Below zero

Азула не помнила, как приняла решение. Словно чья-то чужая воля взяла верх над её собственной, когда она бросилась следом за Катарой, не думая ни о сломанной ноге, ни о том, как доплывёт. В голове пульсировала лишь одна мысль о том ужасном, леденящем душу звуке. Скрип льда, который пронзил даже эту райскую тишину, отрезвил и вернул её в мир страха и неопределённости. Всё остальное отступило, уступая место первобытному инстинкту, либо бежать, либо защищаться. Она заплыла за гигантское дерево, чьи древние корни, подобно спящим гигантам, уходили вглубь кристально чистой воды. Здесь, в этом уединённом уголке оазиса, скрытом от посторонних глаз, её взору предстала картина, которая заставила её замереть, забыв обо всём. Это были не мифические чудовища, не призраки прошлого, не куски льда, несущие весть о грядущей погибели. В воде, словно ожившая статуя, стояла Катара. Её тело, стройное и гибкое, было покрыто тонкой сеткой влаги, которая, переливаясь в мягком, рассеянном свете оазиса, делала её кожу сияющей, почти неземной. Мокрые, тёмные волосы мягко обрамляли её лицо, спадая на плечи, и вода, омывая её, казалась такой же прозрачной и тёплой, как и в остальном водоёме. Видимо, Катара, ища уединения, решила смыть с себя дневную пыль и остатки тревоги, укрывшись здесь, за массивным стволом древнего дерева. Азулу прошибла волна глупости и острого, почти физического смущения. Она, принцесса Огня, чья репутация была построена на безупречном контроле и ледяном презрении, оказалась в роли подглядывающей. Она увидела Катару такой, какой никогда не видела её раньше — уязвимой, расслабленной, обнажённой. Это зрелище, такое простое и в то же время глубоко интимное, вызвало в ней смятение, смешанное с каким-то новым, странным чувством. Красота Катары в этот момент была не просто физической, она исходила из самой сути её существа, из её спокойствия и уверенности в себе, даже в такой уязвимой позе. Азула почувствовала, как её собственное тело реагирует на это, как кровь приливает к щекам, а язык отказывается слушаться. Но Азула не позволила себе полностью поддаться смущению. В её голове, словно наковальня, стучали воспоминания: записи Лонко, его панический страх, и тот скрип льда, который она слышала всего несколько секунд назад. Инстинкт самосохранения, подкрепленный её прагматизмом, оказался сильнее внезапно возникшей неловкости. Она резко прокашлялась, привлекая внимание. Звук, резкий и сухой, эхом разнёсся в тихом уголке оазиса. Руки Катары тут же, молниеносно взметнулись к груди, прикрывая обнаженное тело. Её синие глаза расширились от удивления, смешанного с досадой и смущением. Азула старалась выглядеть равнодушно, словно перед ней стояла не обнажённая женщина, а просто один из камней. Но её взгляд, скользящий по телу Катары, предательски задерживался дольше, чем следовало, прежде чем возвращаться к её лицу. — Катара, я... — начала Азула, её голос был натянутым, пытаясь звучать спокойно. — Я слышала звук. Тот самый, о котором писал в дневнике мертвец. Тот самый скрип льда или что-то... Такое. Ты не слышала его? Катара смотрела на неё как на чудачку. Её лицо было смесью гнева и недоумения. Какой ещё звук? Она здесь, в своём личном пространстве, пытается смыть грязь и усталость, а Азула позволяет себе вот так бесцеремонно врываться, вот так открыто смотреть на неё. И это после того, как они только что вместе смеялись? Катара подумала, что Азула, должно быть, всё ещё не отошла от их водной перепалки, и это очередная её неуместная шутка. Пытаясь унять своё собственное смущение и неловкость, она закатила глаза. — Я ничего не слышала, Азула. — холодно ответила Катара, пытаясь придать голосу твёрдость, несмотря на внутреннюю дрожь. Азула лишь кивнула, будто даже не до конца осознав, что говорит Катара. Её золотистые глаза блуждали по плечам, ключицам, затем ниже, туда, где вода обволакивала грудь мага воды. Взгляд был не пошлым, но долгим, изучающим, словно она пыталась запечатлеть каждую деталь, и это было почти невыносимо. Азула пыталась сосредоточиться на звуке, на угрозе, но образ Катары, залитой мягким светом духов, вытеснял всё остальное из её разума. — Ты всё? — резкий голос Катары вывел Азулу из задумчивости, словно острым шипом пронзив пелену её чужеродных мыслей. — Теперь я могу закончить? Принцесса неловко закивала, её золотистые глаза наконец-то поднялись выше плеч Катары. Она поспешно отплыла назад, её движения были неуклюжими, раненая нога отозвалась острой, пульсирующей болью, словно напомнив о себе теперь, когда непосредственная опасность миновала. Чувствуя себя невероятно униженной, Азула поспешила к берегу, стараясь выглядеть как можно более равнодушно, словно её не тронуло ни это зрелище, ни собственная глупость. Она выбралась из воды, опираясь на руки, которые слегка скользили по гладким камням берега. Как только принцесса достаточно отдалилась, Катара позволила себе долгий, прерывистый выдох, словно только сейчас начала дышать полной грудью после долгого задержания дыхания. "Чёрт," — пронеслось в её мыслях, и в голове, как по команде, снова всплыл тот ужасный сон об их близости, обжигающий, словно горячий уголь. Руки принцессы на её груди, жаркое дыхание на шее... Каждый образ был настолько чётким, что Катара физически ощутила, как