула её вниз.
После секундного внутреннего колебания, которое Катара не могла не заметить, Азула, к её полному удивлению, опустилась на колени. Движение было немного неуклюжим из-за раненой ноги, но она сделала это. Глаза Катары расширились. Азула? На коленях? Это было настолько неожиданно, настолько противоречило всему, что она знала о принцессе Огня, что у Катары перехватило дыхание. Азула, избегая её взгляда, лишь молча опустила голову, её волосы вновь прикрыли бледное лицо. Это было не уважение к народу Воды, нет. Это было, скорее, непроизвольное, почти инстинктивное признание общего момента, тонкое, едва уловимое уважение к самой Катаре и её вере, которая, казалось, могла дать хоть какую-то опору в этом безжалостном мире.
Закончив молитву, Катара поднялась на ноги, отряхивая колени от каменной крошки. Её взгляд скользнул по Азуле, всё ещё стоящей на коленях с опущенной головой. Неожиданно для себя Катара протянула руку, предлагая помощь. Принцесса, подняв глаза, на мгновение растерялась, но затем коротко кивнула и, схватившись за предложенную ладонь, осторожно поднялась на костылях. Их тела соприкоснулись лишь на секунду, но этого было достаточно, чтобы по коже Катары пробежала волна смутного ощущения.
Они продолжили свой путь. Пещера, казалось, тянулась бесконечно, поглощая каждый их шаг своей бездонной темнотой и влажным, тяжелым воздухом. Стены, изъеденные временем и водными потоками, нависали над ними, заставляя ощущать себя ничтожными песчинками в огромном теле горы. Но одно радовало — отсутствие развилок. Они просто шли прямо, по единственной, протоптанной кем-то тропе, что давало надежду на то, что они двигаются в правильном направлении, не теряясь в лабиринтах подземелья. Внезапно впереди, сквозь плотную завесу мертвенной тьмы, пробился мягкий, золотистый свет. Не резкий, не пугающий, а теплый и рассеянный, он словно манил их, обещая что-то совершенно невероятное. Внутри Катары что-то дрогнуло, предчувствие грядущих перемен пронеслось по венам, смесь надежды и глубинного, необъяснимого страха. Девушки переглянулись, в их глазах отразилось одно и то же: настороженность и неистовая решимость идти дальше, что бы их там ни ждало.
Пройдя ещё несколько шагов, они оказались на краю огромной, естественной полости внутри горы. Зрелище, открывшееся их глазам, было поистине неземным, словно они шагнули сквозь портал в другой мир. Посреди этого подземного великолепия, словно по волшебству, раскинулся оазис. В самом центре возвышалось исполинское дерево, его ствол был настолько толстым, что его не смогли бы обхватить и десять человек. Корни, толстые, как тела древних змей, глубоко уходили в землю, а пышная крона, раскинувшаяся под невидимыми сводами пещеры, казалось, касалась самого неба. Изумрудные листья мерцали, купаясь в золотом свете, который, как они с недоумением обнаружили, падал сверху, пронзая толщу горы. Вокруг дерева вилась кристально чистая вода, струящаяся из невидимого источника, образуя спокойный водоём с бирюзовой гладью, а берега были покрыты пышными, благоухающими растениями невиданной красоты, источающими тонкий, сладковатый аромат.
Катара остановилась, её рот приоткрылся от изумления. Синие глаза, обычно полные решимости, сейчас сияли благоговейным трепетом, отражая золотое сияние.
— Свет... сверху? — прошептала она, втягивая воздух, напоенный влагой и ароматами, совершенно не похожий на сухой, холодный воздух пещеры. — Как это возможно? Снаружи ведь бушует буря!
Азула, хоть и пораженная не меньше, тут же насторожилась. Её взгляд, обученный искать опасность, скользил по этому великолепию, пытаясь найти подвох, невольно прикидывая стратегическое значение такого места. Её пальцы крепче сжимали дневник Лонко, словно тот был единственной связью с реальностью.
— Может, это тот город, что они искали? — спросила она у Катары, её голос был непривычно тих, в нём чувствовалась смесь тревоги и смутной надежды.
