Below zero

Катара слабо приподнимается с кровати. Голова гудит, словно после долгого сна, полного тревожных сновидений. Она медленно оглядывается, и каждый предмет интерьера кричит о том, что она в Нации Огня. Тяжёлые, тёмные деревянные панели на стенах, инкрустированные золотом, массивные шёлковые портьеры винного цвета, поглощающие свет, и давящая тишина, нарушаемая лишь собственным прерывистым дыханием. Комната выглядит тёмной и взрослой, слишком строгой для ребёнка, но Катара инстинктивно чувствовала, что это не просто покои. Единственное, что намекает на то, что это детская, это жёсткие, почти агрессивные рисунки, разбросанные на полированном столе, и стопка прописей, написанных слишком твёрдой рукой для нежного возраста. Внезапно дверь распахивается, и в комнату вихрем врывается маленькая девочка. Катара вздрагивает, её сердце ёкает от неожиданности, но ребёнок, кажется, не видит её. Она проносится мимо, не обращая внимания на фигуру, стоящую посреди комнаты, словно Катара вдруг стала невидимой, превратившись в бесплотный призрак. Маг воды присматривается, её взгляд цепляется за знакомые черты. Малышка кажется ей удивительно знакомой: тот же высокий, тугой пучок волос, что не изменится с годами, те же золотистые глаза, которые пока ещё не стали такими жестокими и надменными, но уже сейчас в них читается недетская серьёзность. Маленькая принцесса хватает какой-то свиток со стола и тут же выбегает из комнаты, девочка явно торопится, её маленькие ножки быстро стучат по полу. Катара, охваченная необъяснимым любопытством, следует за ней. Шаги девушки были бесшумны, словно она взаправду превратилась в бесплотную тень, запертую в янтаре чужого прошлого. В её памяти всё ещё звенел тёплый ветер оазиса, а кожа помнила кусачий мороз полюса, но здесь воздух был неподвижным и сухим, пропитанным горьким ароматом солнца и разогретого дерева. Граница между реальностью и этим наваждением истончилась до предела. Каждый шорох шёлка, каждый блик на золочёных колоннах казался пугающе осязаемым. Ещё мгновение назад она тонула в тяжёлом взгляде взрослой, изломанной Азулы, а теперь преследовала её маленькое, торопливое отражение. Где заканчивался сон и начиналась эта живая память? Это место не было просто точкой на карте, оно было обнажённым нервом чьей-то души, и Катара, сама того не желая, ступила в самую его глубь. Девочка выбегает в сад, и Катару ослепляет неистовое солнце Нации Огня. Здесь всё дышит вызывающей роскошью: алые клёны склоняют свои огненные кроны над зеркальной гладью пруда, в котором лениво шевелятся утко-черепахи, а дорожки выложены идеально ровным красным камнем, нагретым до предела. Воздух густой, пропитанный ароматом цветущего жасмина и тонким, едва уловимым запахом гари. В своей отчаянной спешке малышка неловко спотыкается о корень дерева. Катара видит, как её ладони обдираются об острый гравий, как пачкается дорогой шёлк костюма, но Азула не издаёт ни звука. Она лишь злобно фыркает, сглатывая подступившие слёзы, и рывком поднимается, упрямо прижимая к груди драгоценный свиток. В этом маленьком теле уже живет железная воля, та самая, что позже превратит её в живое оружие. Она не имеет права на слабость, даже когда никто не видит. Наконец, Катара понимает, куда так неистово стремилась девочка. В тени изящной пагоды, окруженной белыми хризантемами, сидит молодая женщина. Сходство поразительное, почти пугающее: те же точёные черты лица, та же безупречная осанка. Но взгляд матери Азулы кажется бесконечно далёким, подёрнутым дымкой вечной печали, а её движения медленными и надломленными. Катара сразу узнает в ней Урсу, и её сердце замирает. Она помнит свою мать как тепло и свет, как объятия, в которых можно было спрятаться от всего мира. Здесь же она видит лишь холодный мрамор. Азула подлетает к женщине, её лицо на миг озаряется по-настоящему детской, искренней радостью. Но за несколько шагов она резко замедляется. Словно натягивая невидимую тетиву, девочка мгновенно меняется. Восторженный ребёнок исчезает, уступая