давление внизу живота становится ощутимым, почти болезненным. А ещё этот взгляд Азулы. Она так смотрела... С такой интенсивностью, с такой неприкрытой... похотью? Это слово, запретное и пугающее, впервые оформилось в её мыслях, касаясь самых потаённых уголков её сознания. Почему? Что это было? Неужели Азула тоже чувствует что-то подобное? Неужели ей тоже снятся такие же сны, где они, заклятые враги, оказываются так опасно близки? Вдруг сознание Катары пронзил странный, почти шокирующий интерес, смешанный с ужасом и какой-то дикой, запретной интригой. Снятся ли Азуле вообще такие сны, или она настолько холодна, что даже во сне её разум чист от подобных мыслей? Чувствует ли она такую же сладостную тяжесть внизу живота, когда её золотистый взгляд, такой хищный и пронзительный, задерживается на Катаре? Маг воды чувствовала, как краснеет с каждой новой мыслью, обжигающей её разум, словно огнём. Ей стало невыносимо. С резким движением она умылась холодной водой, пытаясь отогнать эти запретные, но до боли притягательные мысли, словно смывая их с себя, как грязь, но знала, что они уже глубоко засели в её сознании. Катара, всё ещё ощущая приятное покалывание на коже и лёгкое, необъяснимое томление, медленно поплыла к берегу. Её движения были плавными, почти ленивыми, словно она не хотела покидать объятия тёплой воды, но в то же время в них чувствовалась нотка решимости. Азула уже сидела там, усевшись на влажную, мягкую траву, прислонившись спиной к стволу высокого дерева. Её мокрые, тёмные волосы, растрепавшиеся от ветра и воды, падали на лицо, придавая ей вид несколько дикий, но привлекательный. В одной руке она держала яркий, незнакомый фрукт, а другой перелистывала пожелтевшие страницы дневника Лонко. Маленький красный дух, словно верный спутник, всё ещё кружился вокруг её головы, его свет пульсировал, а тихое щебетание звучало как довольное мурлыканье. Катара, заметив эту картину, невольно усмехнулась. Принцесса, такая обычно холодная и собранная, казалась здесь, в этом уединённом уголке, почти домашней. Она вылезла из воды, стряхнув с себя последние капли, и, чувствуя, как влажные шорты прилипают к коже, плюхнулась рядом с Азулой. Теперь она была одета, но ощущение чужого, изучающего взгляда, который она чувствовала, пока плавала, всё ещё не отпускало. Принцесса подняла взгляд от дневника, её золотистые глаза встретились с синими глазами Катары. Взгляд был напряжённым, но в нём читалось нечто большее, чем просто интерес к записям. — Вышло достаточно неловко. — проговорила Катара, чувствуя, как жар поднимается в груди. Она слегка отвернулась, не зная, как ещё выразить своё смятение, но в её голосе не было и тени той неловкости, что была раньше. Скорее, это была резкость, вызванная попыткой скрыть свои истинные чувства. Азула нахмурилась, искренне не понимая, о чём идёт речь. Её взгляд, словно по инерции, вернулся к странице дневника. — Ты о чём? — спросила она, и в её голосе слышалось неподдельное недоумение, смешанное с лёгким раздражением. Катару это слегка задело. Как будто Азулу, которая смотрела на неё с таким интересом, почти с похотью, совсем не тронуло всё это. Неужели это было для неё так незначительно? Или она просто искусна в своём равнодушии? Катара почувствовала, как внутри неё поднимается волна раздражения, смешанного с недоумением. Она пыталась что-то сформулировать, но слова застревали в горле. Красный дух, словно почувствовав её замешательство, защебетал как-то подозрительно похоже на смех, кружась над головой Катары. Маг воды нахмурилась ещё сильнее, её губы сжались в тонкую линию. — Да... Ни о чём. — буркнула она, отводя взгляд. Азулу, честно говоря, не так уж сильно и тронул вид обнаженного тела девушки. Да, видеть другого человека без всего это всегда немного необычно. Но её больше смущала улыбающаяся Катара, или заботливая, или ласковая. Образ голой, но раздражённой Катары, мало её волновал. Было в этом что-то уязвимое и вместе с тем интересное, но почему-то сейчас её мысли были заняты другим. Она уже видела её и без верха, когда обрабатывала рану на спине, и даже раздевала её, пока та была без сознания из-за переохлождения и усталости. Это не было чем-то новым или шокирующим. Но вот когда Катара была так расслаблена, так уязвима, или когда она смеялась так искренне. Вот это её смущало гораздо сильнее. И уж тем более, когда та ненароком прикасалась к ней так, как сейчас, незаметно и едва ощутимо. — Тогда слушай. — вдруг резко заговорила Азула, прервав тишину, словно решив сбросить с себя все лишнее думы. Она оторвала взгляд от дневника, и теперь её золотистые глаза были полны серьёзности, в них не осталось и следа прежней растерянности. — Я правда слышала скрежет льда. Не знаю, что это, но если Лонко так боялся, если он писал об этом так панически, значит, это что-то действительно опасное... И я нашла карту. Вот смотри. Она протянула Катаре пожелтевший, истрёпанный листок, аккуратно вырванный из дневника. Карта была нарисована самим Лонко, небрежно и неясно. Линии выцвели, местами бумага истлела. Лишь на самом краю, где почерк был более чётким, виднелось понятное обозначение: "Агна Кель. Северное племя". Но то, что было нарисовано будто в горе, в самом её центре, было совершенно непонятно. Будто куча рисунков, наслоенных друг на