Катара нахмурилась, её взгляд скользнул по пышным растениям, по причудливым цветам, словно она пыталась прочесть их историю.
— Это больше похоже на сад. — ответила она, и в её голосе первобытный страх перед неизвестностью сменился нарастающим благоговением. Это было не просто место, это было живое место, дышащее тайнами и древностью.
Они осторожно двинулись вперёд, ступая по мягкой, влажной земле, словно проникая в святилище. И тут они увидели их.
Множество крошечных существ, размером не больше стрекозы, парили в воздухе. Они были не материальны, а словно сотканы из мерцающего и чистейшего цвета. Одни отливали мягким, изумрудным светом, словно кусочки весенней листвы, другие — глубоким, сапфировым сиянием, как отражения далеких звезд, третьи — огненным оранжевым и рубиновым, переливаясь всеми оттенками радуги. Их формы были неопределёнными, эфемерными, постоянно меняющимися, но в их движениях чувствовалась какая-то особая, неземная грация, какой-то древний, пульсирующий ритм. Они кружились в медленном, завораживающем танце, оставляя за собой сверкающий шлейф из золотистых пылинок, словно живые осколки небес.
— Духи... — выдохнула Катара, её глаза широко распахнулись от изумления и восторга, в них отражалось всё сияние оазиса. Она никогда не видела их так близко, так много. — Это духовный оазис! Мост.
Она снова опустилась на колени, её лицо, обычно такое решительное, сейчас светилось детской радостью и глубоким почтением. Протянув руки к порхающим огонькам, она обратилась к ним с тихой мольбой, слова которой прозвучали в благоговейной тишине.
— Разрешите нам отдохнуть тут, пожалуйста, великие духи. Мы заблудились и измучены...
Духи, словно услышав её просьбу, закружились вокруг неё, их свет стал ярче, окутывая Катару нежным, тёплым сиянием, словно принимая её. Это было невероятно красиво, завораживающе, чистейшее волшебство, которое Азула никогда не видела своими глазами, и даже не подозревала о его существовании.
Принцесса стояла, опираясь на костыли, её рот был слегка приоткрыт от изумления, и впервые за долгое время на её лице не было ни тени презрения, ни иронии. Она смотрела на этот неземной танец света, а затем перевела взгляд на Катару. Маг воды, освещенная мягким сиянием духов, с улыбкой на губах и глазами, полными чистого, нескрываемого восхищения, казалась такой же неземной. Её лицо, обычно искаженное злостью или болью, теперь светилось, волосы, собранные в аккуратную косу, мягко освещались золотистым светом, а открытый взгляд, полный восторга, делал её похожей на ангела или древнюю богиню воды. Азула почувствовала, как в её груди шевельнулось нечто странное и незнакомое. В этот момент, среди этого волшебного сада, вся их ненависть, все их разногласия казались неважными. Оставалась только эта картина: маг воды, окруженная духами, и принцесса, пораженная её сиянием. «Она красивая,» — пронеслось в голове Азулы, и это признание пронзило её с острой, почти болезненной ясностью.
Принцесса, охваченная странным, неведомым ранее чувством, сделала шаг вперёд, к танцующим духам. В тот же миг, словно по неведомому сигналу, существа света отскочили от неё, будто испуганные чужеродным присутствием. Они замерли на расстоянии, их сияние стало тусклее, а движения настороженнее. Азула тут же почувствовала укол горечи, знакомое ощущение отторжения. Она, привыкшая повелевать, была здесь лишь чужаком, нежелательным гостем. Азула погрустнела, её плечи слегка опустились, и она отступила на шаг, готовясь вновь окунуться в привычную изоляцию.
Но духи, казалось, не были так однозначны. Они, словно приглядевшись, преодолели свой первоначальный страх. Их мерцающие тела мягко двинулись к ней, не приближаясь вплотную, но описывая вокруг неё круги, будто принюхиваясь, изучая её ауру. Их свет то тускнел, то разгорался вновь, словно они вели безмолвный диалог.
