Below zero

Азула очнулась от собственного крика, хватая воздух пересохшим ртом. Лёгкие горели, сердце колотилось где-то в горле, а перед глазами ещё плыли обрывки видений — каменные стены Южного Храма, безжизненное тело Аанга на руках у Катары, её глаза, полные такой чёрной, выжженной пустоты, что Азуле стало страшно. На мгновение она почти поверила, что всё это было лишь сном, долгим, тягучим, полным чужих воспоминаний, которые не имели к ней никакого отношения. Что сейчас она откроет глаза и увидит над собой мерцающих духов, услышит тихий шелест листвы и снова почувствует тепло воды, обволакивающей её тело. Но оазис молчал, а духи исчезли. Ни одного алого, ни одного золотого огонька, только серый, давящий полумрак и холод, выползающий из каменных щелей, как змея из своего убежища. Будто они спрятались, испугавшись того, что должно было случиться. А потом она услышала крик. Не эхо из видений, не голос из прошлого, а настоящий, живой крик Катары. Он шёл из глубины пещеры, из того тёмного прохода, куда они ещё ни разу не заходили. Там, где тьма была такой густой, что казалась осязаемой, где воздух пах сыростью и чем-то древним, спящим веками. Крик был резким, оборванным, словно его перерезали ножом, и Азула почувствовала, как всё внутри неё сжимается в тугой, холодный узел. Она вскочила, забыв обо всём: о сломанной ноге, о том, как час назад она обнимала Катару, а после растоптала всё, забыла о боли, усталости и о том, что они вообще когда-то были врагами. В голове пульсировало только одно: её голос. Катара звала на помощь, и Азула не могла остаться на месте. — Катара! — голос её сорвался, прозвучал хрипло и надрывно, эхом разлетаясь под сводами пещеры и затихая где-то в чёрной глубине. Ответа не было. Только тишина и далёкий звук шагов, которые удалялись, таяли, растворялись в этой каменной утробе, не оставляя надежды. Она бросилась следом, даже не думая о том, что делает. Первый же шаг отозвался в ноге такой острой, пульсирующей болью, что перед глазами вспыхнули белые искры, а в ушах зашумело. Кость, сломанная, неправильно сросшаяся, затянутая в грубые доски и кожаные ремни, пронзила всё тело огнём, от пятки до затылка, от кончиков пальцев до самого сердца. Азула закусила губу до крови, чувствуя металлический привкус на языке, и заставила себя сделать ещё один шаг. Каждый новый шаг был пыткой. Больная нога подворачивалась, волочилась следом, ударялась о камни, и каждый удар отдавался в позвоночнике, в рёбрах, в висках. Она слышала, как жалобно скрипят доски самодельной шины, как трещат ремни, врезающиеся в отёкшую, воспалённую плоть, как хрустит под подошвой мелкий каменный щебень. Пот заливал глаза, смешиваясь со слезами, которые она не замечала, дыхание сбивалось, воздух в лёгких кончался быстрее, чем она успевала его хватать. — Катара! — снова позвала она, и в этот раз голос её дрогнул, сорвался на какой-то полувсхлип, потому что тьма впереди не отвечала. Потому что звук шагов, которые она так отчаянно преследовала, становился всё тише, всё дальше, ускользал, как вода сквозь пальцы. Коридор сужался, стены сближались, давили на плечи, царапали локти острыми выступами камня, оставляя на коже невидимые царапины. Свет оазиса остался далеко позади, сначала золотистое сияние превратилось в тусклое, дрожащее пятно, потом в маленькую точку, а потом исчезло совсем, поглощённое этой чёрной, жирной тьмой, которая, казалось, дышала и ждала. Теперь Азулу вела только слепая, отчаянная вера в то, что она успеет. Что догонит. Что успеет схватить Катару за руку и вытащить из этой бездны, прежде чем та провалится в неё навсегда. Нога подвернулась снова, и на этот раз она не удержалась, рухнула на колени, и острые, как ножи, камни впились в кожу сквозь тонкую ткань штанов, раздирая её в кровь. Азула зашипела, упираясь ладонями в холодный, скользкий пол, и попыталась подняться, но пальцы скользили по влажному камню, нога отказывалась слушаться, а в голове пульсировала одна мысль, тяжёлая, как камень, привязанный к ногам утопленника: «Они уходят» Азула поднялась. Она не знала, как это сделала, просто заставила себя, переборола боль и усталость. Встала, сделала шаг, потом ещё один, хромая, задыхаясь, размазывая по лицу пот, слёзы и тонкие струйки крови из разбитой Катарой губы. Она шла вперёд, в эту холодную пасть, которая, казалось, ждала только её, и не могла остановиться. — Я иду, — прошептала она в темноту, и её голос прозвучал глухо, почти неслышно. — Держись. Тишина поглотила её слова, оставив только стук собственного сердца, слишком громкий и слишком быстрый, отсчитывающий секунды до того, как станет слишком поздно. И где-то впереди, в этой непроглядной тьме, ей почудился слабый, едва уловимый звук, шаги, которые на мгновение замедлились, будто тот, кто шёл впереди, тоже её услышал. Азула тут же сорвалась и побежала, выставив перед собой руку с пляшущим языком синего пламени, которое выхватывало из тьмы то острый выступ камня, то влажную, скользкую стену, то причудливые сталактиты, свисающие с потолка, как зубы доисторического чудовища. Она старалась осветить проход как можно дальше, чтобы заметить опасность раньше, чем она заметит её, любое движение впереди, любой блеск глаз в темноте, любой шорох, который не принадлежал её собственным шагам. Воздух в пещере становился тяжелее с каждым метром, но это была не та удушающая плотность, которая сулила взрыв. Просто странная, едва уловимая сырость, которая оседала на коже липкой, неприятной плёнкой. Но оно ничем не пахло, ни серой, ни гнилью, ничем, кроме холодной, древней пустоты. Только иногда, когда пламя Азулы касалось особенно глубоких трещин в стенах, оттуда вырывался слабый, почти невесомый запах, что-то болотное, застоявшееся, но он тут же рассеивался, не успевая наполнить лёгкие. Голова не кружилась, язык не немел, просто где-то на грани восприятия теплилось ощущение, что воздух здесь не совсем обычный, что он старше любой известной стихии и помнит времена, когда людей ещё не было. Азула прикрыла рот воротником куртки скорее по инстинкту, чем по необходимости, и ускорилась. А потом она, наконец, увидела ноги. Сначала ей показалось, что это просто камни, причудливо освещённые её огнём, просто два тёмных силуэта, неестественно вытянутые, лежащие на полу. Но она узнала эти сапоги. Узнала грубую кожу, шнуровку, запёкшуюся грязь на подошвах. Катара. Азула чуть не закричала от облегчения, но крик застрял в горле, когда свет скользнул дальше. Чуть впереди, за ногами Катары, виднелось то, что тащило её за руки. Существо было отвратительным, таким мерзким, что Азула на мгновение забыла, как дышать. Оно напоминало распухшую, размокшую в воде тушу, которую выбросило на берег после долгого шторма. Кожа его была бледной, влажной, покрытой мелкой, едва заметной чешуёй, которая поблёскивала в свете пламени, словно рыбья, и одновременно лоснилась, словно её постоянно смазывали слизью. Местами чешуя отслаивалась, обнажая розоватую, болезненную плоть, и из этих проплешин сочилась густая, мутная жидкость, которая стекала по телу медленно, нехотя, оставляя за собой липкие дорожки. Голова существа была маленькой, почти незаметной на фоне его огромного, раздутого тела, и увенчана длинными, спутанными, грязными волосами, которые свисали мокрыми прядями, закрывая половину лица. Из-под них виднелись глаза, выпуклые, мутные, белесые, с крошечными чёрными зрачками, которые смотрели в разные стороны, не мигая. Рот, вечно приоткрытый, был полон мелких, кривых зубов, похожих на осколки битого стекла, и из него капала желтоватая, тягучая слюна, которая при попадании на камень начинала тихо шипеть, оставляя мокрые, дымящиеся пятна. Самым отвратительным были его ноги, огромные, непропорциональные, похожие на надутые тюленьи шкуры, бледные и лоснящиеся, с перепонками между пальцами, которые заканчивались длинными, изогнутыми, грязными ногтями. Каждый шаг этой твари сопровождался влажным, чавкающим звуком, будто она ступала по болотной жиже, и Азуле казалось, что она слышит, как лопаются пузыри под этой тяжёлой, распухшей ступнёй. Руки существа были длинными, тонкими, неестественно вывернутыми, тоже с перепонками, натянутыми между пальцами, как у летучей мыши, и каждая из них заканчивалась теми же длинными, жёлтыми когтями. Вдоль позвоночника, от затылка до самого хвоста, тянулись наросты, они были твёрдые, заострённые, похожие на иглы морского ежа, только крупнее и грязнее. Они торчали в разные стороны, подрагивали при каждом движении, издавая сухой, скрежещущий звук, когда касались стен. Существо двигалось плавно, почти грациозно, но в этой грации было что-то отвратительное, ломаное, как у паука, который слишком долго голодал и теперь торопится к своей добыче. Издаваемые им звуки были хуже любого крика: низкое, надрывное жужжание, похожее на гул больного улья, и одновременно постукивающие, чавкающие звуки, которые рождались где-то глубоко в его раздутой груди и вырывались наружу вместе со слюной. Азула не думала. Просто подпрыгнула, сокращая расстояние, и из её рук хлынуло пламя, не прицельный выстрел, а целая стена сине-белого огня, которая ударила в существо, заставляя его отшатнуться. Вспышка осветила всю пещеру на мгновение, и Азула увидела, как тени заметались по