друга: хаотичные спирали, запутанные лабиринты, символы, не поддающиеся расшифровке. Катара нахмурилась, вглядываясь в хитросплетения линий. — Не понимаю… — тихо проговорила она, проводя пальцем по загадочным символам. Азула мотнула головой, её взгляд был прикован к более чётким очертаниям на краю карты. — Да плевать, что в этой горе, — она указала пальцем на едва различимые, но определённые очертания. — Смотри, Агна Кель совсем близко, Катара... Мы можем выбраться. Её голос был полон непривычной надежды, почти ликования. Она смотрела на Катару, ожидая увидеть в её глазах то же самое. Но Катара лишь слабо улыбнулась. Её улыбка была горькой и неполной, в ней таилась нерешительность. Выбраться. Выход был так близко, но она ведь не закончила свою месть. Она даже до сих пор не решила, что хочет сделать с Азулой, которая сидела прямо перед ней, такая живая и такая настоящая. Все её планы, вся эта долгожданная расплата, теперь казались далёкими и нереальными. Внутри неё боролись две Катары: одна, жаждущая справедливости, и другая, уставшая от борьбы, обретшая странную, пугающую связь с врагом. Азула, с её острым взглядом и природной проницательностью, тут же заметила это замешательство. Надежда в её золотистых глазах немного померкла. Обе они, Азула и Катара, сидели у кромки воды, каждая в плену своих мыслей, не зная, что ждёт их за стенами этого волшебного оазиса. Что будет с истерзанным миром, что будет с войной, которая, казалось, тянулась вечность? Какие роли им предстоит играть, когда они вернутся в реальность? Азула, всегда прагматичная, всегда с чётким планом, теперь чувствовала себя обнажённой и потерянной. — Тут хорошо, — вдруг сказала она, нарушая наступившую тишину. Её голос прозвучал неожиданно мягко, почти благовейно, словно она сама удивлялась этой мысли. Слова эхом растворились в шелесте листьев. Катара слабо кивнула, её взгляд скользнул по зелёным бликам на воде. В глубине души она тоже хотела бы остаться здесь, в пустоте и неизвестности. В этом скрытом, нетронутом оазисе, где время, казалось, замедлило свой ход, а жестокий мир за его пределами перестал существовать. Словно под воздействием древней магии, их вражда замерла, уступив место хрупкому, временному перемирию. Но Азула понимала, что это лишь отсрочка. Что-то непонятное, но сильное, тянуло её обратно, в Кальдеру, к её народу. Она чувствовала этот зов, но не могла понять его истинной природы. Был ли это долг? Или что-то иное? Её взгляд невольно упал на куртку, брошенную рядом на ветке дерева. В её кармане, смятый и выцветший, хранился пергамент, письмо от Тай Ли. Азула пыталась придумать ответ, но слова не шли. Странно, отчаянно... Она, возможно, не выживет, но всё равно пишет письмо. От этой мысли Азула хмыкнула, отгоняя наваждение, и уставилась в спокойную, бездонную гладь воды. — Катара, — начала она, её голос вновь стал более привычно резким, словно она надела на себя старый облик. — А ты хочешь меня убить? Вопрос повис в воздухе, тяжёлый, как сгущающаяся грозовая туча, и неловкий, как неприличное признание. Азула ждала ответа, её взгляд был напряжённым, острым, словно она готовилась к худшему, к тому, что Катара просто поднимет воду и закончит всё. Маг воды же, услышав этот прямой вопрос, почувствовала, как внутри неё всё сжалось. Месть, которая так долго была её единственной целью, её путеводной звездой, теперь казалась такой далёкой и бессмысленной. Она смотрела на Азулу: на её раненую ногу, на дневник в руках, на этот странный, притягательный оазис, и вдруг поняла, что уже не может просто убить её. Но и простить было так же невозможно, как остановить течение реки. Её сердце металось между двумя полюсами, и ни один из них не сулил покоя. В её синих глазах, ставшими за последнее время такими тёплыми, застыла холодная, стальная решимость, стирая все следы прежней неловкости и мягкости. Почти грубо, жёстче, чем она сама ожидала, Катара ответила, не отводя тяжёлого взгляда: — Смотря, кем ты будешь там. Она указала головой в сторону выхода из оазиса, туда, где за стенами этого райского уголка ждал жестокий, истерзанный войной мир. Напряжение повисло в воздухе, густое и осязаемое, словно электрический разряд перед грозой. — Скажи, Азула... — голос Катары дрогнул, обнажая хрупкую грань её самообладания, но она заставила себя продолжить, словно это был самый важный вопрос в её жизни. — Ты хотя бы капельку изменилась тут? Принцесса вздрогнула. Этот вопрос, простой, но трудный одновременно, ударил её в самое сердце, затронув что-то такое глубокое и болезненное, что она старательно прятала даже от себя. Ответ был понятен сразу, как бы Катара ни хотела верить в обратное, как бы ни цеплялась за эфемерную надежду на изменения. Ложь Азула не терпела, особенно от себя самой, особенно когда Катара смотрела на неё так. — Нет, — отрезала принцесса, её золотистые глаза вспыхнули с прежней, привычной гордостью и ледяной жестокостью. — Ты просто узнала меня, Катара, но я всё такая же... Такая же, как тогда, когда убила Аанга. Маг воды мелко вздрогнула. Эти слова, острые как клинки, вонзились в неё, пронзая насквозь. Это было честно. Это было понятно. Но также это было невыносимо, безнадёжно больно. Она не смягчилась перед какой-то другой, хорошей Азулой, принцессой, с которой можно было бы