место высокомерной принцессе. Она с напускной важностью разворачивает свиток, стараясь, чтобы руки не дрожали от волнения. — Мама, смотрите, что я могу, — в её голосе сквозит жажда признания, такая острая, что Катара чувствует её почти физически. — Отец говорит, что некоторые мастера учатся этой технике годами, а я... я освоила её за неделю! Катара затаила дыхание, ожидая, что Урса сейчас обнимет дочь, восхитится её талантом, погладит по голове. Но лицо матери остается неподвижной маской. Она даже не смотрит на свиток, её глаза устремлены куда-то за горизонт, в мир, где нет этой жаждущей любви девочки и роскоши вокруг. — Милая, давай позже, хорошо? Я сейчас не расположена... — Урса произносит это мягко, но в её тоне нет жизни. Это голос человека, который пытается отгородиться от назойливого шума. Катару пронзает мысль: «Как она может? Это же её ребенок!». Она вспоминает каждое доброе слово своей мамы и понимает, что для Азулы каждое такое «позже» было маленьким ударом кинжала. Азула морщится, её лицо искажается от боли, которая мгновенно переплавляется в ярость. Она со всей силы топает ногой, поднимая пыль. — Но ты вчера обещала! Вчера ты сказала, что сегодня посмотришь! Ты обещала! Лгунья! — из неё вырывается вскрик полный отчаяния. — Азула! — строгий, хлесткий, как удар плети, голос матери обрывает её на полуслове. В глазах Урсы вспыхивает холодное раздражение. — Юная леди, ведите себя достойно. Настоящая принцесса не опускается до истерик. Катара видит, как надежда в глазах маленькой девочки окончательно тухнет, оставляя после себя лишь черную, тлеющую пустоту. Вспышка ярости Азулы была мгновенной и пугающей. Из её маленьких кулачков вырвался оранжевый всполох, ещё не то совершенное синее пламя, которое Катара знала, но уже полное разрушительной силы. Огненный шар с шипением врезался в землю, в одно мгновение превращая нежные белые хризантемы в чёрный пепел. Запах гари ударил в нос, смешиваясь с ароматом жасмина. Девочка, не оглядываясь, бросилась прочь, отчаянно пытаясь скрыть навернувшиеся слёзы, которые душили её, лишая принцессу привычного достоинства. Она бежала прямо в сторону Катары и снова, словно в злой насмешке судьбы, споткнулась на том же самом месте, где упала всего пару минут назад. Гравий снова впился в уже ободранные ладони. Маг воды, забыв о том, что она лишь гостья в чужом прошлом, инстинктивно бросилась на помощь. Она подхватила ребёнка под локотки, аккуратно помогая подняться. Её пальцы ощутили жар, исходящий от кожи девочки, и мелкую, лихорадочную дрожь. Когда Азула подняла свой заплаканный, раскрасневшийся взгляд, в её золотистых глазах мелькнуло нескрываемое удивление. Перед ней стояла незнакомка в странных одеждах, которых никогда не видели в этих садах. — А ты кто? — спросила Азула, шмыгая носом. Её голос, лишенный маски, звучал так тонко и жалобно, что у Катары защемило в груди. Девушка открыла рот, но слова застряли в горле. Кто она? Призрак? Враг из будущего? Или единственная, кто сейчас видит её боль? Она не успела ответить. Воздух прорезал громкий, захлебывающийся плач. Повернувшись, Катара увидела маленького Зуко. Он бежал по аллее, спотыкаясь и размазывая слёзы по щекам. Урса, которая только что была ледяной статуей для дочери, вдруг преобразилась. Её лицо осветилось такой нежностью и тревогой, что Катара едва не отшатнулась. Мать раскрыла объятия, и Зуко уткнулся ей в колени. Она прижала его к себе, шепча ласковые слова, поглаживая по голове, баюкая его горе, как самое драгоценное сокровище в мире. Катара смотрела на это, и внутри неё поднималась буря. Как такое возможно? Её собственная мать, Кая, всегда была для них с Соккой тихой гаванью. Она никогда не делила любовь, не выбирала «достойного». Если один плакал, то утешали автоматически обоих. Почему эта женщина, так похожая на благородную леди, смеет говорить дочери, что та «не имеет права на истерики», а через секунду дарить всю свою теплоту сыну за те же самые слёзы? Это было не просто несправедливо, это было