Below zero

Солнечный свет, пробивавшийся сквозь высокие стрельчатые окна, казался Сокке вызывающе ярким, почти болезненным. Он сидел в комнате Катары, которая за эти недели превратилась в его личный склеп и мастерскую одновременно. Воздух здесь застоялся, пропитавшись запахом жженой канифоли, пыли и того едва уловимого, призрачного аромата морской соли и сухих трав, который всегда исходил от вещей сестры. На полу змеились медные провода, путаясь в ворсе синего ковра, а на столе, среди брошенных украшений из кости и недошитых рукавиц, громоздился его самодельный приёмник, уродливое сплетение ламп, катушек и железных рычагов. Сокка провел ладонью по лицу. Пальцы зацепились за жесткую, неухоженную щетину. Раньше он гордился своей аккуратностью, но теперь зеркало было его врагом. В нем он видел лишь тени: тень отца, тень воина, и, самое страшное, тень мальчика, который не смог удержать свою семью вместе. Его глаза, покрасневшие от бессонницы, были устремлены на зазубренную шкалу прибора. — Ты проспал завтрак. — голос Тоф разрезал тишину. Она стояла в дверном проеме, прислонившись плечом к косяку. Её босые ноги уверенно чувствовали каждую трещину в древнем камне. Она «видела» его: видела сутулые плечи, зажатую челюсть и то, как мелко дрожали его пальцы, когда он в очередной раз крутанул ручку настройки. Из динамика вырвался издевательский белый шум, похожий на шелест мертвого леса. Сокка не обернулся. Он лишь плотнее сжал зубы, так что желваки заиграли на скулах. — Я не голоден. — бросил он, и его голос, охрипший от долгого молчания, прозвучал чуждо в этой комнате. Тоф сделала шаг внутрь. Она чувствовала тяжесть, висевшую в воздухе, тяжесть горя, которое Сокка переплавил в глухую, ядовитую ярость. Она знала, что он часами ловит сигналы Нации Огня, надеясь услышать хоть слово, хоть намек на судьбу Катары. Но север молчал. Север был ледяной могилой, которая не отдавала своих тайн. — Аппа так и не вернулся, Сокка. — тихо произнесла она. В её голосе не было привычного вызова, лишь голая, неприкрытая правда, от которой нельзя было спрятаться. Эти слова подействовали на него как удар хлыстом. Сокка резко вскочил, стул с грохотом отлетел назад, ударившись о стену. Он развернулся к Тоф, и его лицо, осунувшееся и бледное, исказилось от боли, которую он больше не мог сдерживать. — И он не вернется! — выкрикнул он, и этот крик эхом разлетелся по высоким сводам храма. — Ты понимаешь это? Он не вернется, потому что ты отпустила его! Ты чувствовала, как она уходит в ту ночь. Ты знала, что она крадется к стойлам, знала, что она собирается лететь на верную смерть, и ты... ты просто отпустила её! Он сделал шаг к ней, тыча пальцем в воздух, выделяя каждое «ты», словно вбивал гвозди в крышку гроба. — Они мертвы, Тоф. Катара замерзла где-то в океане или сгорела в огне синей ведьмы, а Аппа... Аппа просто исчез вместе с ней. И всё потому, что великая Тоф Бейфонг решила, что удерживать её как-то "неправильно"! Ответственность, которую он не мог нести в одиночку, теперь всей своей тяжестью обрушилась на девочку, стоявшую перед ним. Сокка видел в своем воображении Аанга, вечно двенадцатилетнего, с его печальными глазами, который спрашивал: «Почему ты не уберег её, Сокка?» Тоф замерла. Её лицо на мгновение стало каменной маской, лишенной эмоций. Она «видела» через вибрации пола, как бешено и неровно колотится его сердце, как кровь стучит в его висках. Она чувствовала его отчаяние, но его слова... они были слишком несправедливыми даже для него. — Ты мудак, Сокка. — тихо, почти шепотом произнесла она. Её незрячий взгляд был опущен в пол. Она не стала кричать в ответ, не стала защищаться землей или металлом. Она просто оттолкнулась от косяка, развернулась и, не издав ни звука своими легкими шагами, скрылась в полумраке коридора. — Тоф! Нет, подожди... я... — Сокка рванулся за ней, осознание содеянного ледяной волной окатило его с головы до ног. Гнев испарился, оставив после себя лишь липкий, позорный стыд. — Прости, я не хотел... Но ответом ему была лишь тишина и монотонное, равнодушное шипение приёмника, который продолжал ловить пустоту в мире, где он окончательно остался один. Сокка поднял руки к лицу, ощущая под пальцами колкую щетину, которая, казалось, соответствовала его внутреннему состоянию. Он стоял посреди комнаты Катары, слушая лишь шипение приёмника и собственное прерывистое дыхание. В глубине души теплилась робкая надежда: Тоф — она же