стенам, как Катара, отпущенная наконец, безвольно сползла на пол, её руки остались лежать там, где их только что сжимали чужие, холодные пальцы. Мерзкое существо ощетинилось. Наросты на его спине зашевелились, заскрежетали, встали дыбом, как иглы дикобраза, и существо издало новый звук, резкий и пронзительный, похожий на вопль, и бросилось на неё, двигаясь с пугающей скоростью, несмотря на свои огромные, неуклюжие ступни. Азула выставила перед собой огненный щит, но тварь оказалась умнее, чем она думала. Она не полезла прямо в пламя, вместо этого метнулась в сторону, скользнула по стене, как ящерица, цепляясь за камни своими перепончатыми руками, и атаковала сбоку, оттуда, где защита была слабее. Азула едва успела развернуться, но когти уже резанули её по животу, через одежду, через кожу, через мышцы, оставляя три глубоких, горящих раны. Она закричала от боли, от ярости, от того, что эта тварь посмела коснуться её. Кровь хлынула тёплой, липкой струёй, заливая куртку, стекая по ногам, но Азула не отступила. Она ударила снова, на этот раз не широким веером, а сконцентрированным, плотным лучом пламени, который ударил существу прямо в голову. Существо взвизгнуло, противно и заунывно, как брошенный щенок, и в итоге отшатнулся. Его кожа, покрытая слизью и чешуёй, начала пузыриться там, где коснулся огонь, покрываясь чёрными, мокрыми волдырями. Волосы затрещали, свернулись, запахло горелой плотью и палёной шерстью. Он понял, что против этого пламени он бессилен, что каждый новый шаг будет стоить ему новых ожогов, новой боли. И он отступил. Медленно, не поворачиваясь спиной, скользя по стене своими перепончатыми руками и волоча за собой огромные, распухшие ступни, которые оставляли на камне влажные, склизкие следы, он начал уползать в темноту. Глаза его, мутные и равнодушные, ещё секунду смотрели на Азулу, а потом исчезли во тьме. Жужжание стихло, постукивающие звуки замерли, и пещера снова наполнилась только свистом ветра и тяжёлым, прерывистым дыханием принцессы. Азула постояла секунду, прижимая руку к животу, чувствуя, как кровь сочится между пальцами. Боль была острой, но не смертельной, по крайней мере, она надеялась на это. Главное было не это. Главное было там, на полу, у её ног. Она опустилась на колени рядом с Катарой, забыв о собственных ранах, забыв об опасности, которая могла вернуться в любую секунду. — Катара, — прошептала она, касаясь её лица. Кожа была холодной, но пульс бился на шее. — Открой глаза. Катара пришла в себя внезапно, резким, мучительным кашлем, который сотряс всё её тело, вырываясь из груди вместе с водой, заполнившей лёгкие. Она согнулась пополам, выплёвывая на каменный пол мутную, тягучую жидкость, которая собиралась в небольшие лужицы и медленно стекала в трещины между камнями. Звук был отвратительным, влажным и булькающим, похожим на то, как лопаются гнилые пузыри на поверхности болота, и Азулу аж слегка замутило. Но она не убрала руку от девушки. Её тёплая ладонь продолжала лежать на талии Катары, поддерживая мага воды, не давая ей упасть лицом в эту ледяную, склизкую грязь. Другой рукой принцесса осторожно придерживала спутанные, мокрые волосы мага воды, отводя их от лица, чтобы они не лезли в глаза, не мешали дышать. Это было почти нежно, так держат заболевшего ребёнка, так успокаивают того, кто только что захлёбывался собственным страхом. — Жива. — усмехнулась Азула, и в её голосе, хриплом и усталом, прозвучала странная, почти гордая нотка. Будто это было её личной заслугой, будто иначе и быть не могло, потому что она, Азула, не позволила бы этому случиться. Но Катара не разделяла её энтузиазма. Она подняла голову, тяжело дыша, вытирая рукавом мокрые губы, и её взгляд, затуманенный слабостью, упал на руку, которая всё ещё касалась её талии. На пальцы, которые секунду назад держали её волосы. И что-то щёлкнуло в ней, как пружина, которую пережали слишком сильно. Она оттолкнула руку принцессы от себя. Не грубо, нет, не было в этом жесте той ярости, что заставляла её бить и царапать. Это было холодное, отстранённое движение, будто она сбрасывала с себя чужую одежду, которая натирала кожу. Будто прикосновение Азулы было чем-то лишним, ненужным, почти оскорбительным. — Это вместо спасибо? — фыркнула Азула, стараясь, чтобы голос звучал насмешливо и беззаботно, но в нём проскользнула тонкая, едва уловимая нотка обиды. Её рука замерла в воздухе там, где секунду назад касалась чужого тела, и она медленно, с достоинством опустила её на колено. — Нет, — голос Катары прозвучал ровно, как гладь замёрзшего озера, в котором не отражается ничего, кроме серого неба. — Спасибо. Но я ясно дала понять, что не надо меня так трогать. Она пыталась отдышаться, грудь её тяжело вздымалась, и каждое слово давалось с трудом, вырываясь из пересохшего горла вместе с остатками воды. Она понимала, разумом и расчётливой частью себя, что Азула только что спасла ей жизнь. Что если бы не она, та тварь утащила бы её в темноту, и никто бы никогда не нашёл ни её тела, ни её криков. Понимала. Но внутри, где-то глубоко, под рёбрами, всё ещё тлела та самая злость на поцелуй, на наглые пальцы, которые касались её без спроса, на собственную слабость, которая позволила этому случиться. И эта злость была сильнее благодарности. Азула сжала губы, в тонкую и белую линию. Она не сказала ни слова. Не оправдывалась, не нападала. Только смотрела куда-то в сторону, в темноту, в которую только что изгнала монстра, и её лицо, бледное и осунувшееся, стало непроницаемой маской. Было обидно. Было так обидно, что хотелось закричать, разбить что-нибудь, поджечь эту проклятую пещеру и сжечь всё, что в ней есть, вместе с этой неблагодарной девчонкой, которая не видит, не понимает, не ценит. Она, Азула, бросилась за ней в темноту, рисковала жизнью, получила рану, которая сейчас пульсировала под водолазкой горячей, липкой болью, и всё ради чего? Ради холодного «спасибо, но не надо меня трогать»? Она злилась. Злилась так сильно, что пальцы на коленях сжались в кулаки, а воздух вокруг, казалось, начал нагреваться, дрожать от едва сдерживаемого пламени. Но она не позволила себе взорваться. Только отвернулась, давая Катаре время прийти в себя, и замерла, глядя в пустоту, чувствуя, как где-то глубоко внутри, под слоями обиды и гнева, пульсирует что-то ещё, то, чему она не хотела и не могла дать имени. Азула поднялась, она стояла молча и неловко, опустив руки вдоль тела, не зная, куда их деть, как это часто бывает, когда человек чувствует себя лишним в чужой боли. Пальцы её, испачканные кровью и копотью, чуть подрагивали, и она то сжимала их в кулаки, то разжимала, словно пыталась унять эту мелкую, противную дрожь. Катара всё ещё кашляла, содрогаясь всем телом, выплёвывая остатки воды, и каждый звук отдавался в груди Азулы тупой, ноющей болью, не физической, а той, что живёт где-то под рёбрами и не имеет названия. Принцесса молча прижимала ладонь к своему животу. Кровь продолжала сочиться сквозь пальцы, пропитывая ткань куртки тёмными, влажными пятнами, но она почти не замечала боли. Всё её внимание было приковано к девушке на полу, к её мокрым, спутанным волосам, к её сгорбленной спине, к тому, как она с трудом ловит воздух пересохшим ртом. И от этого зрелища на душе становилось так обидно, так горько, что хотелось просто развернуться и уйти, раствориться в этой чёрной, равнодушной тьме, из которой она только что вырвала Катару. Она отвернулась. Это движение вышло резким, почти вызывающим, она не хотела, чтобы Катара видела её лицо, видела ту слабость, которая сейчас, наверное, читалась в её глазах. Ей не нужно было чужое «спасибо», не нужно было признание её подвига, ей нужно было хоть какое-то тепло, хоть какое-то понимание, что она не зря бросилась в эту темноту, не зря рисковала собой, не зря позволила этой твари полоснуть её по животу. А вместо этого холод и руки, которые отталкивают её ладонь, будто она была такой же мерзкой, как это существо. Катара, наконец отдышавшись, подняла голову и увидела спину Азулы, напряжённую и застывшую. И в этот момент её что-то кольнуло. Что-то острое, неприятное, похожее на укол совести. Она вспомнила, как минуту назад оттолкнула руку принцессы, как холодно ответила ей, даже не поблагодарив как следует. И вдруг ей стало стыдно. Она вела себя так же, как те люди из воспоминаний Азулы: как её мать, которая отворачивалась от маленькой девочки, жаждущей любви, как отец, который смотрел сквозь неё, оценивая лишь её полезность, как подруги, которые замолкали при её появлении, не впуская в свой круг. Катара вдруг с острой, почти физической ясностью поняла, что сейчас она поступила с Азулой так же, как те, кто сделал принцессу такой, какая она есть. Она глубоко вздохнула, собираясь с силами, чтобы что-то сказать, извиниться, объяснить, что она не хотела, что просто испугалась, что всё ещё помнит тот поцелуй и не может сразу отпустить обиду. Но слова застряли в горле, потому что Азула, почувствовав, что Катара смотрит на неё, и не желая показывать свою уязвимость, перебила её. Голос принцессы прозвучал сухо, почти деловито, будто ничего не случилось, будто она не стояла секунду назад с дрожащими губами и сжатыми кулаками, борясь с желанием разрыдаться от обиды. — Это что было? — спросила она, всё