— Что происходит? — проворчала Азула, пытаясь скрыть своё замешательство за привычной колкостью. Её рука, всё ещё сжимая дневник Лонко, непроизвольно потянулась к одному из духов, но тот отскочил.
Катара, наблюдавшая за этой сценой, пыталась скрыть своё собственное смятение. Она чувствовала, что духи реагируют не только на присутствие Азулы, но и на её внутреннее состояние. Некоторые из них, казалось, были недовольны, их свет мерцал тревожно-красным. «Убийца Аватара...» — пронеслось в её голове, возможно, их тихое, духовное негодование. Но другие, наоборот, излучали более мягкое, тёплое свечение, будто чувствуя в Азуле ту самую «великую силу», о которой говорили древние легенды, силу, которая делала её необыкновенным магом, несмотря на её тёмные дела.
Катара решила не раскрывать всех своих ощущений, боясь усугубить ситуацию. Она махнула рукой в сторону духов, пытаясь разрядить обстановку.
— Наверное, им просто нравится твоя причёска, — с лёгкой улыбкой сказала она. — Смотри, какие они яркие, когда рядом с тобой.
Азула фыркнула, но в её глазах мелькнул интерес. Она вновь попыталась дотянуться до одного из духов, на этот раз более осторожно.
— Ты их понимаешь? — спросила она, её голос был полон удивления.
Катара улыбнулась, её взгляд смягчился.
— Немного, — ответила она. — Они чувствуют. И если ты постараешься, сможешь понять их сама.
Азула задумалась, её взгляд всё ещё был прикован к танцующим духам. Она продолжала тянуть руку к одному из них, красному, который, казалось, тоже проявлял к ней интерес, медленно приближаясь, будто сам хотел коснуться её. В этой волшебной тишине, принцесса Огня, известная своей холодностью и расчётливостью, стояла на пороге чего-то нового, чего-то, что выходило за рамки привычного ей мира силы и власти.
Духи, словно радуясь новому присутствию, закружились вокруг девушек, издавая мелодичные, щебечущие звуки, похожие на звон крошечных колокольчиков. Катара, казалось, понимала их без слов. Она отвечала им тихим, успокаивающим голосом, кивая и улыбаясь, словно вела беседу со старыми друзьями. Азула, идущая следом, лишь недоуменно фыркала. Для неё это всё было чистой воды волшебством, необъяснимым и чуждым. Она не понимала ни единого звука, издаваемого этими светящимися существами, и плелась позади, чувствуя себя исключенной из какого-то важного, секретного разговора.
Пока большая часть духов кружилась вокруг Катары, словно очарованная её добротой и открытостью, один маленький, ярко-красный дух, похожий на крошечный огонёк, смело устроился прямо на голове Азулы, запутавшись в её волосах. Он что-то щебетал, его свет пульсировал в такт его голосу.
— Не старайся, малыш, я всё равно тебя не понимаю. — хмыкнула Азула, пытаясь стряхнуть его, но дух лишь крепче запутался в волосах.
Внезапно духи, словно почувствовав их усталость и жажду, изменили направление. Они полетели вперёд, указывая путь к водоёму. У самого края кристально чистой воды, среди пышных, невиданных растений, уже сидели другие духи, терпеливо ожидая. Вскоре они принесли с собой множество разноцветных фруктов, сияющих в мягком свете оазиса, словно драгоценные камни.
Азула, увидев угощение, тут же забыла про хозяев и свой скептицизм. Она резво, насколько позволяли костыли, подскочила к фруктам и, не стесняясь, начала набирать их в руки. Не утруждая себя даже тем, чтобы положить их в карманы, она откусила от нескольких сразу же, её лицо выражало чистое, неподдельное удовольствие. Сок сладких плодов тек по её подбородку, но она, казалось, не замечала этого.
Катара, наблюдая за этой сценой, невольно усмехнулась. В том, как Азула жадно набивала рот фруктами, было что-то до боли знакомое. Эта неуёмная энергия, эта страсть к жизни, даже в таких простых вещах, напомнили ей её брата, Сокку. Этот импульсивный, вечно голодный воин, который всегда находил способ наслаждаться моментом, даже в самых безвыходных ситуациях. Это сходство было неожиданным и удивительно приятным.