Тоф. Она отойдёт. Она всегда возвращается, чтобы толкнуть его, уколоть или просто быть рядом. Им было привычно ссориться, это было частью их динамики. А после ухода Катары и Аппы, этих двух столпов его мира, их перепалки участились, превратившись в единственную форму общения, где он мог хоть как-то выплеснуть своё горе. Тоф стала последним оплотом его прошлого, где друзья были рядом, где вера в мир ещё жила в сердце лысого мальчишки-монаха. Если Тоф отвернётся от него, что тогда останется? И кем тогда станет он, в мире, где никого из них не осталось? Он вышел из комнаты Катары и побрёл по коридорам храма. Огромные, когда-то наполненные эхом молитв и смеха, теперь они казались пустынными, несмотря на присутствие людей. Сокка наблюдал за беженцами — бледными, голодными, напуганными и больными. Их лица были измождены, а глаза полны страха перед завтрашним днём. Целителя больше не было. Катара бросила не только его, она бросила их всех. Эту мысль он прокручивал в голове снова и снова, пытаясь убедить себя в её эгоизме, чтобы заглушить собственную боль. В его голове роились мысли о том, чтобы перевезти всех на Южный полюс, где, возможно, они были бы в большей безопасности. Но как? Аппу забрала Катара, а единственный летательный аппарат, которым они теперь располагали, был его самодельный дирижабль, чудовищно медленный и хрупкий. На то, чтобы собрать материалы и построить ещё хотя бы парочку таких, уйдут годы, которых у них не было. Сокка чувствовал себя обессиленным, словно гора давила на его грудь. Он чувствовал, как силы покидают его, как вера тает, превращаясь в прах. Его шаги привели его к маленькой, скромной плите, установленной в память об Аанге. Он опустился рядом с ней на холодный камень. В этом месте, казалось, воздух был немного теплее, наполненный призраками ушедших дней. — Привет, дружище... — прошептал он, проведя рукой по выгравированным символам. Его голос дрогнул. — Скажи, она уже с тобой? Он знал. Сокка знал, что рано или поздно Катара сорвётся. Знал, что она ничего в этом мире не желала больше, чем найти Азулу и отомстить. Не просто покарать, а уничтожить, стереть с лица земли, словно стряхнуть с одежды непрошеного паразита. Сокка, конечно, тоже злился. Злился на Нацию Огня, на принцессу, на несправедливость этого мира. Но не настолько. Его злость была ровной, управляемой, как течение реки, а не яростным, всё сметающим потопом. Он бы не смог пойти на такое. Бросить всё. Проехать через пол мира, рискуя жизнью. Оставить позади столько людей, которые нуждались в нём, в его навыках, в его руководстве. Украсть Аппу, их последнего верного друга, символ надежды и связи с прошлым. Пойти по пути мести, который, как он знал из всех прочитанных им легенд и историй, всегда ведёт лишь к новой боли. Иногда Сокке казалось, что Катара обезумела. Что её жажда мести затмила всё остальное. Что она потеряла ту себя, которую он знал и любил. Ту, что всегда была готова прийти на помощь, ту, что всегда ставила благополучие других выше собственных желаний. Её судьба, её одержимость Азулой, заглушили в его голове всё остальное. Смерть Аанга, словно удар молнии, оставила зияющую рану, но её не было рядом, чтобы разделить эту боль. Смерть матери, которая всегда была его опорой, оставила его сиротой, но она ушла достойно, оставив после себя лишь светлые воспоминания. Пропажа отца и Суюки — это была неизвестность, постоянное ожидание, терзающее душу. Но всё это казалось ничем по сравнению с тем, что он чувствовал сейчас. Катара, его сестра, его единственная семья, ушла по пути, который, как он знал, неизбежно ведёт в никуда. И это было невыносимо. Сокка сам не заметил, как ноги вывели его на продуваемый всеми ветрами выступ. Камень под сапогами был выветренным, неровным и абсолютно равнодушным к тому, кто на нем стоит. Внизу, за пеленой облаков и острыми зубьями скал, не было ничего, кроме серой пустоты. И эта пустота манила. Она обещала тишину, ту самую, которой ему так не хватало в голове, забитой чертежами дирижаблей, списками раненых и бесконечными обвинениями. Он стоял на самом краю, там, где пальцы ног уже чувствовали отсутствие опоры. Один шаг. Маленькое усилие, простой перенос веса вперед и весь этот неподъемный мир, который он пытался удержать на своих плечах с тех пор, как Аанг закрыл глаза, наконец-то рухнет без него. Сокка представил, как это будет: свист ветра в ушах, короткое мгновение полета, а потом всё. Никакой