ещё не поворачиваясь. — Очередные духи? Катара замерла, почувствовав эту стену, которую Азула снова возвела между ними, такую же высокую и крепкую, как в первые дни их выживания. Она мотнула головой, хотя принцесса не могла этого видеть, и начала говорить, цепляясь за слова, чтобы хоть как-то заполнить тишину. — Это Калупалик... — голос её был сорванным кашлем, и она говорила медленно, словно вспоминала забытые с детства истории. — Я думала, это мифы, да и те были более безобидными. Когда их целая группа, они имитируют скрежет льда... — она запнулась, чувствуя, как холодок пробегает по спине. — Наверное, об этом писал Лонко в дневнике. Азула напряглась. Её плечи, до этого опущенные, чуть приподнялись, и она медленно повернулась к Катаре, но не подошла ближе, оставляя между ними расстояние, которого хватило бы, чтобы уместился третий человек. — Выходит, они убили всех тех исследователей? — спросила она, и в её голосе, несмотря на всю сухость, проскользнула тень тревоги. Катара дерганно кивнула, несколько раз, как заводная кукла, у которой сломалась пружина. А потом, опираясь спиной о холодную, скользкую стену, начала медленно подниматься на ноги. Пальцы её скользили по камню, колени дрожали от слабости, и каждое движение давалось с трудом, будто она поднимала неподъёмный груз. Азула смотрела на это и чувствовала, как внутри неё всё сжимается от желания подойти, поддержать, положить руку на талию, придержать за плечо, чтобы эта упрямая девчонка не рухнула обратно на пол. Но она не позволила себе этого. Вместо этого она скрестила руки на груди, сделав лицо максимально равнодушным, и спросила почти грубо, с вызовом, за которым пряталась обида: — Почему сама не отбилась? Сил не хватило? Катара поморщилась, не столько от боли, сколько от несправедливости этого вопроса, от того, что Азула снова нападает, вместо того чтобы просто помолчать. — Нет, — ответила она, и голос её прозвучал глухо, с ноткой раздражения. — Калупалик водное существо. Ему моя магия ничего не может сделать. Азула лишь кивнула, коротко, резко, и отвернулась снова, делая вид, что изучает трещины на стене, хотя на самом деле просто не могла больше смотреть на это бледное лицо, в котором читалось столько боли и недоверия. Катара прислонилась спиной к холодной каменной стене, чувствуя, как влага просачивается сквозь ткань куртки, и перевела взгляд на Азулу. Принцесса стояла в паре шагов, чуть сгорбившись, и её руки, обычно такие уверенные, сейчас беспомощно висели вдоль тела, пальцы то сжимались в кулаки, то разжимались, будто она не знала, куда их деть. Воздух между ними был тяжёлым, пропитанным невысказанными словами и обидой, которая никак не хотела таять. — Нам нужно вернуться в оазис, — сказала Катара, стараясь говорить мягче, чем чувствовала. Голос её прозвучал устало, но без той колючей жёсткости, что была ещё минуту назад. — Там наши вещи. И свет есть. Нечего торчать в этой темноте. Азула кивнула, это снова было коротко и резко, как отдавала честь, и неловко переступила с ноги на ногу. Движение вышло неуклюжим, почти болезненным, и её рука тут же метнулась к боку, пальцы вцепились в ткань куртки там, где под ней пульсировали свежие раны. Она старалась держаться прямо, не показывать слабости, но маг воды заметила, как дрогнули плечи принцессы, как побелели костяшки её пальцев, сжимающих край ткани. — Ты ранена. — сказала Катара, и это был не вопрос, а утверждение, от которого невозможно было отмахнуться. Азула мотнула головой, и в этом движении было столько упрямства, столько детского «отстань», что Катара едва не улыбнулась, если бы не боль, которая сжимала её собственное сердце. Ей было не до физических ранений. Не до крови, которая, она знала, сочилась из глубоких царапин на животе. Внутри ныло что-то другое, то, что не зашьёшь иглой и не промоешь водой из оазиса. Обида, которая жгла сильнее любого пламени, и страх, что эта девушка снова оттолкнёт её, как только они вернутся к свету. — Царапина, — фыркнула принцесса, стараясь не смотреть Катаре в глаза. Взгляд её скользнул куда-то в сторону. — Мне не больно. Катара не поверила ни единому слову. Она шагнула вперёд, сокращая расстояние, и Азула инстинктивно напряглась, ожидая очередного удара, очередной пощёчины, очередной холодной реплики. Но вместо этого руки мага воды потянулись к её куртке, осторожно, но уверенно, расстёгивая одну за другой кожаные пряжки, которые держались на медных заклёпках. Пальцы Катары были холодными, но Азула почему-то чувствовала их тепло сквозь ткань, и это прикосновение было таким неожиданным, таким чужим и одновременно знакомым, что она замерла, не в силах двинуться. — Что ты... — начала Азула, но Катара уже подняла край её водолазки, обнажая живот, покрытый запёкшейся кровью и тремя глубокими, рваными ранами. Из ран сочилась не просто кровь, а густая, чёрная, маслянистая жижа, которая поблёскивала в тусклом свете, будто впитав в себя всю ту мерзость, что породила этого монстра. Она стекала по бледной коже медленно, нехотя, оставляя за собой липкие, грязные разводы, и пахла гнилью и старой, застоявшейся водой. Катара поморщилась, но не отстранилась. Её пальцы чуть дрогнули, когда она осторожно коснулась края раны, пытаясь понять, насколько глубоко проникли когти, и чёрная жижа тут же прилипла к её подушечкам, оставляя на коже тёмные, маслянистые пятна. Это было нагло. Это было так же нагло, как тогда, в пещере, когда Катара зашивала ей лицо, усевшись прямо на бёдра, не спрашивая разрешения, не интересуясь, хочет ли она этого. Азула почувствовала, как кожа под чужими пальцами покрывается мурашками, не от холода, а от этого прикосновения, которое было одновременно грубым и нежным, вторгающимся и почему-то не вызывающим отвращения. Как так получалось, что Катара могла касаться её так, будто имела на это полное право, будто между ними никогда не было ни пощёчины, ни поцелуя, ни ненависти? — То есть тебя меня трогать можно? — усмехнулась принцесса, стараясь, чтобы голос звучал легко. Но в нём, против её воли, проскользнула та самая хрупкая, незащищённая нотка, которую она так ненавидела в себе. Нотка обиды, которая пряталась за бравадой, и боли, которая покоилась глубоко внутри. Катара не ответила. Она только смотрела на раны, на эту чёрную, мерзкую жижу, которая сочилась из них, и думала о том, что, возможно, когти калупалика были не просто грязными, они были ядовитыми. И что эту заразу нужно было вычистить как можно скорее, прежде чем она пойдёт дальше, в кровь, в мышцы, в самое сердце. — Идём. — сказала строго Катара, отпуская край водолазки и отступая на шаг. — Там, в оазисе, промою и зашью. Она развернулась и медленно сделала шаг в сторону выхода из расщелины. Азула постояла секунду, глядя ей вслед, а потом, превозмогая боль и обиду, шагнула за ней к этой странной, невозможной заботе, от которой хотелось одновременно плакать и смеяться. Внезапно из тёмной глубины, куда только что скрылся калупалик, послышались звуки. Сначала Азула подумала, что ей мерещится, что это эхо, игра воображения, остатки страха, который ещё пульсировал в висках. Но звуки не затихали. Напротив, они становились громче, ближе, отчётливее. То самое низкое, надрывное жужжание, смешанное с постукивающими и чавкающими звуками. Не одного существа. Нескольких. Катара замерла, её спина напряглась, пальцы инстинктивно сжались в кулаки, хотя магия воды здесь была бесполезна. Она прислушалась, и лицо её, и без того бледное, стало серым, как каменная стена за спиной. Она насчитала по звукам, по шороху скользких тел о камни, по влажному чавканью огромных перепончатых ступней, по меньшей мере шесть тварей, а может, и больше. Тьма впереди зашевелилась, будто живая, и оттуда потянуло тем самым болотным, гнилостным запахом, который она почувствовала ещё до того, как калупалик схватил её. Бежать было некуда. Даже если бы они бросились в сторону оазиса, сколько там метров, пятьдесят, сто? Эти твари двигались быстрее. Они знали каждую трещину в этом подземелье, каждую нору, каждый путь, которым можно отрезать добычу. И даже если бы они каким-то чудом добежали до золотистого света, до тёплой воды и мерцающих духов, что тогда? Калупалик уже достал Катару там, в оазисе, вытащил её из-под носа у ничего не подозревающих огоньков. Значит, им не было преграды ни в свете, ни в воде, ни в древней магии этого места. Азула нахмурилась. Её лицо стало жёстким и хищным, таким, каким Катара помнила его по катакомбам Ба Синг Се, по тому дню, когда мир рухнул. В глазах принцессы вспыхнул холодный, расчётливый огонь, и она шагнула вперёд, заслоняя собой мага воды. — Отойди, — бросила она. Голос её прозвучал тихо, но в нём не было сомнений, только приказ, от которого не ждут возражений. Катара не успела сделать и шага назад, как воздух вокруг них затрещал. Это был звук, который она никогда не могла забыть, высокий и пронзительный, похожий на крик тысяч маленьких птиц, разрывающих тишину. Он начинался где-то глубоко в груди Азулы, пробегал по её рукам, собирался на кончиках пальцев, и вот уже пространство между ними заискрилось, замерцало бледно-голубыми разрядами, которые становились всё ярче, всё плотнее, всё нестерпимее для глаз. Азула сложила пальцы особым образом, тем самым, который Катара