жестоко. Это была медленная казнь детской сути. Катара опустила взгляд. Азула всё ещё стояла рядом, не шевелясь. Она молча смотрела на мать и брата, и в этом молчании было больше боли, чем в любом крике. Её лицо снова начало каменеть, приобретая те самые черты, которые Катара видела в оазисе, когда отвергла её, холод, отчуждение и глухую ненависть к миру. Маг воды отчаянно искала слова. Ей хотелось сказать: «Ты не виновата», «Ты заслуживаешь любви», «Она просто ошибается». Но как объяснить это шестилетнему ребёнку, чей мир только что рухнул на глазах? Как залечить рану, которую наносит самый близкий человек? Слова не находились. Азула вдруг резко дернулась. С неожиданной для ребёнка силой она оттолкнула Катару с пути, словно та была лишь досадной преградой. — Не смотри на меня! — выплюнула она, и в её голосе уже звенела та самая сталь. Малышка развернулась и убежала вглубь сада, оставляя Катару одну в этом безнадежно сломанном воспоминании. Она не успела ничего осмыслить, когда мир вокруг задрожал, словно отражение в неспокойной воде. Насыщенная зелень императорского сада и мягкие тени деревьев померкли, сменившись резким, обжигающим зноем. Катара моргнула, и реальность сменилась новой декорацией. Теперь она стояла на огромной, открытой всем ветрам тренировочной площадке. Здесь не было ни цветов, ни фонтанов. Только серый камень плит, раскалённый до такого состояния, что воздух над ним дрожал прозрачным маревом. Воздух был тяжёлым, сухим, он горчил на языке привкусом озона и палёной шерсти. В паре метров от Катары, прямо в центре этого пекла, находилась Азула. Ей было около одиннадцати. Она была в том странном возрасте, когда детская округлость щёк уже исчезала, уступая место хищным, острым линиям, которые Катара так хорошо знала. Девочка стояла на коленях, её плечи судорожно вздрагивали. Тяжёлое тренировочное облачение Нации Огня казалось для неё слишком грубым, сковывающим. Катара присмотрелась и подавила вскрик. Ладони и предплечья Азулы были покрыты жуткими багровыми ожогами. Кое-где кожа вздулась пузырями. Маг воды сделала непроизвольный шаг вперёд, рука сама потянулась к бурдюку, чтобы исцелить, успокоить боль, но пальцы прошли сквозь пустоту. Она была лишь призраком. Катара с ужасом поняла, что Азула обожглась собственным пламенем. Она так неистово пыталась превзойти саму себя, так яростно черпала силу из своего гнева, что собственная стихия начала пожирать её плоть. И тут над девочкой выросла тень. Озай. Его фигура казалась монументальной, высеченной из обсидиана. Он стоял, заложив руки за спину, и смотрел на дочь сверху вниз. В его глазах не было ни капли сочувствия, ни тени отцовской тревоги. Только холодное, расчётливое разочарование, которое ранило больнее любого ожога. — Ты сама настояла на том, чтобы тренироваться со мной, а не с этими мягкотелыми учителями, — голос Озая прозвучал низко, ровно, лишая Азулу права на оправдание. — Я согласился, ожидая увидеть прогресс. Надеюсь, теперь ты понимаешь, почему это было преждевременным решением. Он разочарованно цокнул языком, и этот звук в тишине площадки прозвучал как самое громкое унижение. Озай медленно обвёл взглядом разбросанное оружие: тяжёлые мечи, кинжалы, стойки с мишенями, обугленные её неконтролируемым выбросом. — Приберись тут. Каждая вещь должна знать своё место. И приведи себя в порядок. Вечером приём в честь генерала Шу. Я не потерплю, чтобы моя дочь выглядела как побитая уличная девка. Озай развернулся и пошёл прочь. Его шаги были тяжёлыми и уверенными, он даже не обернулся, чтобы проверить, сможет ли она вообще подняться. Катара смотрела на Азулу, и её собственное сердце разрывалось от противоречий. Она видела, как девочка мелко дрожит, как капли пота и слёз смешиваются, падая на раскалённый камень и мгновенно испаряясь с тихим шипением. Азула не издала ни звука. Она не крикнула «папа, мне больно!», не попросила помощи. Она просто сжала свои обожжённые кулаки так крепко, что из лопнувших пузырей на коже сочилась сукровица. Катара вспомнила