строить новый мир, прощать прошлое. Нет. Она просто узнала её глубже. Узнала всю ту же убийцу, жестокую и расчётливую, безжалостную и беспощадную. Но теперь, почему-то, более понятную. Её мотивы, её боль, её искажённая логика — всё это открылось перед Каторой, делая этого монстра человечнее. Девушка почувствовала, как её тело пронзает мелкая, неконтролируемая дрожь, и слёзы, которые она так отчаянно пыталась сдержать, снова хотели вырваться наружу, жгучим потоком. Боль, злость, разочарование, странное, пугающее понимание — всё смешалось в один огромный, удушающий ком в её горле. — Зачем ты его убила? — это был отчаянный, надрывный вопрос, полный старой боли, скопившейся за месяцы агонии, который вырвался из её груди, словно предсмертный стон. Вопрос, на который она хотела получить ответ больше всего на свете, вопрос, который преследовал её каждую ночь, сводя с ума, вопрос, на который, как она боялась, никогда не будет удовлетворительного ответа. — Я хотела выслужиться перед отцом, заслужить славу, — голос Азулы, обычно такой властный и уверенный, прозвучал натянуто, почти фальшиво. Она, необычно для себя, стрёмясь избежать прямого взгляда Катары, уставилась куда-то в воду, где отражались блики духов. Это было признание, и оно далось ей с трудом, каждое слово вырывалось с невидимым скрежетом. — Не вышло. Отец был не доволен. В горле Азулы встал ком. Признать это вслух, перед Катарой, было сложнее, чем выдержать самые ожесточённые пытки. Она, идеальная принцесса, которой восхищались, которую боялись, признавалась в своей самой большой неудаче, в своей никчёмности перед тем, кто был для неё всем. — Сказал, что я испортила всё... — продолжала Азула, и каждое слово было словно осколок, ранящий её изнутри, проливающий свет на её глубочайшие раны. — Сказал, что теперь моя роль это выйти замуж за одного из лордов. Катаре было это слушать невозможно, невыносимо. Эти слова Азулы, эти откровенные признания в собственной боли, в собственной отверженности, снова расслаивали её восприятие, снова размывали границу между врагом и человеком. Снова хотелось сочувствовать ей, понимать... Забыть, кто она есть, и увидеть в ней лишь сломленного ребёнка, жаждущего одобрения. Её собственная боль, её жажда мести, на мгновение уступили место острой жалости. Слёзы текли горячими дорожками щекам Катары, смешиваясь с остатками влаги от купания, смывая  иллюзии. Понимание обрушилось на неё с оглушительной силой. Смерть Аанга. Смерть её любимого Аанга... Она не сделала никого счастливее. Не принесла ни славы убийце, ни покоя жертве. Ничего. Это было просто вникуда. Бессмысленная, жестокая трата жизни, не принесшая ничего, кроме горя. От этой мысли её сердце сжалось, а дыхание перехватило. — То есть его убийство этого не стоило? — её голос срывался, дрожал, полный разочарования и какой-то дикой, безумной надежды. Надежды, что в Азуле действительно есть что-то человеческое, что в её душе ещё теплится искра раскаяния. Азула же, которая так долго держала оборону, так долго прятала свои истинные чувства, наконец-то позволила первой слезе скатиться по её щеке. Это была медленная, одинокая капля, сверкнувшая в свете духов, прежде чем исчезнуть в её подбородке, но она значила больше, чем тысячи слов. — Нет. — прошептала она. — Не стоило. Катара, услышав наконец слова, которые она так отчаянно ждала, и осознав всю глубину бессмысленности прошлого, всю тяжесть своих утрат, не смогла больше сдерживаться. Она разразилась настоящим, исступлённым рыданием, её тело сотрясалось от спазмов, которые вырывались из груди с такой силой, что казалось, она вот-вот разорвется. Духи, словно почувствовав силу её отчаяния, закружились поодаль, их свет стал тусклее, более приглушенным, но они не решались подойти, боясь потревожить эту очищающую грозу. Азула, чьи глаза тоже были влажными, блестящими от слёз, которые она не пыталась больше скрывать, сделала то, чего от неё никто не ожидал. Она позволила себе проявить уязвимость. Медленно, нерешительно, она протянула руки и обняла Катару. Её объятия были крепкими, но нежными, словно она пыталась удержать её, не дать ей совсем раствориться в этом океане горя. Катара, поначалу, была в ярости. Её тело сжалось в комок, она попыталась вырваться, её кулаки инстинктивно забились по плечам принцессы, но эти удары были слабыми, почти детскими. Азула не отпускала. Она молча принимала это, словно искупая свои прошлые грехи, словно принимая на себя часть боли Катары. Её хватка стала лишь сильнее, обхватывая её. — Тихо. Тихо. — прошептала Азула, её собственный голос дрожал, прижимая Катару ещё ближе. Она чувствовала, как напряжённое тело мага воды постепенно расслабляется, как её рыдания становятся тише, переходя в глубокие, прерывистые вздохи. — Всё хорошо. Всё будет хорошо. Эти слова, такие простые, но произнесённые с такой искренностью, прозвучали как бальзам на израненные души обеих. Катара почувствовала, как тело Азулы, такое обычно твёрдое и неподвижное, дрожит вместе с её собственным. И постепенно, очень медленно, её сопротивление начало стихать. Рывки становились слабее, удары тише, пока не прекратились совсем. Катара уткнулась лицом в плечо Азулы, её рыдания становились всё тише, переходя в глубокие, прерывистые вздохи. Она чувствовала тепло тела принцессы, её