видела только несколько раз в жизни. Тогда это было далеко, она смотрела снизу вверх, и молния, пронзившая Аанга, казалась ей чем-то нечеловеческим, божественным и страшным. Сейчас она стояла в двух шагах. Сейчас она видела каждое движение принцессы, как напряглись её плечи, как побелели костяшки пальцев, как замерло её дыхание на секунду перед тем, как выпустить смерть на волю. По позвоночнику Катары пробежали мурашки от осознания того, что эта девушка, которая только что держала её за волосы, помогая откашляться, эта девушка, которая обиженно отворачивалась, когда её отталкивали, сейчас была похожа на живое оружие, наконечник копья, занесённого над пропастью. И в этом было что-то завораживающее и пугающее одновременно. Молния вырвалась из пальцев Азулы. Она была не такой, как в Ба Синг Се, не тонкой, прицельной, сконцентрированной в одну смертоносную точку. Она была широкой, размашистой, бьющей во все стороны сразу, будто сама стихия огня решила показать, на что способна, когда её выпускают на свободу. Сине-белый свет на мгновение ослепил Катару, залил всю пещеру, и она успела заметить, как тени существ, шесть, семь, может, восемь, заметались в этом аду, как их длинные, перепончатые руки взметнулись вверх, пытаясь защититься от того, от чего защититься невозможно. А потом случилось нечто непонятное. Будто взрыв. Не огня, а воздуха и давления, той самой силы, которую Азула выпустила на волю, а та, столкнувшись с чем-то в этой древней пещере, превратилась в нечто неконтролируемое. Ударная волна толкнула в грудь, сбивая дыхание, и Катара услышала сквозь звон в ушах, как взвизгнули твари. А потом вспышка. Такая яркая, что даже закрытые веки не спасали от неё. И земля ушла из-под ног. Они упали. Азула не успела ничего схватить, не успела за что-то зацепиться, просто почувствовала, как камни под её ногами разверзлись, как её тело на секунду повисло в пустоте, а потом рухнуло вниз, ударяясь о стены, о выступы, о острые края, которые резали кожу, рвали одежду, выбивали воздух из лёгких. Где-то рядом, совсем близко, она слышала крик Катары, не призыв о помощи, а просто звук, полный неожиданного потрясения. Падение длилось вечность, ну или всего пару секунд, Азула не могла понять. Но когда оно закончилось, она лежала на чём-то твёрдом и холодном, чувствуя, как кровь заливает лицо, как что-то острое впилось в плечо, а в ушах стоит такой звон, будто кто-то ударил в колокол прямо у её головы. Она с трудом приподнялась, оглядываясь сквозь пелену кромешной темноты, и увидела Катару, та лежала в нескольких метрах, неестественно вывернув руку, но, кажется, была жива. Дышала. Азула выдохнула с облегчением и попыталась подползти к ней, не зная, куда они упали и что их ждёт в этой новой, ещё более глубокой темноте. АКаждый сантиметр давался с трудом, болело всё: живот, где чёрная жижа уже начинала застывать коркой, плечо, в которое врезался острый край скалы при падении, нога, которая снова напомнила о себе тупой, ноющей болью. Но она будто игнорировала это. Катара лежала неподвижно и Азула боялась трогать её. Не потому, что боялась сделать больно, нет, она причиняла боль стольким людям, что ещё одна вряд ли что-то изменила бы. Она боялась снова быть отвергнутой. Боялась протянуть руку, коснуться, попытаться помочь и снова услышать холодное «не надо меня так трогать», снова почувствовать, как чужие пальцы отталкивают её ладонь, будто она была монстром. Поэтому она просто ткнула Катару в плечо. Осторожно, почти робко, кончиками пальцев, так дети трогают спящего котёнка, не зная, проснётся ли он и не укусит ли. Катара вздрогнула, открыла глаза и медленно приподнялась, опираясь на здоровую руку. Азула тут же отпрянула, будто обожглась. Отодвинулась на полшага, вжимаясь спиной в холодную стену, и замерла, стараясь, чтобы лицо её ничего не выражало, ни облегчения, ни страха, ни той липкой, противной нежности, которая поднималась откуда-то из груди и мешала дышать. — Ты как? — спросила она, и голос её прозвучал ровно, почти равнодушно, как будто она спрашивала о погоде. Но пальцы её, сжимавшие край куртки, дрожали, мелко, предательски, и она не могла это контролировать. Катара поморщилась, медленно, осторожно пытаясь пошевелить правой рукой. Движение вышло рваным, неестественным, и она тут же замерла, чувствуя, как острая боль пронзает плечо, отдаваясь в шею и лопатку. — Что там... — начал Азула, желая зажечь огонь, чтобы осмотреться, понять, куда они упали, есть ли выход, есть ли эти твари рядом. Её пальцы уже начали складываться в привычный жест, в том месте, где концентрируется жар, готовый вырваться наружу маленьким, но ярким пламенем. — Стой, — голос Катары прозвучал резко, почти испуганно, и она выбросила вперёд левую руку, останавливая принцессу. — Тут газ. Одна искра и мы взлетим. Снова, к твоему сведению. Азула замерла, медленно разжимая пальцы, и вдохнула глубже, чем следовало. Воздух был тяжёлым, спёртым, с тем самым едва уловимым привкусом, который она почувствовала ещё в верхней пещере, но теперь, после падения, после того, как они провалились сквозь каменный пол, этот запах стал сильнее, отчётливее. Не удушающим, нет, но достаточным, чтобы любая искра превратилась в погребальный костёр. Она сложила всё вместе, и странное поведение пламени, и тяжёлую голову, и этот взрыв. — Вывих, скорее всего. — сказала Катара, ощупывая себя пальцами левой руки, осторожно, не торопясь, чтобы не причинять себе ещё больше боли. — Не страшно. Азула выдохнула. И этот выдох оказался слишком громким, слишком долгим и слишком облегчённым. Она не хотела показывать, как сильно боялась, что Катара сломала что-то важное, что не сможет идти, что придётся нести её на себе сквозь эту темноту и газ, который нельзя поджигать. Она хотела сохранить лицо, оставаться той самой холодной, расчётливой принцессой, которой всё нипочём. Но дыхание предало её. Катара заметила. И сквозь боль, сквозь слабость, сквозь всё, что между ними произошло, она слабо, едва заметно улыбнулась. Не насмешливо, а почти благодарно, будто эта маленькая трещина в броне Азулы была важнее любых слов. Принцесса отвела взгляд, чувствуя, как щёки начинают теплеть от смущения или, может быть, от того, что воздух здесь был слишком спёртым, и дышать становилось всё труднее. — Нужно искать выход, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал деловито. — И побыстрее, пока газ не сожрал наши лёгкие. Катара кивнула, медленно, с трудом поднимаясь на ноги, и Азула снова поборола желание поддержать её, подставить плечо, обнять за талию. Она просто стояла рядом, сжав кулаки, и ждала, пока Катара сама справится. — Идём, — сказала маг воды, и в её голосе не было обиды. Только усталая решимость. — Только без огня, ладно? Азула усмехнулась почти болезненно, и кивнула. Без огня. В полной темноте. Туда, где, возможно, их никто не ждал. Но они шли вместе, как в тот первый раз, когда мир вокруг рушился, а они цеплялись друг за друга, чтобы выжить. Они двинулись к непонятному синему свету впереди, потому что выбора у них не было, темнота сзади давила на плечи, а газ, казалось, становился всё плотнее, липче, и каждый вдох отдавался в лёгких тупой, ноющей болью. Азула хромала, прижимая руку к боку, и её дыхание было неровным, прерывистым, но она не жаловалась. Катара шла рядом, поддерживая вывихнутую руку, и старалась не смотреть на принцессу, боялась увидеть в её глазах то же, что чувствовала сама. Свет приближался медленно, как рассвет в тумане, и сначала они подумали, что это выход на поверхность, что они наконец выбрались из этой каменной утробы, полной монстров и смерти. Но чем ближе они подходили, тем яснее становилось: это не солнце. Они вышли на широкий каменный выступ, и перед ними открылся подземный город, если его можно было так назвать. Он был не таким, как оазис. Там всё дышало жизнью: мягкий свет духов, тёплая вода, изумрудная листва. Здесь же было царство смерти, разложения и древнего, забытого ужаса. Город простирался насколько хватало глаз, под низкими, давящими сводами пещеры, которые терялись где-то в дымке. Здания не были похожи на человеческие жилища: никаких прямых линий, никаких углов, никаких окон или дверей. Это были странные, неестественные формы, округлые, пузатые, похожие на гигантские позвонки, сложенные в причудливые башни. Некоторые из них напоминали раздутые внутренности, другие окаменевшие органы давно умершего чудовища. Стены домов были покрыты наростами, пульсирующими и бледными, с тонкими, паутинными прожилками, которые иногда подрагивали, будто жили своей собственной жизнью. Повсюду была слизь. Она покрывала стены, стекала с этих башен, свисала с потолка длинными, тягучими нитями, которые колыхались от движения воздуха, создавая иллюзию, что город дышит. Слизь была разной: где-то мутно-белая, похожая на застывший клей, где-то зеленоватая, как болотная тина, а где-то тёмно-красная, почти чёрная, как запёкшаяся кровь. Она пахла гнилью и этот запах смешивался с газом, создавая такую густую, осязаемую вонь, что Катару едва не вырвало. Синие камни, которые они приняли за источник света, торчали из земли и стен как зубы древнего чудовища. Они светились ровным, холодным, мертвенным светом, который не грел, не успокаивал, а лишь подчёркивал всё