Катара сняла с себя верхнюю одежду, и шелест ткани наполнил тишину оазиса. Утренний свет, пробивающийся сквозь кроны и переливающийся в мерцании духов, ласково лёг на её кожу. Каждый жест Катары был внимателен, нетороплив, выдавая человека, привыкшего ценить простые ритуалы. Азула, сидевшая на берегу, лишь подавилась сухим кашлем, но этот резкий звук слишком красноречиво выдавал смущение.
Катара хотела обнажиться полностью, отдавшись воде, которая манила своим неземным теплом. Мысль об освобождении от грязной, прилипшей к телу одежды казалась естественной и желанной. В конце концов, принцесса уже видела её нагой, когда обрабатывала рану на её спине, и это воспоминание должно было, по идее, облегчить стыд. Но в голове вдруг, словно ядовитый плющ, вскочил другой, неумолимый образ: тот сон. Сон, где руки Азулы были слишком наглыми, слишком близкими. Тот предательский жар и тягучее ощущение между ног, теперь снова вернувшиеся, заставили Катару заморгать, словно она пыталась сбросить с себя эти воспоминания. Она взяла себя в руки, сдерживая дрожь, и, глубоко вдохнув, оставила на себе топ и шорты, маленькая, но значимая граница между постыдным прошлым и неопределённым настоящим.
Она опустилась в водоём, и мир вокруг словно изменился. Вода была необыкновенно тёплой, ласково обволакивая тело, не ледяной, как всё остальное в этих горах. Это тепло было одновременно успокаивающим и опасным. На мгновение Катара подумала, что оно напоминает прикосновение живого тела, и тут же отшатнулась от самой этой мысли, как от огня. Смущение и облегчение перемешались в горько-сладком клубке в груди. Она поплыла немного к центру водоёма, чувствуя, как прозрачная жидкость нежно гладит кожу и уносит усталость из плеч, позволяя дышать чуть легче.
Азула сидела на берегу. Её взгляд, напряжённый и изучающий, был прикован к Катере, и принцесса даже не пыталась скрыть этого. Её поза была напряжённой: плечи всё так же гордо выпрямлены, привычная корона достоинства не позволяла расслабиться полностью, но во взгляде читалась не просто оценка. Там мелькало что-то более личное, по-настоящему уязвимое. Азула смотрела на изгибы спины Катары, на то, как вода обволакивает её талию, подчёркивая каждую линию её тела, на мокрые волосы, которые теперь рассыпались по плечам. Её внимание было не просто сосредоточенно, оно было приковано к девушке в воде. В груди у Азулы что-то защемило: странное, острое желание не просто наблюдать, а быть рядом, снять с себя собственные оковы. Но одновременно с этим, глубоко укоренившийся стыд и гордость мешали ей поддаться этому импульсу.
Тогда Катара подплыла ближе и, чуть наклонив голову, тихо спросила:
— Не хочешь искупаться? — в её голосе не было ни упрёка, ни вызова, лишь простая, почти детская надежда.
Азула почувствовала, как щеки непроизвольно заливаются румянцем. Тон предложения, сам факт, что Катара протянула приглашение к такому интимному действию, пробили привычную броню принцессы. Она хотела встать, снять с себя тяжесть грязи и усталости, снять с головы тяжесть идеалов, перестать изображать холодную непреступность. Вместо слов у неё получилось лишь короткое, почти незаметное движение. Она кивнула. Этот кивок значил больше, чем просто согласие. В нём был целый ворох несказанных чувств, которые, возможно, ещё не раз вспыхнут между ними по мере их пути, в этом месте, где граница между мирами так тонка.