сильные руки, которые держали её, и в этом простом, нежном прикосновении, в этой тихой поддержке было больше утешения, чем во всех словах мира. Азула, находясь в объятиях Катары, внезапно обнаружила, что её рука сама собой поднялась и начала машинально гладить её по волосам. Пальцы скользили по влажным, мягким прядям, аккуратно распутывая их, будто пытаясь успокоить не только Катару, но и саму себя. Она не думала о том, что делает, это был почти инстинктивный жест, продиктованный новым, непривычным чувством нежности. Катара, всё ещё всхлипывая, дышала ровнее. Её дыхание становилось глубже, ритмичнее. К её удивлению, ей было приятно. Прикосновения принцессы, такие нежные и осторожные, успокаивали её, словно мягкое укачивание. Это было так не похоже на ту Азулу, которую она знала, холодную, расчётливую, смертоносную. Азула же, почувствовав, как тело Катары расслабляется, как она перестаёт вырываться и лишь дышит рядом, сглотнула. Её собственное сердце забилось быстрее. Чувства, которые она испытывала, были непривычными и захватывающими. Девушка не отстранялась, наоборот, её дыхание стало каким-то другим, глубже, более расслабленным. Позволив себе поддаться этому моменту, Азула слегка, едва ощутимо, нежно оттянула волосы Катары, позволяя ей упасть на плечо. Этот едва заметный жест, прикосновение губ к влажным волосам, было невинным, но для Катары, находящейся на грани эмоционального срыва, оно стало последней каплей. Катара не справлялась. Всё эти навалившиеся эмоции – горе, облегчение, гнев, а теперь ещё и эти неожиданные, успокаивающие прикосновения Азулы. Всё это перемешалось в бурном потоке. Её пальцы, ещё секунду назад бьющие по плечам принцессы, теперь вцепились в неё, крепко, почти отчаянно, ища опору в этом вихре чувств. — Мне жаль. — прошептала Азула прямо в ухо Катары. Её тёплое дыхание коснулось кожи, и по телу мага воды пробежала дрожь. Катара вздрогнула, но принцесса не отпускала. Одна её рука продолжала массировать скальп девушки, пальцы мягко запутывались в мокрых прядях, успокаивающе поглаживая кожу головы. Другая ладонь, осторожно, но уверенно, опустилась к талии, притягивая Катару чуть ближе. Принцесса чувствовала, как её горячее тело прижимается к телу напротив сквозь влажную ткань. — Что ты делаешь? — выдохнула Катара, её дыхание участилось, а голос стал совсем слабым. Снова это чувство. То самое, что тревожило её во снах, знакомая тяжесть внизу живота, теперь ощущаемая в реальности. Это было смущающе и странно. Азула сглотнула. Она отстранилась ровно настолько, чтобы поймать взгляд Катары. Её золотистые глаза, обычно такие острые, сейчас были пристальными и изучающими, в них читалась смесь замешательства и чего-то нового, неизведанного. — Я не знаю… — голос принцессы был непривычно низким, почти хриплым. — Но... тебе приятно? Катара не знала, что сказать. Её разум кричал одно, а тело предательски откликалось на каждое прикосновение. Она не могла оторвать взгляд от глаз принцессы, в которых видела собственное отражение, растерянное и испуганное. Что это вообще значит? Все, что она смогла сделать, это вцепиться в плечи Азулы, её пальцы сжались на мокрой ткани топа, словно она держалась за спасательный круг. Катара тихо пискнула, едва слышный стон сорвался с её губ. Это был звук, который невозможно было сдержать, полный смеси удовольствия и смятения. Азулу это буквально свело с ума. Её пальцы, ещё недавно успокаивающе массировавшие кожу головы, теперь уверенно скользнули ниже, к шее Катары. Она наклонилась ближе, прикрыв глаза, и едва ощутимо коснулась губами нежной кожи. Лёгкое, мимолётное прикосновение, но оно обожгло шею девушки, вызвав новую волну мурашек. Катара тяжело дышала, пытаясь бороться с этим нахлынувшим удовольствием, которое было так неожиданно и так запретно. Её тело отказывалось слушаться разума, отдаваясь ощущениям. — Стой... — выдохнула она, её голос был хриплым от напряжения. — Пожалуйста. Эти слова были мольбой, но в них не было ни силы, ни решимости. Они скорее прозвучали как тихий стон, как признание бессилия перед собственными желаниями. Мысли Азулы были тёмными и ужасными. Она не хотела слушать этот слабый, дрожащий голос. Не хотела замечать едва различимые отталкивания. Она хотела взять её тут и сейчас, запечатлеть эту слабость, эту уязвимость, эту внезапную связь, сделав её своей собственностью. Горячий импульс желания захлестнул её. Но слова Катары, пусть и слабые, прозвучали как ледяной душ, отрезвили. Азула отстранилась, её лицо было напряжённым, в золотистых глазах читалось смятение. Катара, напуганная и растерянная, тут же поспешно отпрянула, создавая между ними хоть какое-то пространство. — Что ты... Что ты делаешь? — выдохнула Катара, её синие глаза были широко распахнуты, полные ужаса и непонимания. Она не знала, что только что произошло, и что это всё значит. Азула посмотрела на неё, и в её взгляде, наряду со смущением, промелькнула нотка обиды. — Тебе же нравилось... — не утверждая, но с неподдельным недоумением, сказала принцесса. Она и сама не понимала, почему Катара так резко отпрянула после того, как её тело явно отвечало. Вся ситуация была ужасно неловкой и запутанной для обеих. — Нет, это... это мерзко, — Катара пыталась говорить, но слова путались, голос дрожал, срываясь на хрип. — Ты