уродство этого места. Свет был везде, он струился из трещин в земле, просачивался сквозь стены, заливал улицы призрачной, неживой синевой, от которой кружилась голова и хотелось закрыть глаза. В этом свете тени двигались неправильно  не от предметов, а сами по себе, будто у каждого камня, у каждой стены была своя, отдельная, живая тень. А потом они увидели калупаликов. Их было не шесть и не восемь. Их были десятки. Они ползали по стенам, свисали с потолка, копошились в узких переулках между домами, вылезали из нор, которых здесь было бесчисленное множество. Некоторые лежали неподвижно, прижавшись к тёплым, пульсирующим стенам, и их бледная, чешуйчатая кожа сливалась со слизью, делая их почти невидимыми. Другие двигались медленно и лениво, как сытые змеи после долгой охоты, перебирая длинными перепончатыми руками и волоча за собой огромные, распухшие ступни, которые оставляли на камне влажные, склизкие следы. Третьи кормились, склонившись над чем-то тёмным и бесформенным, что, возможно, когда-то было живым, и их чавкающие, постукивающие звуки разносились по городу, смешиваясь с жужжанием, которое шло отовсюду, из стен, из земли, из самого воздуха. Казалось, этот звук был голосом самого города, его дыханием, его пульсом. Низкое, надрывное жужжание, схожее со скрипом льда, которое проникало в голову, заставляло зубы ныть, а виски сжиматься в тиски. Катара и Азула отшатнулись одновременно, вжимаясь спинами в холодный камень прохода, из которого только что вышли. Сердца их колотились так громко, что, казалось, этот стук мог разбудить всё это царство слизи и смерти. — Это их логово, — прошептала Катара, и голос её дрожал от ужаса, который она не могла контролировать. — Мы не пройдём. Нас разорвут. Азула молчала. Она смотрела на город, на этих тварей, на синий, мертвенный свет, и чувствовала, как внутри неё что-то обрывается, надежда, может быть, или та хрупкая вера, что они смогут выбраться. Но она не позволила страху взять верх. Только сжала кулаки так, что ногти впились в ладони, и прошептала в ответ, стараясь, чтобы голос звучал твёрже, чем она себя чувствовала: — Значит, надо найти другой путь. Обойти. Или... Она не договорила. Потому что обойти это было невозможно. Город простирался во все стороны, насколько хватало синего, болезненного света, и калупалики были везде, на стенах, на земле, на потолке. Они были самим городом, его плотью, его дыханием. — Или что? — спросила Катара, и в её голосе прозвучала такая усталая, безнадёжная горечь, что Азула не нашла, что ответить. Они стояли на краю выступа, в темноте, которая ещё не успела стать их могилой, и смотрели на этот подземный ад, не зная, что делать дальше. Азула замерла, вглядываясь в мертвенную дымку, и вдруг дёрнулась всем телом, как от удара током. Её рука, всё ещё прижатая к кровоточащему боку, поднялась вверх, пальцы вытянулись, указывая куда-то вдаль, туда, где за непонятными, пульсирующими башнями, за слизью и калупаликами, виднелась арка. Не большая, не украшенная, просто пролом в каменной стене, неровный, будто выгрызенный чем-то огромным и голодным. А за аркой не темнота, не синий свет, а что-то другое. Бескрайняя, серая, холодная пустошь, залитая тусклым, но таким желанным светом настоящего неба. Выход. — Катара, — голос Азулы сорвался на шёпот, хриплый и почти испуганный той надеждой, которая вдруг вспыхнула в груди. — Это выход. Мы можем... Катара не дала ей договорить. Она отрицательно замотала головой, резко, почти истерично, и её спутанные волосы хлестнули по щекам. — Ты безумна, — прошептала она, и в этом шёпоте было столько ужаса, что Азула на мгновение почувствовала, как её собственная решимость начинает трещать. — Нас убьют. Там их десятки. А без твоей магии огня... — она запнулась, потому что договаривать не хотелось. Без огня они были просто двумя ранеными девушками, которые не могли даже защититься. Азула знала, что это рискованно. Знала, что это страшно, почти невозможно. Но она смотрела на арку, на эту полоску спасительной пустоты за ней, и вспоминала всё, что они пережили за эти дни. Крушение дирижабля, Иджирака с его красными глазами, раны, истощение, холод, от которого немели пальцы, привязанность, от которой разрывалась душа. Они пережили это. Они выжили там, где должны были умереть десятки раз. И сейчас, когда выход был так близко, когда она видела его собственными глазами, отступать было нельзя. Чёрт возьми, они обязаны были справиться. Просто обязаны. Азула резко повернулась к Катаре и посмотрела ей прямо в глаза. Взгляд её был тяжёлым, почти вызывающим, и в нём не было ни капли сомнения. Она шагнула вперёд, сокращая расстояние, и схватила Катару за запястье, не больно, но крепко, так, что бы та не могла вырваться, даже если бы захотела. — Это шанс, — сказала принцесса, и голос её, хриплый и надломленный, вдруг обрёл ту самую стальную нотку, которая заставляла людей подчиняться. — Мы сможем. И ты, наконец, от меня избавишься. — добавила она, и последние слова прозвучали почти как укус, горько и обиженно, с той самой болью, которую она так старательно прятала за маской высокомерия. Катара не вырывалась. Она смотрела на Азулу, в её глаза, сузившиеся и блестящие в синем свете, в её острое, но такое живое и настоящее лицо. И в этом взгляде было что-то, что не поддавалось словам. Они смотрели друг на друга, и между ними снова повисла та самая тишина, плотная и хрупкая, как лёд на весенней реке. Тишина, в которой не было места ни обидам, ни страху, ни даже надежде, только голое, отчаянное понимание того, что они здесь, вместе, и что выбора у них нет. Азула не выдержала первой. Она отвела взгляд и сжала челюсть так, что желваки заходили под кожей. Ей было стыдно за эту секундную слабость, за то, что она позволила Катаре увидеть то, что прятала так долго. Она отвернулась к городу, к этим уродливым башням и мерзким тварям, и начала лихорадочно осматривать пространство, ища путь, который они могли бы пройти. И она нашла. Справа, почти под самым потолком, виднелся выступ. Узкий, неровный, покрытый слизью и какими-то наростами, но достаточно широкий, чтобы по нему можно было пройти. Он тянулся вдоль всей пещеры, огибая город, и терялся где-то в синей дымке, прямо у той самой арки. Если они пойдут по нему, медленно, осторожно, не привлекая внимания тварей внизу, то смогут добраться до противоположной стороны. А там либо спрыгнуть вниз, либо, если Катара сможет использовать свою магию воды, чтобы смягчить падение, они окажутся у выхода. — Смотри, — сказала Азула, кивая в сторону выступа, и в её голосе снова зазвучала та самая командирская нотка, которая не терпела возражений. — Идём по верху. Доберёмся до арки. А там либо прыгать, либо ты нас спускаешь. Должно выйти. Она посмотрела на Катару, ожидая ответа, и в её глазах, несмотря на всю напускную уверенность, читалась мольба. Скажи «да». Скажи, что мы попробуем. Не оставляй меня сейчас, когда мы так близко. Катара молчала ещё несколько секунд, глядя то на Азулу, то на выступ, то на арку вдалеке, за которой было спасение. А потом медленно, очень медленно кивнула. И в этом кивке было всё, и страх, и надежда, и то странное, почти нежное чувство, которое она не умела называть. Катара верила ей. Как бы она ни пыталась это отрицать, как бы ни отталкивала принцессу каждый раз, когда та подходила слишком близко, в глубине души, там, где не было места ни обидам, ни прошлому, она доверяла Азуле. Доверяла той, кто тащила её на себе через снежную бурю, кто согревала своим телом, когда холод проникал в самые кости, кто бросилась за ней в темноту и вырвала из лап калупалика, рискуя собственной жизнью. И это доверие, хрупкое и нелогичное, сейчас было единственным, что держало её на ногах. Азула заметила этот кивок и на её лице мелькнуло подобие улыбки. Не насмешливой, не торжествующей, а какой-то усталой, почти детской  будто она получила нечто большее, чем просто согласие. Будто Катара сказала ей «да» на вопрос, который та никогда не решалась задать вслух. Но радость была недолгой. Голова резко закружилась, сильнее, чем в тот момент, когда они упали, сильнее, чем когда она бежала за Катарой сквозь темноту. Мир поплыл перед глазами, расплываясь в мутные, синие пятна, а рана на животе вдруг вспыхнула с новой, нестерпимой силой, будто когти калупалика всё ещё терзали её плоть. Чёрная, маслянистая жижа, которой она пропиталась, казалось, разъедала кожу изнутри, отравляла кровь, забирала последние силы. Азула шатнулась всем телом, потеряв равновесие, и только чудом успела схватиться за холодную, скользкую стену, чтобы не рухнуть на камни. — Эй... — голос Катары прозвучал тихо, почти испуганно. Она забыла о своей вывихнутой руке, забыла о том, что сама едва держится на ногах. Она шагнула вперёд, и её руки, не обращая внимания на боль, скользнули к талии Азулы, обхватывая её мягко, но крепко, как когда-то сама принцесса обнимала её в ледяном убежище, притягивая к себе, чтобы согреть. Но тогда хватка Азулы была властной, собственнической, почти грубой, она брала, не спрашивая, требовала, не дожидаясь ответа. Сейчас же пальцы Катары легли на поясницу принцессы бережно, почти робко, будто она боялась сделать больно, боялась спугнуть ту хрупкую искру, которая вновь теплилась между