Азула, с неожиданной для себя нерешительностью, начала раздеваться. Каждое движение давалось ей с трудом из-за сломанной ноги, и она действовала медленно, почти грациозно, стараясь сохранить остатки достоинства. Сначала она осторожно распустила повязки, обнажая распухшую, багровую лодыжку. Катара, увидев это, недобро зыркнула на неё, принцесса явно пренебрегала предписанным лечением. Но Азула лишь презрительно закатила глаза, игнорируя недовольство мага воды. Затем, кряхтя, она стянула с себя брюки, а следом и водолазку, обнажая плоский живот и тонкую талию.
Катара, находясь в воде, невольно рассматривала её. Она отметила, что тело Азулы, несмотря на кажущуюся худобу, было на удивление сильным: чётко очерченные мышцы рук, крепкие плечи и гибкая спина. Каждая линия её тела была выточена дисциплиной и постоянной борьбой. На коже виднелись старые, тонкие шрамы от порезов и ожогов, нежные, белёсые следы минувших битв, которые рассказывали свою историю боли и выживания. Катара изучала её с каким-то новым, странным интересом, который выходил за рамки простой любопытности, отмечая эту скрытую силу, этот хрупкий баланс между мощью и утончённостью.
Оставшись в таком же чёрном топе и коротких шортах, как и Катара, Азула села на самый край берега. Её взгляд скользнул по тёплой, манящей воде, но она не знала, как спуститься из-за раненой ноги, которая ныла при каждой попытке опереться. Духи, словно понимая её затруднение, залепетали вокруг Катары, их мерцающие тела закружились быстрее, мягко подталкивая её к принцессе. Маг воды, неловко усмехнувшись, поплыла к берегу. Вода мягко обволакивала её тело, и она, протянув к Азуле руки, предложила помощь.
Принцесса, стиснув зубы от боли и неловкости, упёрлась ей в плечи, стараясь перенести вес. Катаре же пришлось взять Азулу за талию. Чувство жесткой ткани шорт и теплой кожи сквозь неё вызвало лёгкий трепет. Ещё мгновение и Азула, сделав рывок, оказалась в воде. Её здоровая нога тут же уперлась в мягкое дно, а раненая, словно бесполезная, повисла в воздухе. Она держалась за Катару, словно за единственный якорь в этом непривычном и чуждом ей мире воды.
— Я держу тебя, — прозвучал нежный, успокаивающий голос, и Азула вздрогнула от этой неожиданной близости и заботы. Принцесса слегка смутилась, отстраняясь.
— Спасибо. — тихо ответила она, избегая взгляда Катары, но её щеки предательски порозовели.
Пока Катара грациозно плавала вокруг, наслаждаясь теплом воды и свободой движений, Азула лишь осторожно мылась у самого берега, стараясь не нагружать ногу. Она омывала себя, смывая кровь и грязь, ощущая, как напряжение медленно отступает от её уставшего тела, а волосы, которые так тщательно распутала её спутница, намокли и стали мягче.
Внезапно Катара, подкравшись сзади, беззвучно, почти игриво подняла часть воды магией. Невидимая сила мага воды сгустила прозрачную влагу в небольшой, но плотный шар, который с лёгкостью взлетел в воздух, а затем обрушился на Азулу. Принцесса вздрогнула, её тело инстинктивно напряглось, готовое к атаке, а глаза сузились, меча золотые молнии.
— Ты чего, нападаешь? — агрессивно фыркнула она, словно ожидая подвоха, её голос был полон старой, привычной злости.
В ответ на её слова Катара лишь игриво усмехнулась. Её глаза сияли озорством, а губы растянулись в широкой, беззаботной улыбке. Это было необычно, даже странно. Обычно они обменивались магическими ударами, язвительными замечаниями или смертельными угрозами, где каждый жест был нацелен на уничтожение. Но никогда вот так, по-детски, невинно, играя и шутя друг над другом. Этот игривый огонёк в глазах Катары, её лёгкая усмешка, заставили Азулу невольно улыбнуться в ответ, хоть и с оттенком прежней надменности.