это... Ты. И ты девушка. Ей было ужасно. Ужасно от того, что случилось, от того, как их совместное горе, их слёзы, их хрупкая, неожиданная близость так внезапно, так страшно перетекли в это прикосновение, в этот наглый, чужой рот на её теле. Катара всё ещё чувствовала призрачный жар рук принцессы на своей коже, её пальцы, которые так нежно гладили её волосы, а затем с такой силой притянули к себе. Ощущение чужого тела, чужого дыхания, чужого желания было омерзительным. Азула нахмурилась, её золотистые глаза сузились, в них читалась смесь обиды и уязвлённой гордости. Она знала, что это было нетрадиционно. Знала, что подобные вещи, подобные чувства, обсуждались и осуждались на её родине, где всё должно было быть строго определённым и правильным. Но что она могла поделать с тем, что прикасаться к милой девушке, ощущать её тепло, её страх, её внезапное возбуждение, ей было приятнее, чем любая мысль о прикосновениях мужчины? Эта мысль раздражала её, потому что это было не то, чего от неё ждали, не то, что вписывалось в её образ идеальной принцессы. — Ты хочешь этого, — уверенно фыркнула Азула, словно сбрасывая с себя остатки сомнений и чужой морали. — Перестань ломаться. Ты хочешь этого. Не бойся, никто не узнает. С этими словами она вновь притянула Катару к себе. Её движения были резкими, напористыми, лишёнными всякой нежности, которую она пыталась изобразить мгновение назад. Азула подалась вперёд, её лицо было близко, слишком близко. А затем её губы нагло, без предупреждения, накрыли рот девушки. Это был не поцелуй, а захват. Грубый, властный, требовательный. Её язык, горячий и неуклюжий, настойчиво пробивался в рот Катары, исследуя, вторгаясь, оставляя после себя лишь отвратительное ощущение чужого, прогорклого вкуса. Это был ужасный, смазанный, полный смятения, страха и отвращения поцелуй. Внезапно, сквозь шум в ушах и собственное сбивчивое дыхание, раздался звук. Резкий, звонкий хлопок. Пощёчина. Катара, очнувшись от шока, от внезапного прилива ярости и отвращения, ударила Азулу по щеке. Её рука мелькнула, оставляя на бледной коже принцессы красный след. Она не могла отдышаться, её грудь вздымалась, а губы болели от грубого, насильственного поцелуя. Её глаза горели смесью обиды, страха и отвращения. Азула поборола жгучее желание ударить в ответ. Инстинкт, привычка к мгновенной, яростной реакции, боролись с чем-то новым, чем-то хрупким и пугающим, зарождавшимся внутри неё. Она лишь тяжело выдохнула, воздух зашуршал в лёгких, и её пальцы, дрожащие от невыраженного напряжения, коснулись щеки. Красный след от пощёчины, словно отпечаток ярости Катары, пульсировал под её прикосновением, отдаваясь фантомной болью. Глубоко внутри, под слоем гордости и кипящей ярости, Азула понимала. Понимала, насколько отвратительным было её поведение. Она сама, всеми фибрами души, боялась навязчивых прикосновений лорда Хоэна, которые были для неё пыткой, но вынужденной необходимостью. А теперь она, бездумно, эгоистично, делала то же самое с Катарой. Врывалась в её личные границы, не спрашивая разрешения, руководствуясь лишь собственными, пугающими и хаотичными желаниями. Ей стало стыдно. Жар стыда обжёг её изнутри, гораздо сильнее, чем боль от удара. Она даже не была уверена, что испытывает к Катаре чувства, которые можно было бы назвать "любовью" или "привязанностью" в привычном смысле. Но это желание обладать тем, что даёт ей тепло, чем-то живым и искреннем в этом лживом мире, охватывало её с головой, как болезнь. Это должно было быть только её, её личное сокровище, её утешение, её якорь. И Катара не имела права сопротивляться. Маг воды тяжело дышала, каждый вдох был мукой, её грудь вздымалась от ярости и отвращения. Она отчаянно пыталась вытереть губы рукой, до красноты натирая кожу, будто могла стереть с себя не только чужой вкус, но и саму память о прикосновении. Она злилась. Злилась на себя за эту предательскую слабость, за мгновение, когда её тело ответило на это грубое, насильственное прикосновение. И злилась на Азулу за её наглость, за её жестокость, за то, что она посмела так легкомысленно растоптать их хрупкое перемирие. Принцесса резко встала. Её движения были почти лихорадочными, словно она пыталась стряхнуть с себя невидимую грязь. Она отошла от Катары, подальше, насколько позволяло небольшое пространство у воды, видимо, желая побыть наедине с собой, со своими ужасными мыслями и внезапно проснувшимися, такими неудобными желаниями. Она больше не могла смотреть на Катару, на её глаза, в которых отражалось её собственное падение, её собственное отвратительное деяние. Прошёл час, долгий, тягучий, наполненный тишиной, которая давила на уши сильнее любого крика. Азула, словно гонимая внутренним демоном, всё это время не решалась подойти. Наконец, поддавшись необъяснимому импульсу, она медленно, словно ступая по тонкому льду, приблизилась к Катаре. Та всё ещё сидела у кромки воды, недвижная, её плечи были опущены, а взгляд устремлён куда-то вглубь водной глади, будто пытаясь найти там ответы на свои вопросы. Азула аккуратно, стараясь не спугнуть, села рядом, ощущая, как влажная трава просачивается сквозь тонкую ткань её шорт. — Я не хотела тебя пугать и делать неприятно. — начала принцесса, её голос был тише обычного, лишённый привычной резкости. Слова звучали как