ответственности, никакой злости на Катару, никакой боли за Тоф. Он просто хотел перестать быть «тем, кто остался». Ветер толкал его в грудь, будто проверяя на прочность, а Сокка только сильнее подавался навстречу, закрыв глаза. Он почти физически ощущал, как грань между «здесь» и «там» истончается. Он был готов сдаться. Его тело уже начало этот необратимый наклон, когда до слуха донесся звук, который не мог существовать здесь и сейчас. Низкий, вибрирующий гул. Рокот, от которого задрожали кости. Сокка распахнул глаза. Сначала он ничего не увидел, кроме белой мглы, но через секунду сквозь туман прорвалось нечто огромное. Аппа. Весь в пятнах запекшейся крови и дорожной грязи, с оборванными кусками упряжи, он вынырнул из облаков, как привидение. Его шерсть свалялась, он выглядел изможденным, но он летел. Он был здесь. В голове Сокки что-то коротнуло. Это было слишком. Слишком много надежды, слишком много ужаса, слишком много Катары в этом одном образе. Реальность поплыла перед глазами, смешиваясь с галлюцинацией. Он хотел закричать, хотел позвать его, но голос застрял в пересохшем горле. Отчаянный рывок сердца заставил его тело дернуться. Ступня скользнула по обледенелому краю. Сокка нелепо взмахнул руками, пытаясь поймать воздух, но центр тяжести уже был потерян. Мир перевернулся. Вместо того чтобы сделать осознанный выбор, он просто сорвался, неуклюже, по-настоящему, с коротким вскриком, который тут же поглотила пропасть. Последним, что он запомнил, был огромный, темный глаз зубра, в котором отразилось его собственное падающее тело. Аппа, увидев падающее тело Сокки, отреагировал с молниеносной скоростью, бросив вызов всем законам аэродинамики. Его могучие лапы, мгновение назад размеренно разбиравшие плотный туман, теперь резко завернули, направляя многотонное, изможденное тело вниз, в отчаянное, головокружительное свободное падение. Огромная, покрытая шрамами пасть раскрылась в беззвучном вое, выражающем панику и безграничное отчаяние, которое даже человек мог бы понять. Зубр бросился за своим другом, игнорируя опасность острых скал и ледяных пиков, его единственной целью было поймать того, кто всегда был для него частью семьи. Мгновение, которое Сокке показалось вечностью, и он почувствовал под собой не ледяную, обжигающую пустоту, а спасительную, хоть и грязную, но до боли родную шерсть. Аппа подхватил его в воздухе, словно маленького, вывалившегося из гнезда птенца, мягко приземлив на свою широкую, мокрую от снега и следов давней борьбы спину. От удара выбило весь воздух из лёгких, Сокка хрипло выдохнул, но острая боль была ничем по сравнению с внезапным, ошеломляющим осознанием спасения, которое, казалось, пришло из самого небытия. Из глаз Сокки непроизвольно полились слёзы, горячие ручьи, прорезающие грязь на его щеках. Это были не слёзы горя или отчаяния, а чистейшее, кристальное облегчение, граничащее с шоком. Казалось, сам Аанг, его вечно двенадцатилетний друг, который, возможно, наблюдал сверху, из мира духов, послал своего верного летающего зубра, чтобы уберечь Сокку от этого ужасного, непоправимого шага, от этой последней, предательской мысли о забвении. Парень вжался в тёплую, хоть и грязную, пахнущую мокрым зверем и старостью шерсть зубра, его руки крепко обхватили мохнатую шею, пальцы вцепились в неё до белых костяшек. Он плакал, уткнувшись в Аппу, отпуская всю ту невыносимую боль, всю вину, весь гнев, что так долго копился внутри него, превращая его в безжизненную оболочку. — Ты вернулся, Аппа... — прошептал он сквозь слёзы, его голос дрожал, прерываясь на всхлипы. — Ты вернулся! Зубр ответил низким, протяжным воем, полным такой же глубинной боли, облегчения и безграничной, почти человеческой преданности. Этот вой пронёсся над горами, растворяясь в ветре. Словно Аппа тоже плакал, радуясь, что успел, что поймал своего человека, что предотвратил немыслимое, что вновь нашёл потерянную часть своей семьи. Сокка не помнил, как долго парил в бескрайнем небе, пока вернувшийся Аппа нёс его сквозь облака. Время потеряло смысл, растворившись в прохладном ветре, свистящем в ушах, и шелесте густой, мягкой шерсти зубра. Он не хотел опускаться обратно, туда, где его ждала давящая тяжесть ответственности, гора проблем, что казались выше самых высоких гор, и куча беженцев, чьи надежды и голод были ощутимы даже на расстоянии, словно невидимая, но осязаемая масса. Но долг, ноющий в сердце тупой, постоянной болью, не позволял