своего отца, Хакоду. Вспомнила, как он перевязывал ей малейшую царапину, как его глаза теплели при одном взгляде на неё. Как он говорил, что её сила в её сердце. Здесь же, в Нации Огня, сердце было обузой. Маленькая принцесса медленно, преодолевая дрожь в ногах, начала подниматься. Она не смотрела на Катару, её взгляд был устремлен в землю, но в этом взгляде уже не было той детской обиды, которую маг воды видела в саду. Там была пустота, которая постепенно заполнялась холодным, кристаллизованным желанием доказать, что она не слабая. Что она достойна быть его дочерью. «Она не учится быть сильной, — с ужасом подумала Катара. — Она учится убивать в себе всё человеческое». Азула потянулась к первому мечу, и её лицо исказилось от боли, когда обожжённые пальцы коснулись металла. Но она не отпустила его. Она просто заставила себя не чувствовать. Катара решительно делает порывистый шаг вперед, движимая простым человеческим желанием помочь, забрать у этой измученной девочки тяжелое оружие, остудить её обожженные ладони, но мир под её ногами внезапно разжижается. Реальность тренировочной площадки, пахнущая гарью и потом, закручивается в неистовом вихре, стирая раскаленный камень и серые стены. На мгновение Катару ослепляет вспышка света, и она снова оказывается в ином месте. Теперь это богатые покои, устланные мягкими коврами, в которых тонут шаги. Стены украшены изящной росписью, а в воздухе висит тонкий, сладковатый аромат благовоний и свежезаваренного чая. Катара замирает у входа, прижимаясь спиной к стене, хотя и понимает, что для обитателей этой комнаты она лишь пустое место. В центре комнаты, на шелковых подушках, сидят две девочки. Катара узнает их мгновенно, хотя им здесь не больше десяти лет. Тай Ли, еще более гибкая и подвижная, чем в будущем, что-то оживленно шепчет, размахивая руками, а её огромные серые глаза сияют неподдельным восторгом. Рядом с ней Мэй, её лицо еще не превратилось в непроницаемую маску безразличия, в уголках губ затаилась редкая, едва уловимая улыбка, а взгляд кажется живым и заинтересованным. Они хихикают, перебивая друг друга, обсуждают каких-то мальчиков из гвардии или сыновей сановников, строят рожицы и делятся секретами, которые бывают только в этом возрасте. В этой сцене столько простого, земного счастья, что Катара невольно улыбается сама. Ей вспоминается Южное Племя, игры в снежки и тихие вечера у костра. Ей кажется, что она наконец видит что-то нормальное в этом искаженном мире. Но внезапно смех обрывается, словно его срезали ножом. Тай Ли резко затихает на полуслове, её плечи вскидываются, а Мэй мгновенно стирает улыбку с лица, принимая скучающий и холодный вид. Обе девочки вытягиваются по струнке, их позы становятся напряженными, формальными, лишенными какой-либо естественности. В комнату медленно входит Азула. Ей девять, но в её походке уже чувствуется та властная уверенность, которая позже станет её проклятием. Она останавливается в дверях, и её золотистые глаза мгновенно сканируют помещение. Она видит всё: остатки их веселья, блеск в глазах Тай Ли, который та пытается скрыть, общее пространство, в котором ей не было места секунду назад. Катара чувствует, как в груди Азулы, той, маленькой, вскипает сложный коктейль из обиды, зависти и ледяного одиночества. Она видит, что подруги замолчали именно из-за её появления, и это знание ранит девочку сильнее, чем ссадины на тренировках. Но Азула не показывает боли. Она лишь сужает глаза, и её голос звучит подчеркнуто ровно, почти скучающе: — О чем это вы так громко спорили? Надеюсь, это было что-то достойное моего внимания, а не очередная глупость. Катаре хочется закричать: «Они просто играли! Просто присоединись к ним». Но она видит, как Тай Ли опускает взгляд в пол, а Мэй начинает разглядывать свои ногти. Между ними и принцессой пролегает невидимая пропасть страха. Азула стоит одна, в окружении своих «подруг», но на самом деле она отделена от них стеклянной стеной титула и воспитания. Девочка замечает это отчуждение, и в её взгляде