ними. Нежность — вот чем пахло это прикосновение, а не приказ. Азула почувствовала это. Тепло чужих ладоней сквозь ткань, осторожное давление, которое не давило, а поддерживало, не требовало, а предлагало. И на миг ей показалось, что сердце её остановилось, не от боли, не от слабости, а от этого удивления, от этой невозможной, невесомой заботы, которую она не умела принимать. — Вау... — прошептала она, и голос её сорвался, прозвучал хрупко, как стекло, которое вот-вот разобьётся. — Ты снова меня трогаешь... В её шёпоте не было привычной колкости, не было защиты. Только боль, не физическая, а та, что живёт где-то под рёбрами, и растерянность человека, который привык, что каждое прикосновение было либо наказанием, либо попыткой обладать. А тут всё источало бережность. — Я справлюсь, — сказала Азула, хотя её тело всё ещё дрожало, а голова кружилась. — Не нервничай. Мы справимся. Она слегка отстранилась от Катары, почти неловко, будто боялась, что если отодвинется слишком быстро, то это тепло исчезнет навсегда. Её рука поднялась к лицу, пальцы провели по лбу, по щекам, по закрытым глазам, словно она пыталась смахнуть наваждение, туман, который застилал разум. — Точно? — спросила Катара, и в её голосе было столько сомнения, что Азула почти рассмеялась. Она не ответила словами. Только подняла руку и выставила вверх указательный палец — жест, который должен был означать «всё в порядке», «я в норме», «не волнуйся». Но при этом её тело согнулось пополам, будто внутри неё что-то сжалось, сломалось, и она не могла выпрямиться, сколько бы ни пыталась. Катара смотрела на неё, на этот палец, дрожащий в воздухе, на эту спину, изогнутую от боли, на это лицо, бледное как мел, но такое упрямое, такое живое. И внутри неё что-то перевернулось, нежность, страх, благодарность, смешались в один горький, тугой ком. — Идём, — сказала она, и голос её прозвучал твёрже, чем она себя чувствовала. — Я помогу. Только держись. Её рука снова легла на талию Азулы, бережно поддерживая, не сжимая. Это был жест, который говорил больше, чем любые слова. Азула выпрямилась медленно, с трудом, цепляясь за стену, за воздух, за это странное, новое прикосновение, которое не требовало от неё быть сильной. Кивнула. И они двинулись вперёд, туда, где над синим, мертвенным городом вилась узкая, скользкая тропа. Их единственный шанс на спасение. Они медленно шли по выступу, узкому и скользкому, стараясь не наступать на странные отростки, которые торчали из камня, как пальцы мертвецов. Отростки были липкими на вид, покрытыми мелкой, пульсирующей рябью, и Катара боялась даже дышать в их сторону, кто знает, что ещё таит в себе этот проклятый город. Они двигались почти бесшумно, еле дыша, каждую секунду ожидая, что внизу, среди синего света и слизи, кто-то заметит их тени, ползущие под самым потолком. Азула позволяла Катаре держать себя за талию. Это было странно — не больно, не унизительно, а просто непривычно. Рука мага воды лежала мягко, бережно, не сжимая, а только поддерживая, и в этой поддержке не было ни капли той собственнической хватки, которую сама Азула так часто использовала. Принцесса в ответ держалась одной рукой за шею Катары пальцы её, холодные и чуть дрожащие, касались кожи там, где бился пульс, и этот пульс казался ей самым живым звуком во всей этой мёртвой пещере. — Катара, — голос Азулы прозвучал тихо, почти неслышно, и она говорила с придыханием, прерываясь на каждом втором слове, потому что дышать становилось всё труднее. — Прости... за всё. Твоя семья и Аанг... они не заслужили этого. Слова упали в тишину, как камни в воду, тяжело, неотвратимо, расходясь кругами. Катара почувствовала, как сердце её пропустило удар, а потом забилось чаще, громче, будто пыталось вырваться из груди. Она не ожидала этого. Не сейчас. Не здесь, на этой скользкой тропе, над городом монстров, когда они едва держались на ногах. Слёзы подступили к глазам, горячие и колючие, и она закусила губу, чтобы не разреветься. — Давай не сейчас, — попыталась она отмахнуться, голос её дрогнул, сорвался. — Потом. Азула не отвела взгляда. Она смотрела на лицо Катары, на её губы, сжатые в тонкую линию, на её глаза, блестящие от непролитых слёз, и медленно перебирала ногами, стараясь не оступиться. — А когда? — спросила она, и в голосе её, слабом, почти мёртвом, не было ни надежды, ни даже боли, только какая-то спокойная, страшная уверенность. — Ты скоро уйдёшь. У Катары замерло сердце. Она поняла. Поняла этот тон, эти слова, этот отстраненный взгляд, будто Азула уже была не здесь, будто она видела что-то, чего Катара не могла разглядеть. Принцесса знала. Она знала, что её конец близок, что чёрная жижа в ране отравляет кровь, что силы уходят с каждым шагом, что она, может быть, увидит свет, но не почувствует его тепла. И она говорила это так спокойно, так буднично, будто речь шла не о её собственной жизни. Катара ускорилась. Ноги её сами собой зашагали быстрее, почти побежали, забыв об осторожности, забыв о выступе, о пропасти внизу, о калупаликах, которые могли заметить их в любую секунду. Она тащила Азулу за собой, чувствуя, как та спотыкается, как её пальцы слабее сжимают шею, как дыхание становится всё более прерывистым, хриплым. — Нет, — прошептала Катара, и в этом шёпоте было столько ярости, сколько не было даже в момент их первой встречи на дирижабле. — Ты не умрёшь. Не после того, как мы прошли через всё это. Не после того, как я... — она запнулась, не договорив, потому что слова застряли в горле, забитые слезами и страхом. Азула ничего не ответила. Только сжала пальцы на её шее, слабо, почти не ощутимо, и позволила себя вести. Внизу, в городе, калупалики продолжали своё жужжание, не замечая двух теней, скользящих под самым потолком. А впереди, всё ближе и ближе, виднелась арка. Выход, спасение, новая жизнь, которую одна из них, возможно, уже не увидит. Они почти дошли. Ещё немного и этот проклятый синий город останется позади. Но Азула оступилась. Её нога, та самая, сломанная, перемотанная грязными ремнями, подвернулась на скользком выступе, и принцесса рухнула вниз, не успев даже вскрикнуть. Она упала на бок, прямо на один из странных отростков, торчащих из камня, и тот с глухим, влажным хрустом разбился, разбрызгивая во все стороны густую, мутную жидкость. Отросток был похож на нарост, пульсирующий, живой, и когда он лопнул, из него вырвался тот самый сладковато-гнилостный запах, от которого у Катары закружилась голова. В ту же секунду жужжание калупаликов внизу прекратилось. Резко. Будто кто-то перерезал невидимую струну. Тишина стала такой плотной, что заложило уши, и в этой тишине Катара слышала только собственное сердце, оно колотилось где-то в горле, глухо, панически, отдаваясь в висках тупой, пульсирующей болью. Твари прислушивались. Их морды, покрытые слизью и чешуёй, повернулись вверх, туда, где две девушки замерли на узкой тропе, не смея дышать. Азула слабо приподнялась, подперев спиной холодную, скользкую стену. Её лицо было бледным, почти прозрачным в синем, мертвенном свете, и она медленно, с трудом мотала головой из стороны в сторону, не в знак отрицания, а от слабости, от боли, от того, что сил больше не осталось. Каждое движение давалось ей с трудом, будто она тащила на себе невидимые цепи. — Я не могу, — прошептала она, и голос её был чужим, надломленным, каким-то детским. — Всё болит... Всё. Она не смотрела на Катару. Её взгляд был устремлён куда-то в пустоту, в синюю, мертвенную дымку, и в нём была только бесконечная, выжженная усталость. Катара присела рядом на корточки, не обращая внимания на липкую слизь, которая тут же пропитала ткань штанов. Её руки взметнулись к лицу Азулы, она схватила его в ладони, грубо, отчаянно, пальцы впились в бледную, холодную кожу, заставляя принцессу смотреть на неё. Она заметила тишину. Заметила взорванный отросток, из которого всё ещё сочилась мутная, гнилостная жидкость. Заметила, как внизу, в городе, зашевелились тени. Но она не могла думать об этом. Не сейчас. — Пожалуйста, — прошептала Катара, и в её шёпоте была такая мольба, какой она не слышала от себя уже давно. — Встань. Пожалуйста, встань. Азула только мотала головой, и её глаза, воспалённые, мокрые, блестели в синем свете. — Уходи, — рыкнула она, и в этом слове, слабом, почти беззвучном, было столько ярости, не на Катару, на себя, на свою немощь, на то, что даже умирать она не умеет красиво и достойно. Её злила собственная слабость. Злили эти проклятые слёзы, которые текли по щекам, сжигая их, как кислота. Даже на грани смерти она не могла быть такой жалкой, сломленной, просящей о помощи. Она должна была уйти с поднятой головой, с усмешкой на губах, а вместо этого она сидела здесь, размазывая по лицу грязь и слёзы, и не могла даже встать. — Нет, — Катара отрицательно замотала головой, и в её движении было что-то детское, испуганное, почти истеричное. Она не отпускала лицо Азулы, боялась, что если уберёт руки, та просто исчезнет, растворится в этом синем, гнилостном воздухе. — Я что-то придумаю. Внизу послышались звуки. Тяжёлые, влажные шаги, калупалики поняли, откуда пришёл звук, и уже двигались к выступу, перебираясь по стенам, цепляясь за камни своими перепончатыми руками. Их жужжание стало громче, настойчивее, и в нём чувствовалась