ему уйти, призывая вернуться к земле, к людям, к реальности. Ещё на подлёте, когда Аппа медленно, величественно снижался к двору Южного Храма Воздуха, Сокка заметил, как внизу скопилась небольшая, но плотная группа людей. Их лица, обращённые к небу, были напряжены и полны ожидания. В каждом взгляде, каждом движении читалась надежда, надежда, что возвращается Катара, что их целитель наконец-то пришёл. Но нет, это был просто он. Ощущение разочарования было почти физическим, оно волной прокатилось по толпе, и группа людей, столь же быстро, как собралась, начала рассасываться, их плечи поникли, а головы опустились, словно под тяжестью невидимого груза. Сокка поморщился, чувствуя укол досады и горечи от такого отношения. Неужели его возвращение, его усилия, его присутствие ничего не значило? Зато во дворе, среди редких, ушедших фигур, осталась Тоф. Её невысокое тело, казалось, излучало невидимую силу. Она тут же подошла к Аппе, её маленькие, но сильные ладони легли на широкую, тёплую морду зубра. — Ты ужасно пахнешь, друг, — сказала она, её голос был мягким, но в нём слышалась скрытая нежность, которую Тоф редко позволяла себе проявлять. — Но мы тебя приведём в порядок. Она слабо, почти незаметно улыбнулась, и Аппа, словно понимая каждое слово, тихо завыл ей в ответ, прижимаясь мордой к её плечу, ища утешения. Сокка же, стараясь не смотреть на Тоф, чтобы не выдать себя, сосредоточенно осматривал седло Аппы. Там, среди походных мелочей, он нашёл то, что тревожило его мысли: один из бурдюков Катары, небольшой, помятый листок с координатами, написанными её нервным почерком, и мелкие припасы трав, которые она всегда брала с собой. Тоф, руководствуясь лишь непонятной тишиной, тут же почувствовала его напряжение. Её слепые глаза, казалось, сверлили его даже сквозь густую шерсть Аппы. — Эй, что там? — её голос был проницательным, полным невысказанного подозрения. Сокка вздрогнул, его сердце ёкнуло и забилось быстрее, отдаваясь глухим стуком в ушах. Быстро, почти панически, он спрятал листочек с координатами глубоко в карманы своих брюк, стараясь придать своему лицу максимально равнодушное, отстранённое выражение, даже если Тоф его не видела. — Ничего, — ответил он, его голос прозвучал чуть громче, чем следовало, выдавая внутреннее волнение. — Просто всякие безделушки. Ему невероятно повезло, что он всё ещё сидел на Аппе. Тоф, с её уникальным чувством земли, не могла почувствовать его лжи сквозь воздушную подушку, отделявшую его от земли. Он спрыгнул с зубра, стараясь выглядеть небрежно, словно его ничего не тревожило. — Позови кого-нибудь, пусть помоют его. Аппа заслуживает отдыха. — добавил он, пытаясь скрыть свою нервозность за деловитостью. Тоф поморщилась, и её тонкие брови сошлись на переносице, выражая явное неодобрение. Она прекрасно знала, что эти люди были беженцами, измотанными, потерянными, а не личными слугами Сокки. Его слова звучали странно, почти бесчувственно, словно он забыл о человечности. Сокка, заметив смятение девушки и её немой укор, поспешно уточнил, пытаясь придать своим словам более логичное, хоть и жёсткое, объяснение, хотя в глубине души чувствовал их циничность. — Они хотят еды, крова и защиты, верно? — его взгляд стал твёрдым, почти холодным. — Так пусть работают. Тоф лишь еле заметно кивнула, её губы были плотно сжаты в тонкую линию, но она не стала спорить, лишь развернулась, чтобы выполнить его распоряжение. Сокка, отвернувшись, направился прочь, и поймал себя на том, что его раздражение на беженцев кипит внутри, словно бурлящий котёл. Они ныли и ныли, их жалобы вились вокруг, как назойливые мухи, просили и просили, их руки были постоянно протянуты в мольбе. И ладно бы, если бы это были только старики и дети, чья беспомощность была понятна и естественна. Но среди них были и молодые женщины, и, что особенно бесило Сокку, даже взрослые, крепкие мужчины. Сокку это злило до глубины души. Он понимал, конечно, что не все вокруг бойцы, что не каждый может встать в строй с мечом или магией. Но должны же ведь они хоть к чему-то стремиться, хоть к чему-то приложить усилия, а не просто надеяться на восемнадцатилетнего парня, который и сам едва держался на плаву. Беженцы не особо жаловались на него открыто, но Сокка чувствовал их немое осуждение, их шепот за спиной, их взгляды, полные недовольства. Они считали его грубым, высокомерным, бесчувственным. Но как он, парень, что видел, как двенадцатилетний ребёнок