мелькает что-то хищное. Если она не может быть частью их круга, она станет тем, кто этим кругом помыкает. Если её не любят просто так, за то, что она есть, она заставит их бояться своей тени. Катара с содроганием осознает, что Азула сама разрушает свою единственную возможность на дружбу, потому что просто не знает, как вести себя иначе. Она принцесса, а принцессам не нужны подруги. Им нужны подданные. Тай Ли делает шаг вперёд, теребя край своего розового рукава. Её голос звучит непривычно тонко, в нём дрожит плохо скрытая суетливость, она пытается загладить неловкость, выстроив стену из пустых слов. — Это и правда были глупости, Азула... Ничего интересного, честно. Просто болтовня ни о чём. — она старается улыбнуться, но улыбка выходит натянутой и застывает на губах, не доходя до глаз. Катара, стоящая в тени, чувствует, как внутри Азулы что-то болезненно сжимается. Она знает, что принцессе интересно. В девять лет невозможно не хотеть прикоснуться к этому яркому, живому миру сплетен, смеха и глупых девичьих тайн. Катара видит, как Азула едва заметно подаётся вперёд, как в её взгляде на долю секунды вспыхивает обычное человеческое любопытство, которое тут же гасится привычным холодом. Азула молча кивает. Этот жест выходит коротким и резким. Она всё понимает: с ней не хотят делиться. Она для них не подруга, с которой можно хихикать над мальчиками, она авторитет, перед которым нужно отчитываться. Маленькая принцесса замирает посреди комнаты, и на мгновение её властная осанка кажется хрупкой. Она не знает, куда деть руки, как нарушить эту звенящую, ватную тишину, которая теперь заполнила покои. Первой не выдерживает Мэй. Она медленно поднимается, поправляя складки своего тёмного платья, её лицо окончательно превращается в маску вежливого безразличия. — Мне пора, принцесса, — произносит она ровным, бесцветным голосом. — За мной должны уже приехать. У нас сегодня официальный ужин с семьёй губернатора. Тай Ли активно, почти лихорадочно кивает, вскакивая со своего места. Её движения кажутся слишком резкими, словно она только и ждала повода, чтобы сбежать из-под этого тяжёлого золотистого взгляда. — О, и за мной тоже! Мне нужно... э-э... подготовиться к занятиям по акробатике. До завтра, Азула! Они уходят быстро, почти бегом, шурша дорогими шелками. Дверь за ними закрывается с негромким, но окончательным стуком. Азула остаётся в комнате одна. Тишина теперь кажется оглушительной. Она стоит неподвижно, глядя на пустые шёлковые подушки, которые ещё хранят тепло её единственных друзей. В её голове крутятся сотни вопросов: что она сделала не так? Почему они замолчали? Почему они ушли? Катара смотрит на неё и видит не будущего тирана, а маленького ребёнка, запертого в золотой клетке собственного титула. Азула не знает, как позвать их обратно. Она не знает, как сказать: «Пожалуйста, останьтесь, мне тоже интересно сплетничать». Её учили приказывать, наказывать и побеждать, но её никогда не учили просто быть рядом. Маленькая принцесса медленно подходит к окну, за которым догорает багряный закат Нации Огня. Она выпрямляет спину, вскидывает подбородок, возвращая себе вид безупречности, но Катара видит, как дрожит её нижняя губа. Магу воды хочется подойти и коснуться её плеча, просто чтобы та знала, что кто-то здесь, кто-то видит её. Но мир снова начинает подергиваться маревом, унося её к следующему фрагменту этой изломанной жизни. Катару прорывает. Она больше не может просто смотреть, не может впитывать эту концентрированную горечь чужого прошлого. Она срывается и кричит в пустоту, туда, где за границей воспоминания должна быть реальность: — Что здесь происходит? Зачем это всё? Зачем вы мне это показываете? Кто вы? Ответа нет, только пространство вокруг снова начинает течь, как расплавленный воск. Холодные стены дворца сменяются шумом вечернего прибоя и треском праздничных костров. Воздух пахнет солью, дорогим вином и жареным мясом. Катара оказывается на какой-то вечеринке на одном из островов. Азуле здесь около четырнадцати. Она выглядит