нетерпеливая, голодная злоба. Они знали. Они чуяли кровь и страх. — Я убила твоего Аватара, — прошипела Азула, и в её голосе, надломленном, хриплом, вдруг прорезалась та самая сталь, которую Катара так ненавидела и которой так боялась. — Вали отсюда нахрен, дура. Она попыталась рывком оттолкнуть Катару, слабо, беспомощно, её ладони, скользкие от крови и слизи, уткнулись в плечи мага воды, но не сдвинули её ни на миллиметр. Не было сил. Ни на толчок, ни на удар, ни даже на то, чтобы сжать кулак. Её тело, такое сильное когда-то, сейчас было просто куском мяса, прибитым к холодному камню. — Послушай меня... — начала Катара, но Азула уже не слушала. Она шептала бред. Слова путались, обрывки фраз накладывались друг на друга, и Катара едва различала их. «Прости...», «Не хотела...», «Аватар...», «Мама...» — и снова «Уходи, пожалуйста, уходи». Она то просила прощения за всё, за Аанга, за свою жизнь, за то, что втянула Катару в это безумие, то снова пыталась оттолкнуть её, ударить, заставить подняться и бежать. Её голова моталась из стороны в сторону, глаза были закрыты, и Катара видела, как слёзы текут по её щекам, смешиваясь с грязью и кровью. — Прости. — шептала Азула, и в этом слове было столько боли, сколько не вынесли бы и десять жизней. — Прости меня. Уходи... Катара смотрела на неё, и внутри неё всё разрывалось от жалости, от страха, от той странной, невыносимой нежности, которую она так долго отрицала. Она не знала, что делать. Не знала, как поднять эту девушку, как заставить её идти, как спасти её от неё самой. Внизу, в городе, калупалики уже лезли по стенам, их перепончатые руки цеплялись за камни, их огромные, распухшие ступни оставляли на стенах влажные, склизкие следы. Они были совсем близко. Катара чувствовала их запах, гнилостный и кислый, смешанный с газом и смертью. Но она не отпускала Азулу. И не собиралась. Принцесса не слушала. Слишком глубоко увязла в своём бреду, там, где слова теряли смысл, а реальность плавилась, как воск, превращаясь в чёрные, липкие сны. Казалось, она уже не здесь, что её сознание провалилось в ту самую темноту, откуда не возвращаются. Губы её дрожали, и Катара видела, как тремор охватывает всё тело. Тогда Катара вновь взяла её лицо в свои ладони. Пальцы дрожали, но хватка была крепкой, не грубой, а отчаянной, будто она держалась за край обрыва, за последнюю нить, которая ещё связывала Азулу с жизнью. Она чувствовала под подушечками ледяную, мокрую от слёз и пота кожу, чувствовала, как бьётся под скулами тонкая, лихорадочная жилка. Чувствовала каждый вздох, каждый выдох, каждую дрожь, которая пробегала по телу принцессы. И в этот момент она поняла, что не думает ни о чём другом. Ни о калупаликах, которые уже лезли по стенам, их жужжание становилось всё громче, нетерпеливее. Ни о газе, который душил лёгкие. Ни о том, что они могут не успеть. Ни о том, что она предаёт память Аанга, что её руки, которые сейчас держат лицо убийцы, должны были сжимать её горло в последней битве. Ни о том, что правильно, а что нет. Ни о чем. Только Азула и её жизнь, которая утекала с чёрной жижей из ран. И это пугало. Пугало так сильно, что у Катары перехватило дыхание от осознания того, как глубоко она провалилась. Потому что впервые за два года она не контролировала себя. Не выбирала и не взвешивала. Она просто была здесь и делала то, что чувствовала. Она поцеловала её. Это не было похоже на те сказочные поцелуи, о которых поют в балладах. В этом жесте не было ни капли прощения, ни капли той целительной нежности, которой Катара обычно одаряла мир. Это было нечто темное, вывернутое наизнанку, рожденное в самой глубине пещеры, где свет разума давно угас. Жадно, с каким-то остервенелым трепетом, она впилась в губы Азулы, и в этом движении сквозила та самая нездоровая, всепоглощающая привязанность, от которой у нормального человека по спине пробежал бы ледяной холод. Катара целовала её так, словно пыталась выпить саму смерть из легких принцессы. Это был чистый, первобытный голод, страх потерять единственный якорь в этом ледяном безумии. Её губы до боли вжимались в губы Азулы, передавая не просто тепло, а частицу собственной жизни, вталкивая её внутрь, как последнее лекарство. На языке горчил едкий, соленый вкус их общих слез, которые уже невозможно было разделить. Она чувствовала, как под её напором дрожат губы Азулы, как в груди принцессы, до этого едва вздымавшейся, начинает зарождаться новый, рваный ритм дыхания. — Слушай меня... — шептала Катара прямо в её рот, не разрывая контакта, ощущая каждое содрогание её челюсти. Её голос вибрировал на губах Азулы, становясь частью её собственного существа. — Слушай меня. Катара сходила с ума, и этот поцелуй был её последним бастионом. Она покрывала поцелуями всё лицо: впалые щеки, мокрые, вечно дергающиеся ресницы, ледяные виски. Каждый раз, когда её губы касались кожи Азулы, это было похоже на клеймо. Она выжигала своё присутствие в угасающем сознании принцессы, вписывала своё имя в саму её суть. Катара хотела, чтобы даже там, в непроглядной тьме бреда, Азула знала: есть только эти руки, это тяжелое, горячее дыхание и этот поцелуй, который держит её на краю пропасти, не давая сделать последний шаг. Это было не спасение. Это было присвоение. Катара владела её последним вздохом, и она не собиралась отдавать его вечности. Губы Азулы отвечали. Сначала слабо, почти не ощутимо, как во сне, как отголосок чего-то давно забытого. А потом сильнее, будто тело вспомнило, что такое жить, раньше, чем разум успел согласиться. Она не понимала, что происходит, не могла отличить реальность от бреда, но её губы тянулись к этому теплу, к этому источнику жизни, который вдруг оказался так близко. Это было инстинктивно, как цветок тянется к солнцу, как умирающий хватается за руку того, кто рядом. И в этом движении не было ни выбора, ни согласия, только чистая, животная потребность чувствовать. И почему-то становилось легче. Боль не уходила, она всё ещё пульсировала в животе, в боку, в сломанной ноге, разрывала мышцы, жгла внутренности, но она перестала быть всепоглощающей. Азула чувствовала, как тьма отступает, как сознание проясняется, как мир перестаёт расплываться в мутные пятна. И на мгновение ей показалось, что это как в тех глупых сказках, которые она презирала в детстве, поцелуй спасает всех в конце, разгоняет чары, возвращает к жизни. Но потом она заметила руки Катары на своём животе. Катара исцеляла. Впервые за два долгих, пустых года она позволила этой силе проснуться. Это не было похоже на привычную работу с травами и бинтами, которой она занималась в храме, стараясь быть «просто врачом». Сейчас в её жилах бурлила та самая древняя, истинная магия, которую она похоронила вместе с Аангом под толщей льда и собственного горя. Ирония происходящего была почти осязаемой: она возвращала к жизни ту, что разрушила её мир. Но руки не слушались рассудка, они действовали сами, с той уверенной грацией, которая копилась в мышцах годами. Клятва больше никогда не касаться магии исцеления рассыпалась в прах, не выдержав жара этой минуты. Они оставались сплетены. Их губы были единым целым, дыхание общим, рваным и горячим. В этом поцелуе не было места покою, только лихорадочное, почти пугающая одержимость. Катара не просто латала плоть, она будто поглощала саму суть Азулы. Она пила её агонию, вбирала в себя черную маслянистую горечь яда, становясь его новым домом. С каждым мгновением лицо Катары бледнело, приобретая восковой, почти мертвенный оттенок, в то время как голубое сияние на её руках становилось невыносимо ярким, слепящим. Она чувствовала, как чужое отравление тяжелым камнем ложится на её собственное сердце, как холод проникает в кровь, но не останавливалась. В этот момент не существовало прошлого, не было мести и предательств. Была только Азула и она должна была выжить. И тогда Катара прошептала ей прямо в губы, не отрываясь, не давая себе времени на размышления, не позволяя страху взять верх: — Взорви тут всё. Мне нужен твой огонь. Сейчас. Её голос был тихим, почти неслышным, но в нём звучала такая пугающая, нездоровая уверенность, будто она не сомневалась ни секунды. Будто знала, что Азула сделает это. Будто верила в неё больше, чем в саму себя. В её глазах, когда она на мгновение отстранилась, чтобы посмотреть на принцессу, не было ни страха, ни сомнения, только та самая одержимость, которая заставляет людей переступать через любые границы. Она смотрела на Азулу так, будто та была единственным человеком на свете, способным на это. Будто она была нужна ей не просто для того, чтобы выжить, а чтобы существовать. И это было страшно. Потому что Катара не думала о последствиях. Не думала о том, что взрыв может убить их обеих, что газ воспламенится быстрее, чем они успеют добежать до выхода, что калупалики разорвут их на куски, если они ошибутся. Она думала только о том, что Азула может. Что она сильная. Что она справится. И в этой вере было что-то тёмное, что-то от того самого безумия, которое толкает людей на подвиги и на преступления. Потому что настоящая вера не бывает такой, слепой и безрассудной, не знающей границ. Настоящая вера оставляет место для сомнений. А здесь не было места ни для чего. Только для них. Азула смотрела на неё, чувствуя на губах