борется за мир, несущий на своих худых плечах надежды всего мира, мог терпеть этих взрослых, здоровых, но таких беспомощных лбов? В его памяти всплывали лица воинов Южного Племени Воды, погибших за свою родину, лица Огненного Народа, который сражался до последнего. А эти... эти просто ждали. Это выводило его из себя. Он быстро пересёк двор храма, стараясь не смотреть ни на кого, и зашёл в комнату Катары, снова зарываясь от всех, словно прячась от мира, который требовал от него больше, чем он мог дать. Дверь захлопнулась за ним с глухим стуком, отрезая его от шума беженцев, от укоризненного взгляда Тоф, от всей этой невыносимой ответственности. Внутри комнаты было холодно и тихо, лишь слабый отзвук его собственных шагов нарушал покой, пока он не остался наедине со своими мыслями и растущим чувством одиночества. Сокка не спал эту ночь. Каждый шорох за стенами храма отзывался гулким эхом в его голове, каждый вздох ветра напоминал о нарастающей тревоге. Он ворочался на жёстком ложе, словно пытаясь сбросить с себя невидимый груз. То и дело он доставал из кармана и разглядывал помятый, истёртый листок Катары с координатами. При тусклом свете луны, пробивающемся сквозь узкое окно, цифры и знаки казались загадочными письменами, обещающими ответы. Это была точка вылета, Кальдера... Направлялись они на север. "Глупость" — пронеслось в его мыслях, сжимая сердце холодной рукой. Слишком огромный радиус. Северный полюс? Нация Огня? Мир был слишком велик, чтобы найти кого-то по таким скудным данным. А может... Может, Аппа помнит, куда лететь? Помнит, где оставил его сестру, где её запах последний раз запечатлелся в его звериной памяти? Внутри Сокки боролись два сильнейших чувства: долг, который привязывал его к беженцам, словно невидимыми цепями, и отчаянная, слепая надежда найти Катару. Ответственность, тяжёлая, как камень, тянула его вниз, заставляя думать о каждом человеке, зависящем от него. Оставить всех, как это, по сути, сделала Катара? Сокка горько усмехнулся. В его усмешке была и обида, и непонимание, и собственная, глубокая боль. Ей-то было проще, она всегда могла найти свой путь, следовать зову сердца, даже если этот зов звал убивать. А он? Он поднялся с постели и подошёл к окну, через которое виднелось стойло Аппы. Его мохнатый друг, казалось, сиял в лунном свете. Его помыли, накормили, привели в порядок. От Аппы исходила аура спокойствия и силы, обещание движения, полёта, свободы. Это видение словно стало последней каплей, разрушившей плотину сомнений, выстроенную им самим. В одно мгновение Сокка сорвался, словно тогда, на скале, когда он решил прыгнуть в неизвестность. Но сейчас он падал не в пустоту, не в отчаяние, а в странно зародившуюся, обжигающую надежду, что сестра жива, что её можно найти, что он должен её найти, во что бы то ни стало. Он начал быстро, почти лихорадочно собираться. Взял свой верный бумеранг, старый, но надёжный меч, запасные карты, даже приёмник умудрился засунуть в сумку. Более того, он выкрал значительную часть продовольственного пайка, предназначенного для беженцев, несколько мешков с сушёным мясом, фруктами и злаками. Еды было достаточно для длительного путешествия, но это означало, что у беженцев её станет ещё меньше. Однако кого это волновало сейчас? Его сестра, его маленькая Катара, явно была важнее всех этих людей, даже если они полагались на него, даже если его уход мог означать для них голод и ещё большие лишения. В этот момент мир сузился до одной цели, до одного родного человека. Он крался к стойлу Аппы, каждый шаг выверяя с осторожностью опытного вора, чтобы не потревожить беспокойный сон людей вокруг. Тьма обволакивала храм, скрывая его силуэт, лишь редкие звёзды подмигивали в провалах облаков. Сокка чувствовал себя невидимкой, его сердце стучало глухо и быстро, отсчитывая мгновения до свободы. Но внезапно, когда до мохнатого бока зубра оставалось всего несколько шагов, невидимая сила словно схватила его за лодыжки. Слабая, но невероятно цепкая магия земли обвила ноги, дёрнув с неожиданной резкостью. Сокка с глухим стуком рухнул на каменный пол, его снаряжение жалобно звякнуло. Сердце замерло от внезапного испуга, а в горле застыл крик. Рядом, словно вырастая из тени древних стен, стояла Тоф. Её маленькая фигурка была неподвижна, но от неё исходила аура спокойной, неоспоримой силы. Слепые глаза, обращённые прямо на него, казались не просто зрячими, они видели его насквозь, до самой