неловкая попытка оправдания, а не как извинение. Катара слабо взглянула на неё. Её взгляд был усталым, но в нём уже не было той ярости, что пылала мгновение назад. Вновь, как и раньше, в Азуле вместо привычной жестокости промелькнула эта странная, неуклюжая неловкость. Катара не могла понять, как в одном человеке могли уживаться такие противоречивые сущности: одна – жестокая, уверенная в себе убийца, другая – смущённая, почти милая девушка, которой, похоже, было неприятно от самой себя. — Мне показалось, что тебе было приятно, — хрипло, почти шёпотом, произнесла Азула, её взгляд всё ещё блуждал, избегая прямого контакта. — И... мне тоже было приятно. Это признание, простое и неожиданное, заставило лицо Катары вспыхнуть. Жар залил её щёки, обжигая кожу. Что тут вообще происходит? — пронеслось в её голове. Они должны выживать, бороться за жизнь, искать путь к спасению, а не сидеть в этом зачарованном оазисе, погружённые в непонятные чувства и запретные прикосновения. Катара тяжело выдохнула, пытаясь унять дрожь в теле и бушующие в душе эмоции. — Давай забудем. — прошептала она, и в её голосе звучала мольба. Мольба стереть последние минуты из памяти, вернуться к тому, что было раньше, к тому, что было понятно и правильно. Азула отрицательно мотнула головой, влажные пряди хлестнули её по щекам. Взгляд её снова стал резким, привычно холодным, в нём не осталось и следа прежней неуклюжей мягкости. — Нет, — отрезала она, и в голосе прорезался металл, — Я не хочу забывать. Я хочу поговорить об этом. Хочу обсудить, понять. Катара отстранилась от неё, словно от чумы, поднимая руки в оборонительном жесте. Её тело дрожало, но на этот раз это была дрожь гнева, а не страха или смущения. — Нет, ты не понимать хочешь! — выкрикнула Катара, её голос сорвался на высокой ноте, полной обличительного отчаяния. — Ты хочешь обладать. В этом и разница между нами, Азула! Ты всегда хочешь брать, присваивать, но никогда не пытаешься понять... Катара вспыхнула, краснея до самых корней волос. Её грудь вздымалась от негодования. — О чём ты думала, смотря на меня всё это время? — прошипела она, и в глазах заблестели злые слезы. — Всё это время, когда я нападал на тебя, потом лечила, потом снова калечила... О чём ты думала, глядя на меня? Азула замерла, рот её приоткрылся, она тяжело, судорожно глотала воздух, словно пыталась выхватить из пространства нужные слова. Правильный ответ. Она не думала о честности, не думала о правде. В её голове мелькали обрывки фраз, которые должны были бы её защитить, оправдать, но они рассыпались, не успев оформиться. Сжавшись, словно от невидимого удара, она произнесла первое, что пришло на ум, ответ, который казался ей наиболее подходящим, наиболее «правильным» с её точки зрения. — Я видела сильного мага, — медленно произнесла Азула, её взгляд скользнул по Катаре, останавливаясь на её руках, на её позе, — И красивую девушку. Катара кивнула, и в этом движении головы было столько горького узнавания, столько разочарования. То, что она и думала. Азула не видела её чувств, её боли, её смятения. Она видела лишь объекты, которые можно было оценивать, использовать, присваивать. Силу. Красоту. То, что её научили ценить с самого рождения. То, что можно было представить как трофей. В глазах Азулы не было ни проблеска понимания, ни намёка на сочувствие, только холодный, расчётливый взгляд, оценивающий её как свою новую, желанную игрушку. Катара горько рассмеялась. Смех этот был не звонким, а хриплым, надломленным, полным такой усталой горечи, что резал воздух, словно лезвие. — А я, — её голос стал глубже, приобрёл новую, незнакомую твёрдость, словно она пыталась выстроить стену между ними, — Смотря на тебя, видела ребёнка. Ребёнка, которого научили быть жестоким, сломали, чтобы он соответствовал чужим ожиданиям. Я видела человека, который способен на сочувствие, несмотря на всё то, что ему пришлось пережить. Я видела напуганную и одинокую девушку... А ты видела это? Она провела ладонью по лицу, стирая непрошеные слёзы, которые, казалось, теперь текли не от горя, а от ярости. Усмешка скривила её губы, горькая, полная глубокого разочарования. Вокруг них оазис словно вздохнул: мягкий свет духов померк, их невидимые тела отступили ещё дальше в тень древних деревьев, а вода у берега замерла, отражая наступающие сумерки. Воздух сгустился, стал тяжёлым, словно готовясь к грозе. — Вот и вся наша разница, — проговорила Катара, и в её голосе звучало не осуждение, а констатация окончательного, непоправимого факта. Она почувствовала, как внутри неё что-то надломилось, что-то, что должно было остаться незыблемым, что-то, что верило в потенциал изменений. Маг воды, не выдержав этого откровения, хотела подняться и уйти, разорвать эту болезненную близость, но Азула, словно почувствовав её решимость бежать, резко схватила её за предплечье. Рука принцессы сжалась туго, властно, её пальцы впились в кожу Катары, словно стальной капкан. Это было грубо, собственнически, будто Азула боялась, что Катара ускользнёт, растает в воздухе, и она никогда больше не сможет к ней прикоснуться. Катара вздрогнула, её тело напряглось. От прикосновения чужой руки, от этой внезапной хватки в ней начала нарастать злость. Жар ярости начал вытеснять холодный страх. — Ты снова хватаешь меня? — в её