безупречно: красное шёлковое платье облегает её фигуру, волосы уложены волосок к волоску. Но она стоит одна, чуть поодаль от толпы, сжимая в руке высокий кубок с каким-то напитком. Её взгляд прикован к паре неподалёку, Зуко и Мэй сидят в тени перголы, и в их молчании, в том, как они просто находятся рядом, чувствуется некая интимная связь, в которую Азуле путь заказан. Внезапно к ней подбегает Тай Ли. Она вся сияет, её глаза искрятся от возбуждения. Она порывисто хватает подругу за руку, пытаясь вовлечь её в круг своего веселья. Азула недовольно фыркает и резким движением вырывает руку, словно прикосновение обожгло её. — Где ты была? — её голос звучит остро, в нём слышна едва скрываемая обида. — Мне скучно. Почему я должна стоять здесь одна? Тай Ли на мгновение осекается, её плечи чуть опускаются под этим ледяным тоном, но она всё равно пытается сохранить весёлый настрой. Она делает шаг ближе, понижая голос до заговорщицкого шёпота: — О, Азула, ты не представляешь! Я познакомилась с таким парнем... он сын полковника, такой статный, такой милый! Он пригласил меня прогуляться по берегу. Представляешь? Азула хмурится так сильно, что её лицо на мгновение искажается гримасой почти физической боли. Она резко отворачивается, делая вид, что её крайне заинтересовал рисунок на её кубке. Катара, наблюдающая за этой сценой, замирает в шоке. Она видит то, чего не видит Тай Ли. Она видит, как у Азулы дрожат пальцы, как её зрачки сужаются от дикого, неконтролируемого чувства. «Это... ревность? — проносится в голове у Катары. — Но не к парню. Она ревнует Тай Ли. Она боится, что та найдёт кого-то важнее неё». Азула снова поворачивается к подруге, и теперь её взгляд полон ядовитой злобы. Она наносит удар туда, где больнее всего, по уверенности Тай Ли в себе. — Угомонись, — выплёвывает она, и её слова звучат как смертный приговор. — Посмотри на себя. Ты всего лишь мелкая дворянка. Ты правда думаешь, что сыну полковника нужно что-то большее, чем просто поразвлечься? Не позорься. Тай Ли бледнеет, её радость гаснет, как свеча на ветру. Она отступает на шаг, и в её глазах мелькает тот самый страх, который Катара видела в Ба Синг Се. Катара смотрит на Азулу и понимает: эта жестокость её единственный способ удержать людей рядом. Она не знает, как просить их остаться, поэтому она ломает их, делает их ничтожными в их собственных глазах, чтобы они верили, что кроме Азулы, они никому не нужны. «Она хочет, чтобы ты была её, — вспоминает Катара фразу Азулы из оазиса, только она была направлена в её сторону. — Она просто не умеет по-другому. Для неё "моя" это единственный способ владеть в такой степени, чтобы от неё никуда не делись». Катаре становится тошно. Она видит, как Азула победоносно вскидывает подбородок, видя, что Тай Ли осталась рядом, подавленная и покорная. Но эта «победа» на самом деле самое позорное её поражение. Она строит свою жизнь на пепелище чужих чувств, и Катара чувствует, как внутри неё самой что-то надламывается. Ей больше не хочется кричать. Ей хочется плакать от того, насколько глубока эта яма, в которой живёт принцесса. Катара наблюдала за ними, затаив дыхание, и чувствовала, как внутри неё всё протестует против этой извращённой логики. Она видела, как Тай Ли сжалась, как её плечи дрогнули, а в уголках глаз блеснули слёзы от едких, несправедливых слов принцессы. Казалось, дружбе настал конец, что сейчас Тай Ли развернётся и убежит, проклиная тот день, когда встретила это чудовище. Но Азула, словно почувствовав, что перетянула струну до опасного предела, вдруг сменила тон. Она не извинилась, принцессы не извиняются, но она бросила Тай Ли спасательный круг, замаскированный под небрежное одолжение. — Если тебе так уж не терпится потратить этот вечер на бессмысленные блуждания по песку... — Азула выплюнула это почти лениво, разглядывая свои ногти, — То, так и быть, я могу с тобой погулять. Всё равно здесь смертная тоска. Реакция Тай Ли поразила Катару до глубины души. Слёзы, которые только что были готовы сорваться