души, читая его намерения без единого слова. — Стоит ли мне тебя избить и запретить лететь, как ты хотел, чтобы я сделала с Катарой? — её голос был тих, но в нём звенела сталь, холодная и острая. Каждое слово, словно раскалённый уголёк, падало на совесть Сокки, обжигая болезненной правдой. Парень нахмурился, медленно поднимаясь с земли. Он почувствовал прилив жгучего стыда. Как глупо было думать, что Тоф, с её уникальным чувством земли, не почувствует его побега. Он отряхнул пыль с одежды, подхватывая оброненную сумку, и встретился с её невидимым взглядом, пытаясь придать своему лицу выражение непоколебимой решимости, которой он на самом деле не чувствовал. — Мне плевать, — твёрдо произнёс он, хотя голос слегка дрогнул от смеси стыда и слабой уверенности. — Я полечу за ней. Тоф тихо кивнула, но не ответила сразу. Её обычно дерзкое лицо было на удивление задумчивым, словно она вела глубокий внутренний диалог. Она не понимала, почему она остаётся в этом храме, среди запаха чужой боли и постоянных нужд. Почему заботится о беженцах, которые были ей по сути чужими, лишь бледными тенями её собственной привилегированной жизни. Зачем ей всё это? Почему бы ей просто не вернуться домой, в своё родное, тёплое поместье, где её ждали привычные роскошь, покой и полное отсутствие требований? Ответ приходил сам собой, ясный и неоспоримый, обжигающий своей простотой, словно вспышка внутреннего огня: Сокка, Катара, Аппа... Они были её семьёй, её настоящим домом, её безумным, но таким важным предназначением, а не глупые беженцы и не холодная, давящая семья. Не сказав больше ни слова, она молча пнула землю под собой. Небольшой, но мощный земляной выступ подбросил её вверх, прямо на широкую, тёплую спину Аппы. Она приземлилась легко, почти бесшумно, устроившись в седле. — Я с тобой. — сказала она, её голос был ровным, но в нём звучала непоколебимость, которая не терпела возражений. Сокка встрепенулся, его глаза расширились от удивления и замешательства. Он покосился на Тоф, пытаясь понять этот неожиданный поворот событий. Его тщательно выстроенный план в одно мгновение пошёл прахом. — А беженцы... — начал он, но Тоф резко мотнула головой, прерывая его. — Не наше дело, — отрезала она, и в её голосе не было и тени сомнения, лишь холодная, прагматичная логика, которую она так часто демонстрировала. — В конце концов, мы уже не команда Аватара... Мы просто дети. Сами справятся. Улетая, когда Аппа медленно, но неуклонно поднимался в ночное небо, унося их прочь от Южного Храма Воздуха, Сокка и Тоф чувствовали странное, гнетущее молчание, которое давило сильнее любого боя. В нём висел невысказанный вопрос, ответа на который не знал ни один из них. Осудил бы их Аанг за этот поступок, за то, что они бросили беженцев, поддавшись личному порыву? Или же одобрил бы их стремление, их преданность Катаре, их жажду вернуть члена своей семьи? Они не знали, и это незнание отзывалось горьким привкусом во рту. Они молча наблюдали, как огни храма, сначала яркие, потом тусклые, наконец, исчезают из их поля видимости, растворяясь в тёмном бархате ночи. Последним, что исчезло, был крошечный, почти невидимый огонёк, словно напоминание о брошенных людях. В конце концов, Тоф была права. Права в своей жестокой, но честной логике. Они просто дети, затерянные в огромном, враждебном мире, и, возможно, уже нет никакого смысла играть в героев. Летели они долго, часы сливались в один нескончаемый поток ветра и звёзд. Они полагались лишь на инстинктивное чутьё Аппы, который, словно огромный живой компас, уверенно держал курс. Зубр, казалось, сам понимал, чего от него хотят друзья, куда ему нужно нести их. Он летел без устали, его могучие лапы рассекали воздух с размеренной силой, а шерсть развевалась на ветру. Сокка долго возился с тем, чтобы установить свой самодельный приёмник прямо в седле, прикручивая его к деревянным планкам ремнями и верёвками, надеясь поймать хоть какой-то сигнал, хоть какое-то слово из внешнего мира, что могло бы указать на местонахождение Катары. Тоф, на удивление, была совершенно молчалива. Она сидела, скрестив ноги, прижавшись к тёплому боку Аппы, её лицо было безмятежным, как у спящего ребёнка, но Сокка чувствовал, что она бодрствует, внимая вибрациям воздуха и своим собственным мыслям. — Как думаешь, они умрут? — вдруг нарушила тишину Тоф, её голос был тих, но в нём слышалась странная, почти детская непосредственность. Сокка отвлёкся от своего