голосе звучал новый оттенок, смесь раздражения, гнева и полного неверия в то, что всё это повторяется. Это был не вопрос, а скорее горькое, обвинительное утверждение. — Нет... Я... — Азула на миг ослабила хватку, пальцы словно неумело расступились, и её взгляд уклонился в сторону, будто там искал ответ. — Я видела, что причинила тебе очень много боли. Что ты стала другой, что ты хотела мести... Она перечисляла самоочевидные вещи медленно и неловко, как будто заучивала чужую речь. В её голосе звучало искреннее старание понять и объяснить, но слова падали плоско: не хватало глубины, тепла, того, что могло бы смягчить удар. Это было похоже на попытку сложить пазл, не видя всей картины. Катара выдохнула, сухо, ровно, без слёз сейчас, но с тяжестью, которая отдавала в плечах. В её голосе прозвучало не требование, а усталый вызов: — Что ты хочешь от меня? Выйдем отсюда и станем «счастливой парой»? Или просто переспим тут и забудем? К чему это всё? Тишина растянулась между ними, и в ней можно было слышать собственное дыхание: прерывистое у Катары, ровное, но напряжённое у Азулы. Принцесса растерянно смотрела на неё, в глазах мелькали разные ответы, но ни один не ложился на язык. Она не знала, что делать, не знала, какие намерения у неё на самом деле, и это ощущение бессилия выглядело для неё чуждо и страшно. Наконец она отпустила предплечье. Жест оказался простым и окончательным, пальцы разжались, контроль кончился, пространство между ними восстановилось. Это было не прощение и не согласие, скорее маленькая капитуляция перед собственной неопределённостью. Катара осталась сидеть, поправляя одежду и собирая мысли. В воздухе висел запах сырой травы и тихого смятения, как будто оазис, который до этого давал временное убежище, стал местом, где каждому из них придётся решать, кем он хочет быть дальше. — А если бы я сказала «да», я хочу, чтобы ты принадлежала мне. Что тогда? — голос Азулы вырвался неловко, как будто она примеряла чужую фразу и не была уверена, подходит ли она. Катара поморщилась, губы сжались. — Это не то, что обычно говорят в таких случаях... — ровно сказала она. — Ты сама это знаешь. Азула заморгала, почувствовав, как вопрос возвращается к ней обратно, как брошенный клубок, который надо распутать. Она ничего не произнесла, зато в голове, громким и странно ясным эхом, вспыхнула мысль, которую она не собиралась выносить наружу. Мысль, которая не была не заявлением, не обещанием, просто слово, пробежавшее сквозь сердце и оставившее след. Она перебирала в уме возможные смыслы этого слова: вот это — желание владеть, привычное и резкое, вот это — потребность в тепле, в том, что не продаётся и не приписывается титулами, вот это — страх остаться одной, который объясняет хватку и грубость. Всё смешивалось в голове: влечения и привычки, гордость и пустота. И чем яснее становилось, чего она боится потерять, тем сложнее было назвать это именем, которое не спасёт и не оправдает. Произнесённого не было. Вместо слов маленькая, горячая мысль, спрятанная под замком. Она возможно могла признать её себе, но не могла позволить, чтобы это стало рычагом власти над ней. Быть уязвимой значило дать другому право ответить и это пугало сильнее всего. Они остались сидеть молча, поодаль друг от друга. Тишина между ними не была пустой, она была тяжёлая от невыраженных слов и от того, что каждому теперь придётся разбирать свои ощущения в одиночку. Азула смотрела на воду, и мысль рядилась в другие мысли, не превращаясь в звук. Катару трясло, не переставая, мелкая, но неукротимая дрожь пронизывала её тело до самых костей. Казалось, после лавины обрушившихся чувств, после этого вихря боли, гнева и мерзкого, предательского удовольствия, её уже ничего не могло удивить. Непонятная близость, внезапно возникшая между ней и Азулой, словно токсичный туман, окутывала её, оставляя привкус стыда и смущения. Непонятный разговор, полный недосказанности и жестокой правды, продолжал звучать в голове, раня каждый раз, когда она пыталась его осмыслить. И совсем уж непонятная Азула, то хищная и безжалостная, то неловкая и растерянная, стала для Катары самой большой загадкой, которую она не хотела разгадывать. Впервые за все эти дни выживания  они легли подальше друг от друга, между ними пролегла невидимая, но плотная стена невысказанных эмоций и перечеркнутых ожиданий. Катара долго смотрела в тёмный свод пещеры, пытаясь собрать себя по кусочкам, но стресс и переживания, накопившиеся за последние часы и дни, были слишком сильны. Её веки отяжелели, сознание поплыло, и мир погрузился в спасительную, абсолютную темноту. Катару вырубило сразу, без снов и без сопротивления. А когда она открыла глаза, вместо мерцания духов и листвы над головой, она увидела красный шёлковый балдахин, украшенный золотой вышивкой. Воздух был тяжёлым от незнакомого запаха ладана, дерева и чего-то едкого, терпкого — запаха Нации Огня. Вокруг простирались богато украшенные покои, лакированные панели, низкая кровать с мягкими подушками, на стене висела зловещая эмблема пылающего солнца. Каждый предмет кричал о чужой территории, о вражеском доме. Сердце Катары забилось в горле, оглушая стуком. — Где я? — вырвалось из её пересохших губ едва слышным, испуганным шёпотом, растворяясь в настороженной тишине незнакомой комнаты.