с ресниц, исчезли в одно мгновение. Лицо девочки озарилось такой искренней, такой сияющей радостью, будто ей только что подарили весь мир. Она довольно кивнула, и её губы расплылись в восторженной улыбке. — О, Азула! Это было бы чудесно! — воскликнула она, и в её голосе не осталось ни капли обиды, ни тени недавней боли. Катара стояла в полнейшем недоумении. Её сознание отказывалось принимать увиденное. Что это значит? Неужели Тай Ли... правда хотела этого? Мысль о том, что кто-то может добровольно стремиться к обществу Азулы, зная, какой яд та может выплеснуть в любую секунду, казалась ей безумием. Она смотрела, как Тай Ли вцепляется в руку принцессы, прижимаясь к её плечу с почти щенячьей преданностью, а Азула, хоть и продолжала морщиться и делать вид, что ей это в тягость, не оттолкнула её. Напротив, она чуть заметно расслабила плечи, позволяя этой близости случиться. «Она любит её, — с содроганием поняла Катара. — Тай Ли действительно любит её, несмотря на всё. Или, может быть, она так боится остаться незамеченной, что готова терпеть любые унижения, лишь бы Азула смотрела только на неё?» Для Катары, выросшей в атмосфере безусловной поддержки Южного Племени, это выглядело как медленное самоубийство души. Она видела в этом не дружбу, а сложный, болезненный контракт: Азула даёт Тай Ли ощущение исключительности, а Тай Ли взамен отдаёт ей свою волю и право на собственное счастье. «Она не просто тиран, — подумала Катара, глядя на удаляющиеся по песку фигуры девочек. — Она магнит. Она ломает людей так, что они начинают считать свои осколки её собственностью. И самое страшное, что они сами начинают этого хотеть». Шок Катары был настолько велик, что она не сразу заметила, как берег Угольного острова начал таять. Шум прибоя сменился звенящей тишиной, а тёплый ночной бриз затхлым, холодным воздухом подземелья. Её несло дальше, в самую глубь её сознания. Катара замерла, пытаясь переварить увиденное. Сравнение невольно напрашивалось само собой: её отношения с Азулой и та странная связь, что была у принцессы с Тай Ли. С ней, Катарой, всё было иначе, Азула действовала грубо, почти хищно, открыто заявляя о желании обладать её телом и душой. С Тай Ли же это выглядело как тонкая, извращённая игра на грани дружбы и больной романтической привязанности. В чем была разница? Азула уважала свою старую подругу больше? Или дело было в том, что Катара первый человек, которому принцесса решилась показать себя настоящую? Вопросы роились в голове, вызывая лишь нарастающую боль. Пребывание в этом чужом, пропитанном горечью и одиночеством прошлом начало её по-настоящему раздражать. Она чувствовала себя незваной гостьей на чужих похоронах. — Я достаточно увидела! — выкрикнула Катара, обращаясь к пустоте, к духам, к самой ткани этого сна. — Я и так всё это понимала... Хватит! Отпустите меня! Но мир вокруг не рассыпался. Напротив, он словно взбесился, ускоряя бег времени. Перед глазами Катары всё замелькало в безумном калейдоскопе: синие вспышки огня, крики, рушащиеся стены Ба Синг Се... И вдруг ослепительно-белая вспышка молнии. Катара вскрикнула, снова видя, как Аанг, её Аанг, падает вниз, словно подстреленная птица. Она увидела триумфальный блеск в глазах Азулы, холодный, ликующий и страшный. А в следующее мгновение она оказалась в тишине. Это были роскошные покои захваченного дворца Земли. Огромная кровать, запах дорогого чая, золото и шёлк. В центре комнаты, на краю низкой кушетки, сидела Азула. Она была одна. Ни стражи, ни верных подруг, ни брата. Девушка неподвижно смотрела на свои ладони. Те самые ладони, из которых только что вырвался смертоносный разряд. Катара замерла, боясь дышать. Она вспомнила этот день, день их величайшего поражения. Но она никогда не задумывалась, что чувствовала Азула в тот вечер. Принцессу потряхивало. Её пальцы мелко дрожали, и она то сжимала их в кулаки, то снова разжимала, словно пытаясь стряхнуть с них невидимую кровь. — Я убила его... — прошептала Азула. Голос её был странным, в нём не было торжества, только