занятия, его пальцы замерли над проводами приёмника. Он слегка помолчал, прежде чем ответить, пытаясь понять, что стоит за этим вопросом. Нуждается ли она в утешении, в лживой надежде, или в жестокой правде, которую он и сам не знал? А потому выбрал середину, стараясь придать своему голосу максимально уверенные нотки. — Если умные, то нет. — сказал он, и Тоф слегка усмехнулась его словам. В этой усмешке было что-то глубоко личное, что-то, что Сокка не мог расшифровать. Они снова замолчали, всматриваясь вдаль. Аппа летел ровно, его могучие лапы бесшумно рассекали воздух, унося их всё дальше от покинутого храма. Тоф ловила себя на мысли, что Катара была лишь оправданием, чтобы вырваться из этих цепей долга, которые обвили её в Южном Храме Воздуха. Она так долго бежала от ответственности, от удушающей опеки своей семьи, чтобы погрузиться в неё с головой с этими беженцами, чьи нужды казались бесконечными. "Отстой" — подумала она. Поиск Катары стал их билетом к свободе, к возможности вновь быть собой, а не няньками для целой толпы взрослых людей. Внезапно приёмник задребезжал. Слабый, прерывистый сигнал прорезал тишину ночи, выхватывая обрывки фраз из эфира, словно вылавливая их из небытия. —... подтверждаю, госпожа Мэй, поиски принцессы... — слова доносились сквозь треск и помехи, складываясь в единое, тревожное сообщение. Сокка бросился к приёмнику, его сердце забилось быстрее. Он лихорадочно крутил ручки настройки, пытаясь поймать сигнал, выловить что-то ещё, любую зацепку. В его голове, словно вспышка молнии, появилось понимание: они ищут Азулу. И если дирижабль летит на поиски Азулы, значит, он находится где-то поблизости, а это означало, что и Катара может быть там. Надежда, острая и жгучая, вновь пронзила его. — Охренеть! — выдохнула Тоф, и это слово, произнесённое с такой искренностью, заставило Сокку вздрогнуть. А потом она рассмеялась. Её смех был громким, непривычно беззаботным, он эхом разнёсся над безмолвным небом, словно сброшенная с души тяжесть. — Катара реально убила её! Воздух вокруг них наполнился этим непонятным, заразительным весельем. Даже на губах Сокки, привыкших к серьёзному выражению, выступила маленькая улыбка. Сейчас, на фоне всей этой неразберихи с пропавшей принцессой, его сестра казалась ему самым могущественным, самым грозным человеком в мире, способным на всё. В нём вспыхнула гордость, которая вытеснила тревогу. — Даже жаль, что мы не видели этого! — продолжала восхищаться Тоф, её голос звенел от предвкушения. — Как думаешь, какое лицо было у Азулы в момент смерти? Сокка сдерживал широкую улыбку, которая так и норовила расцвести на его лице. В их сознании, после всех пережитых ужасов и потерь, всё сложилось идеально. Почему-то они для себя сами решили, что Катара точно победила. Раз Азула тоже пропала, значит, она просто не выжила. Они даже не рассматривали другого варианта, не допускали мысли, что их Катара могла быть в плену или, что ещё хуже, сама погибнуть. Для них она была непобедимой. — Если они летят её искать, значит, точно знают, где, — задумчиво произнёс Сокка, его взгляд загорелся предвкушением. — Перехватим их... Как в старые добрые. Тоф заулюлюкала, и в этом звуке Сокка узнал своего старого, весёлого друга, который так долго прятался под маской усталой ответственности. В этот момент, среди звёзд, в сердце Аппы, они снова стали теми детьми, которые могли изменить мир, не задумываясь о последствиях, ведомые лишь своей бесшабашной отвагой и безграничной верой друг в друга. Дирижабль появился на горизонте достаточно скоро, огромный, тёмный силуэт на фоне бледнеющего рассвета, словно хищная птица, плывущая по небу. Аппа, по команде Сокки, набрал высоту, стараясь незаметно затеряться в плотных, пушистых облаках, которые стали их временным укрытием. Ветер свистел в ушах, холод пробирал до костей, но адреналин от предвкушения приключения и надежды на встречу с Катарой согревал лучше любого огня. Когда дирижабль проплыл прямо под ними, Сокка подал сигнал Аппе. Зубр мягко снизился, и они оказались прямо над палубой. Сокка первым спрыгнул вниз, приземлившись бесшумно, словно тень. Он обернулся, чтобы поймать Тоф, которая, несмотря на всю свою силу, всегда испытывала неловкость в воздухе. Он поймал её, и в этот момент она инстинктивно вцепилась в него, её тело слегка дрожало. — Фух. — выдохнула она, когда её ноги, наконец, коснулись металлической обшивки дирижабля. Под её босыми ступнями