вкус чужих слёз, и понимала, что Катара не шутит. Что она действительно готова сжечь этот проклятый город, если это поможет им выбраться. И что она, Азула, единственная, кто может это сделать. Потому что Катара верит в неё. Потому что Катара выбрала её. Потому что для Катары сейчас не существует никого, кроме неё. И это было страшно. Страшнее, чем калупалики, страшнее, чем смерть, страшнее, чем газ, который душил лёгкие. Потому что такая одержимость не проходит бесследно. Она оставляет шрамы. Она требует платы. Она никогда не заканчивается хорошо. Но Азула не оттолкнула её. Не сказала «нет». Не попыталась встать и уйти, оставив Катару наедине с её безумием. Она лишь смотрела в эти глаза, огромные, мокрые, полные такой пугающей, всепоглощающей преданности, и чувствовала, как внутри неё что-то переворачивается. Что-то, чему она не хотела давать имени. Что-то, что было сильнее её воли, сильнее её страха, сильнее её привычки всё контролировать. Потому что, может быть, в этой нездоровой, пугающей привязанности и было их единственное спасение. Может быть, только так, на грани сумасшествия, они могли выжить. Может быть, это и есть то, что называют любовью, когда ничего другого уже не осталось. Азула не задавала вопросов. Не нужно было слов, не нужно было объяснений, только этот поцелуй, только губы Катары, которые держали её здесь, не давая провалиться в темноту. Она чувствовала, как тепло чужого рта смешивается с её собственным дыханием, как рука Катары всё ещё гладит её лицо, как свечение на животе пульсирует в такт их сердцам. И внутри неё, где-то глубоко, под слоями боли, усталости и отравленной крови, начала разгораться искра. Она не отрывалась от губ Катары, когда выпустила пламя. Оно было маленьким, не та испепеляющая стена огня, которой она сожгла калупалика в первый раз, не разряды молний, разрывающие воздух. Просто крошечный, дрожащий язычок синего света, который выскользнул из её пальцев и упал вниз, туда, где воздух был густым от газа, где стены были покрыты слизью, где ждали десятки голодных тварей. Азула даже не проследила за его падением. Ей было глубоко плевать на то, что произойдет через секунду, когда синий свет коснется невидимого топлива. Весь её мир, всё её внимание и остатки сил были сосредоточены на одном: на вкусе губ Катары и на той невыносимой, прекрасной тяжести чужого тела, которое отказывалось её отпускать. Если им суждено было сгореть, она хотела, чтобы это произошло именно так, в этом последнем, безумном акте присвоения. Воздух вокруг них сжался, а потом разорвался с такой силой, что у Катары заложило уши, а перед глазами на мгновение потемнело. Ударная волна прошла сквозь них, сбивая дыхание, вырывая воздух из лёгких, и Азула почувствовала, как тело Катары прижимается к ней крепче, не от страха, а от инстинкта защитить то, что уже почти потеряла. Калупалики взвизгнули все разом, десятки голосов, слившихся в один протяжный, заунывный вопль, который перекрыл даже грохот взрыва. Те, что были ближе, отлетели к стенам, их бледные, чешуйчатые тела вспыхнули, как факелы, и в синем, мертвенном свете города загорелись оранжевые, живые огни. Те, что дальше, заметались, натыкаясь друг на друга, их жужжание превратилось в панический, хаотичный писк. Огонь пожирал слизь, пожирал странные отростки, пожирал воздух, и запах гари смешался с запахом газа, создавая такую вонь, что кружилась голова. Вся пещера дрогнула. Камень под ногами заходил ходулями, и сверху посыпалась мелкая крошка, смешанная с клубами чёрной, едкой пыли. Где-то вдалеке, за пределами города, послышался глухой, протяжный гул, будто сама гора стонала, не выдерживая того, что творилось в её недрах. Стены пошли трещинами, и из них зашипел газ, смешиваясь с гарью, создавая новые, маленькие взрывы, которые разбрасывали вокруг искры и обломки. Катара отстранилась в последний момент. Её губы оторвались от Азулы, и принцесса почувствовала, как холод заполняет пустоту, которую только что согревало чужое дыхание. Но Катара не отпустила её, её руки всё ещё держали Азулу, а глаза, расширенные, блестящие, смотрели куда-то в сторону, оценивая масштаб разрушения. И в следующее мгновение она вскинула руки, создавая вокруг них щит. Вода пришла откуда-то сверху, может быть, из тех подземных источников, которые питали оазис, может быть, из воздуха, насыщенного влагой, и обвила их, как кокон. Толстый, пульсирующий слой прозрачной, голубоватой жидкости встал между ними и огнём, между ними и взрывами, между ними и смертью, которая кружила вокруг, ища любую щель. Катара чувствовала, как каждый удар взрывной волны отдаётся в воде, как она напрягается, но не поддаётся, как её магия держит их в этом хрупком, дрожащем пузыре, который мог лопнуть в любую секунду. Они схватились друг за друга. Катара вцепилась в плечи Азулы, пальцы впились в ткань куртки, и Азула почувствовала, как дрожат её руки от напряжения, от страха, от того, что она вкладывала в этот щит все свои силы, каждую каплю магии, каждую частицу себя. Азула в ответ обхватила её за талию, бережно, почти невесомо, как держат то, что дороже жизни. Их лбы соприкоснулись, дыхание смешалось, и они сидели так, в центре этого апокалипсиса, не зная, увидят ли ещё когда-нибудь свет. Взрывы гремели один за другим, и Катаре казалось, что это никогда не кончится. Свет проникал сквозь водяной щит, окрашивая всё вокруг в мутные, оранжево-синие тона, и тени плясали на стенах, как призраки. Она чувствовала, как вода вокруг них нагревается, как воздух внутри становится спёртым, тяжёлым, как с каждым новым взрывом её магия слабеет, и ещё немного, и она не удержит. А потом в какой-то момент они обе перестали бороться. Они просто замерли в этом коконе из воды. И в этом замирании было что-то страшное, что-то окончательное. Будто они обе решили, что хватит. Будто устали жить, не физически, а той внутренней, судорожной жизнью, которая требовала от них быть врагами, быть сильными, быть правыми. Будто этот взрыв, который они устроили, был не просто попыткой убить калупаликов, а чем-то большим. Попыткой убить себя. Всё, что было раньше. Всё, что делало их теми, кем они были. Это был акт самоубийства. Не героический, не красивый, просто отчаянный, грязный, последний. Потому что иногда единственный способ выжить — это согласиться умереть. Отпустить всё, что держало тебя на плаву, и позволить тьме забрать тебя, если она захочет. И если останется что-то после, то хорошо. Если нет, то тоже хорошо. Потому что по-другому уже нельзя. Потому что так больно, что дышать невозможно. Потому что единственный человек, который понимает твою боль, это тот, кто её и причинил. Земля под ними разверзлась окончательно. Взрывная волна, которую они сами создали, ударила снизу, выбивая каменный пол, на котором они сидели. Вода вокруг них забурлила, закипела, и Катара почувствовала, как её щит начинает трещать, как воздух внутри становится обжигающе горячим. Она не видела ничего, только вспышки света, которые пронзали темноту, и тени, которые метались, как в агонии. Их подбросило вверх. Или вниз? Катара перестала различать направления. Всё смешалось, небо и земля, огонь и вода, жизнь и смерть. Её тело ударилось о что-то твёрдое и она почувствовала, как пальцы Азулы соскальзывают с её талии. Она рванулась назад, вцепилась в рукав куртки и не отпустила. Не смогла. Свет стал невыносимо ярким, не синим, не оранжевым, а белым, ослепляющим, как удар молнии. А потом их выбросило наружу. Катара не поняла, как это произошло. Просто в какой-то момент воздух вокруг стал холодным, не тем, спёртым и тяжёлым, что был в пещере, а настоящим, морозным, обжигающим лёгкие. Вместо камня под спиной оказался снег, мягкий, рыхлый, скрипящий под тяжестью тела. Вместо синего, мертвенного света, серое, пасмурное небо, которое кружилось над головой, медленно, убаюкивающе. Она лежала на снегу, раскинув руки, и не могла пошевелиться. Каждое движение отдавалось болью, в вывихнутой руке, в рёбрах, в груди, где всё ещё пульсировала чужая боль, которую она вобрала в себя. Рядом, в нескольких сантиметрах, лежала Азула. Её глаза были закрыты, лицо бледное, почти прозрачное, и Катара не видела, дышит ли она. Снег медленно засыпал их, белыми хлопьями ложась на одежду, на волосы, на закрытые веки. Они спаслись. Выбрались из этой каменной утробы, из этого города смерти, из огня и газа, которые должны были поглотить их. Но были ли они живы? Катара не знала. Она попыталась позвать Азулу, но голос не пришёл, только хриплый, беззвучный выдох, который растворился в снежной тишине. Она попыталась пошевелить рукой, чтобы коснуться её, проверить, тёплая ли кожа, бьётся ли пульс, но пальцы не слушались. Они лежали рядом, на краю чёрной, дымящейся расщелины, из которой ещё вырывались языки пламени и клубы едкого дыма, и снег падал на них, медленно, неумолимо, засыпая их белым, чистым саваном. Мир вокруг был тихим. Ни криков птиц, ни воя ветра, ни даже треска огня — только эта неестественная, мёртвая тишина, которая бывает после катастрофы. И в этой тишине Катара не слышала ни своего дыхания, ни чужого. Только сердце, но было ли это её сердце или просто воспоминание о том, как оно билось когда-то? Катара закрыла глаза и провалилась вникуда. Наверное, всё же воспоминание.