гулкое, пустое изумление. — Правда... убила. Она произнесла это так, будто сама не верила в реальность произошедшего. Катара видела, что Азула находится в состоянии глубокого шока. Это не было раскаянием в привычном смысле, нет. Это был первобытный страх перед тем, на что она оказалась способна. Она только что переступила черту, за которой обратного пути уже не было. Она стала убийцей. Не на поле боя, не в пылу схватки, а хладнокровно, в спину, уничтожив саму надежду мира. В этот момент Азула выглядела не как могущественная принцесса, а как подросток, который случайно сломал что-то бесценное и теперь в ужасе смотрит на осколки, понимая, что их никогда не склеить. — Аватар мёртв... — снова выдохнула она, и в её глазах промелькнула тень безумия, смешанного с диким, неконтролируемым ужасом. — Я сделала это. Я... Она резко обхватила себя руками за плечи, словно ей стало нестерпимо холодно среди всей этой золотой роскоши. Катара смотрела на неё и чувствовала, как её собственная ненависть начинает превращаться во что-то другое, в тяжёлую, липкую жалость. Она видела рождение монстра, и теперь она видела цену, которую этот монстр платил за своё существование. Азула убила Аанга, но в тот же момент она убила в себе последние остатки той маленькой девочки, которая когда-то просто хотела, чтобы мама посмотрела на её выученный приём. Катара замерла, не в силах шевельнуться. Она кожей чувствовала исходящий от Азулы холод. Ей отчаянно хотелось вызвать в себе привычную ярость, ту самую праведную злобу, которая вела её через войну и потери. Хотелось крикнуть Азуле в лицо, что она убийца, что она забрала свет у всего мира. Но ярость не шла. Она словно утонула в тех кадрах из прошлого: в плаче маленькой девочки в саду, в запахе палёной кожи на тренировочной площадке, в тишине одинокой комнаты. Путь, который они прошли вместе через ледяную пустыню, и эти видения сплелись в один тугой узел. Катара больше не видела перед собой просто врага. Она видела катастрофу. Человека, которого планомерно, год за годом, лишали возможности быть человеком. Внезапно из густых теней за спиной Азулы выскользнул маленький красный дух. Тот самый, что в оазисе костью кружил вокруг принцессы, то исчезая, то появляясь вновь, словно верный, но невидимый спутник. Он замерцал, его тельце пульсировало мягким алым светом, отражаясь в расширенных зрачках принцессы, которая казалось застыла во времени. — Это ты... — выдохнула Катара, и её голос дрогнул. Дух защебетал, звук был похож на звон разбивающегося хрусталя и птичью трель одновременно. Он подлетел ближе к Катаре, заглядывая ей в глаза с почти человеческой мольбой. Он будто просил: «Посмотри на неё. Пойми. Пожалей. Она лишь то, что из неё сделали». Катара медленно, с трудом, покачала головой. Она грустно закусила губу, чувствуя, как на глаза наворачиваются слёзы, которых она не хотела. — Я поняла её, — тихо произнесла она, обращаясь к духу, а может, и к самой себе. — Я увидела всё. Но я не принимаю этого. И уж тем более... я не могу её простить. Она произнесла это твёрдо, но в сердце кольнуло предательское сомнение. Можно ли простить того, кто никогда не просил прощения? Можно ли обнять того, кто так жестоко заявил на неё свои права? Катара не знала. Она знала лишь, что тяжесть, которую она теперь несла, понимая Азулу, была почти невыносимой. Дух заметно потускнел, его свечение стало слабым, меланхоличным. Он будто поник, осознав, что понимание не всегда приносит исцеление. Но всё же, повинуясь какому-то древнему закону, он качнулся в сторону. Там, где только что была глухая стена покоев Ба Синг Се, проступили контуры двери. Она светилась холодным белым светом, обещая возвращение. Дух отпускал её. Он показал ей всё, что мог, и теперь выбор оставался за ней. Катара в последний раз взглянула на Азулу, всё так же сидящую в оцепенении и смотрящую на свои руки, и, глубоко вздохнув, шагнула к свету. Она уходила из её прошлого, но знала, что теперь Азула навсегда останется частью её собственного настоящего.