металл загудел, и Тоф, словно ожив, расправила плечи. Среди металла она снова начала чувствовать всё: вибрации двигателей, шаги экипажа, даже биение сердец людей внутри. Её лицо озарилось привычной уверенностью. Они действовали быстро и бесшумно, как тени. Дирижабль был небольшой, рассчитанный максимум на двадцать человек, что облегчало задачу. Сокка, используя свои навыки следопыта, указывал путь, а Тоф, чувствуя каждый шорох и движение, предупреждала об опасности. Они проникали в недра дирижабля, минуя спящих часовых и обходя патрули. Каждый скрип металла, каждый вздох экипажа был для Тоф открытой книгой. Наконец, они оказались в капитанской рубке. Там, склонившись над картами, стояла Мэй. Её тонкий, изящный силуэт был узнаваем даже со спины. Сокка и Тоф не видели её уже два года, с тех пор как она была верной подручной Азулы. В их головах она была лишь тенью принцессы, её безмолвной, но смертоносной игрушкой. — Мэй. — прошептал Сокка, его голос был полон холодной решимости. Мэй резко обернулась, её глаза, обычно такие бесстрастные и холодные, расширились от удивления, когда она увидела двух незваных гостей. В этот момент её лицо, всегда такое собранное, дрогнуло, выдавая секундное замешательство. Она узнала их. В следующее мгновение она уже была в движении. Её метательные ножи, словно чёрные молнии, вылетели из рукавов, целясь в жизненно важные точки. Сокка, отреагировав мгновенно, отбил первый нож бумерангом, который со свистом вернулся ему в руку. Второй нож пролетел мимо его уха, вонзившись в металлическую стену. Тоф не отставала. Она топнула ногой, и металлический пол под ногами Мэй вздыбился, превращаясь в цепкие стальные путы, но Мэй, с невероятной ловкостью, отпрыгнула, избегая захвата. Она была быстра, почти неуловима, её движения были отточены до совершенства. — Куда вы направляетесь? — рявкнул Сокка, бросаясь вперёд. Мэй не ответила, лишь выпустила новую порцию ножей. Сокка, уклоняясь и отбивая атаки, пытался сократить дистанцию, но Мэй была мастером дальнего боя. Тоф, используя своё чувство металла, создавала вокруг Мэй барьеры и ловушки из гнутых листов обшивки, пытаясь ограничить её движения. Металлическая рубка звенела от ударов, воздух наполнился напряжением. Наконец, Сокка, воспользовавшись моментом, когда Мэй отвлеклась на атаку Тоф, бросил свой бумеранг. Он ударил Мэй по руке, выбив из неё последние ножи. Прежде чем она успела оправиться, Тоф, с грозным рыком, подняла металлический пол дирижабля, превращая его в смирительную рубашку. Мэй оказалась заперта в ловушке из гнутого металла, её движения были скованы. Сокка подскочил к ней, его лицо было мрачным. Он схватил её за воротник, приподнимая над полом. — Говори, куда вы направляетесь? — его голос был полон ярости и отчаяния. — Отвечай. В рубку сбежались солдаты, их шаги гулко отдавались по металлическому полу. Они замерли, оцепенев, видя, как их командир, Мэй, заперта в тисках из гнутого металла, а над ней нависает разъярённый Сокка. Никто не смел двинуться, пока Тоф держала Мэй, её лицо было сосредоточенным, а руки, казалось, управляли каждым винтиком дирижабля. Внезапно из-за спин опешивших солдат выскользнула Тай Ли. До этого момента она скрывалась в тени, незаметная, как всегда. Её движения были быстрыми, грациозными, она бросилась вперёд, чтобы обезвредить Тоф, её целью было превратить тело мага в безвольную тряпку. Но Сокка, обладавший хорошей реакцией и инстинктами воина, рывком пресёк её попытку. Он развернулся, перехватывая её на полпути, и нанёс резкий, точный удар кулаком в живот. Воздух со свистом вырвался из лёгких Тай Ли, она согнулась пополам, её грация исчезла в одно мгновение. Не давая ей оправиться, Сокка, не колеблясь, приложил её головой о металлическую стену рубки. Звонкий удар эхом разнёсся по помещению. Тай Ли обмякла и сползла на пол, без сознания. Глаза Мэй, до этого бесстрастные, широко распахнулись от ярости. В них вспыхнул огонь, не менее яркий, чем пламя Азулы. Но она была обездвижена, и её гнев был бессилен. Сокка, самодовольно, но с холодной решимостью, поднёс остриё своего меча к горлу лежащей Тай Ли. — А теперь вы нас выслушаете. И ответите на пару вопросов. — его голос был твёрд, как сталь, и не оставлял места для возражений. Он окинул взглядом солдат, которые так и стояли, оцепенев, не решаясь двинуться. В этот момент Сокка был не просто парнем с бумерангом, он был командующим, готовым на всё ради своей сестры.