Принцесса, сдерживая широку улыбку, ждала, пока Катара подплывет к ней совсем близко, её золотистые глаза блестели от озорства, как у хищницы, затаившейся перед прыжком. В тот момент, когда Катара оказалась в пределах досягаемости, принцесса, резко подавшись вперёд, воспользовалась исключительно физической силой и неожиданно толкнула её, погружая под тёплую воду. Струя солёных брызг веером полетела в стороны, а над гладью водоёма разнёсся звонкий, почти детский смех Азулы. Она смеялась, как никогда прежде, свободно и беззаботно, её смех был чистым, лишенным обычной едкости, заставляя вибрировать воздух оазиса.
Началась шуточная потасовка. Катара, возмущённо вынырнув, тут же ответила ей, попытавшись плеснуть водой в лицо. Азула увернулась, ухватив её за плечо, и их тела столкнулись. Мимолетные прикосновения рук, когда они пытались удержать друг друга, скользили по влажной коже. Их бёдра случайно касались друг друга, когда они боролись за равновесие в воде, и каждое такое касание было слишком интимным, чтобы быть просто дружеской игрой. По коже Катары пробегал лёгкий электрический разряд, Азула чувствовала, как тепло тела мага воды просачивается сквозь тонкий топ, но они обе игнорировали эти волнующие ощущения, продолжая свою игру. Их смех, теперь уже общий, искренний и заразительный, раздавался на весь оазис, отражаясь от древних стен и растворяясь среди шелеста изумрудной листвы.
Внезапно Азула замерла. Её смех оборвался, а лицо исказилось, в глазах мелькнула тень боли.
— Стой, стой... — прохрипела она, хватаясь за раненую ногу, её пальцы сжались до белизны. — Нога...
Катара мгновенно испугалась. Все мысли о веселье улетучились, и она быстро подплыла ближе, её лицо выражало искреннюю тревогу, готовность оказать помощь. Но в тот же миг, когда Катара оказалась достаточно близко, на лице Азулы появилась торжествующая улыбка, полная коварства и озорства. Словно дикая кошка, она вновь набросилась на Катару, толкнув её под воду.
— Вот же ты... — вынырнув, задыхаясь от воды и смеха, проговорила Катара. Её синие глаза сияли смесью притворного раздражения и такого же чистого, неудержимого веселья. Она снова плеснула в Азулу, но уже не с такой силой, скорее в ответ на её шутку.
Оазис наполнился смехом двух девушек, их звонкие голоса сливались с мелодичным щебетанием духов и тихим шелестом листвы. В эти моменты они будто забыли обо всём: о ледяном холоде внешнего мира, о давней и глубокой вражде, о мёртвом Лонко и его таинственных убийцах, о политике и войне, о страхе и голоде. Все эти тяжкие воспоминания растворились в теплых, обволакивающих водах оазиса, уступая место чистому, непринуждённому веселью.
Успокоившись после неистовой потасовки, Катара отплыла подальше от Азулы, найдя себе укромное место среди плавучих листьев и нежных цветов. Она просто лежала на спине, позволяя теплой воде нести её, мягко покачиваясь, закрыв глаза и наслаждаясь минутами покоя, которые казались нереальными в этом суровом мире. Азула же, чья энергия после короткой игры вновь истощилась из-за раненой ноги, уже собиралась вылезать из водоёма. С характерным для неё кряхтением она начала осторожно переносить вес на руки, опираясь на скользкие камни у края.
Катара, прикрыв глаза, беззаботно заплыла за ствол того самого исполинского дерева, чьи корни, казалось, держали на себе всю гору. Тишина, нарушаемая лишь шелестом листвы и тихим плеском воды, была почти полной.
И вот тогда Азула услышала это.
Тихий, но отчётливый, леденящий душу звук. Скрип льда. Не тот скрип, что издают тающие сосульки или осыпающиеся обломки в ледниках. Это был глубокий, тягучий, жуткий скрип льда, словно огромная, невидимая масса медленно двигалась, ломаясь и крошась. Звук был точно таким же, о каком Лонко писал в своём дневнике. От этого звука, пронзившего оазис, Азула вздрогнула. Вода, казавшаяся секунду назад такой тёплой, внезапно стала холодной, а каждый волосок на её теле встал дыбом.
— Катара...
