Below zero

Азула открыла глаза, и первое, что она почувствовала, это далёкий гул взрывов, всё ещё стоявший в ушах, будто где-то за стальными стенами продолжали рушиться скалы, а воздух содрогался от невидимой ударной волны. Живот ныл фантомной болью, хотя раны, казалось, уже затянулись, а на губах всё ещё жило чужое дыхание, тёплое и солоноватое, чужие руки, сжимавшие плечи, и те невесомые поцелуи, которыми её осыпали, пока она проваливалась в темноту. Воспоминания навалились разом, липкие и жаркие, пугающие и желанные одновременно, и Азула не знала, хочет ли она от них избавиться или удержать навсегда. Голова кружилась, и когда она рывком попыталась сесть, то поняла, что лежит не в снегу, не на ледяных камнях, где они с Катарой застыли в последнем объятии, не зная, выживут ли. Под спиной оказалась узкая койка с жёстким матрасом, обтянутым грубой серой тканью, пахнущей машинным маслом и почему-то медью. Над головой висел низкий потолок из рифлёных стальных листов, скреплённых частыми заклёпками, которые тускло поблёскивали в неверном свете масляной лампы, подвешенной к потолку на коротком крюке. Стены каюты были голыми и холодными, из гофрированного металла, и сквозь них просачивалась вибрация двигателей, глухая и монотонная, та самая, что бывает только на железных дирижаблях Нации Огня, где каждый шов пропах нагретой проводкой. Азула приподнялась на локтях, чувствуя, как слабость разливается по мышцам, и увидела спину девушки, сидевшей на краю койки. Длинные тёмные волосы падали на плечи, и этот силуэт, чуть сгорбленный и такой знакомый, заставил сердце принцессы пропустить удар, а потом забиться где-то в горле, часто и глухо, будто она бежала без остановки много миль. — Катара? — сорвалось с её губ, и голос прозвучал сорванно, как у человека, который не пил несколько дней. Девушка повернулась, и Азула увидела не голубые глаза, не ледяное спокойствие и не ту странную, пугающую нежность, которую запомнила навсегда. Она увидела Тай Ли, её огромные серые глаза, полные тревоги, её губы, сжатые в тонкую линию, её руки, которые тут же потянулись к принцессе, чтобы поправить подушку, коснуться лба, проверить, нет ли жара. Этот жест был таким привычным, таким заботливым, что принцессу едва не затошнило. — Что ты сказала, Азула? — голос Тай Ли прозвучал тихо и осторожно, с той бережностью, с которой подходят к раненому зверю, боясь спугнуть его резким движением. Азула не ответила. Она откинулась обратно на подушку, уставившись в стальной потолок, где плясали дрожащие тени от лампы, и попыталась собрать мысли, разбегающиеся, как испуганные мыши. Неужели всё это было сном? Ледяная пустошь, калупалики с их жужжанием и чавканьем, взрыв, который вышвырнул их наружу, снег, её руки на чужой талии, чужие губы, шепчущие «взорви тут всё» прямо в её рот? Она осторожно, боясь себе признаться, зачем это делает, пошевелила ногой. Сломанная нога отозвалась ноющей, тягучей болью, которая поднялась от лодыжки к колену, напоминая о себе. Значит, не сон. Значит, всё было. И та девушка не галлюцинация, не бред умирающего сознания, а живая, настоящая, такая же израненная и такая же невозможная. Только её сейчас нет рядом. Уголки губ Азулы дрогнули в кривой, горькой усмешке. Вместо той, кто причесывала её волосы, вместо той, кто исцеляла отравленную кровь и шептала «я здесь» прямо в губы, рядом сидела Тай Ли. Преданная, любящая, привычная Тай Ли, которая смотрела на неё с таким беспокойством, что у Азулы на мгновение защипало в глазах. — Как ты? — спросила она, и в этом коротком вопросе было столько всего: и страх, и облегчение, и та глубокая, болезненная преданность, которая всегда пугала принцессу, потому что она не умела на неё отвечать, не умела принимать чужую безусловную любовь. — Жива, как видишь. — ответила Азула, и голос её прозвучал ровно, холодно, с той привычной колючей сталью, которая служила ей броней с самого детства. Она даже не взглянула на подругу, только смотрела в потолок, следя за тем, как тени от лампы ползут по заклёпкам, и чувствовала, как тепло чужой руки проникает сквозь тонкую ткань одеяла. — Этого достаточно. Тай Ли вздрогнула, но промолчала, только пальцы её чуть сжались на одеяле. Она знала этот тон, знала, что за ним прячется боль и уязвимость, которую Азула никогда не покажет добровольно. — Где... — Азула запнулась, и в этом коротком заикании, таком не свойственном ей, вдруг проступило что-то почти детское, растерянное, будто она впервые не знала, как назвать то, что хочет спросить. Она не хотела произносить это имя. Оно застревало в горле, казалось слишком тяжёлым, слишком интимным, чтобы бросать его на ветер в этой холодной железной каюте. — Где эта девчонка? Тай Ли посмотрела на неё долгим, изучающим взглядом, и в её серых глазах мелькнула тень понимания, горькая и невесёлая, как осенний дождь. — Катара? — переспросила Тай Ли, и в её тоне не было удивления, только тихая, обречённая констатация, будто она знала ответ ещё до того, как Азула открыла рот. — Её увезли. Сокка и Тоф забрали её. Вы обе были без сознания. Азула закрыла глаза. В темноте за веками снова всплыло лицо, мокрые волосы, исцеляющие руки, губы, и она усмехнулась, уже не горько, а почти нежно, так, как усмехаются воспоминаниям, которые никогда не отпустят. «Ты жива, — подумала она, обращаясь к той, кто была сейчас за сотни миль отсюда. — И я жива. Наверное, это всё, что имеет значение.» Тай Ли не задавала больше вопросов. Она только прижалась щекой к плечу Азулы, обняла её, осторожно и боязливо, и замерла. Её дыхание, тёплое и ровное, касалось шеи принцессы, и Азула чувствовала, как медленно, очень медленно напряжение покидает её тело, не потому, что она хотела этого или это дарило облегчение, а просто потому, что сил на сопротивление больше не осталось. Дирижабль покачивался на невидимых воздушных волнах, и эта мерная качка, смешанная с гулом, уносила её всё дальше от снегов, от пещеры, от той, кто осталась где-то там, за горизонтом, в другом железном чреве, летящем в противоположную сторону. Азула лежала, глядя в потолок, и не знала, плакать ей или смеяться. И не делала ни того, ни другого. Только слушала, как гудят моторы, как бьётся её собственное сердце, и как где-то глубоко внутри, под слоями боли, обиды и этого нового, незнакомого чувства, медленно угасает последняя надежда на то, что они ещё когда-нибудь увидятся. Тай Ли подняла взгляд на принцессу, и в этом долгом, изучающем молчании читалось столько попытки разгадать чужую тайну, сколько та не видела в ней никогда раньше. Её глаза скользили по лицу медленно, с той тщательностью, с какой искусный реставратор изучает древнюю фреску, пытаясь разглядеть под поздними наслоениями первоначальный замысел. Новый шрам на щеке, тонкая розовая полоска, которая тянулась от скулы к углу губ, заставляла Тай Ли задерживаться на ней взглядом, словно она представляла, какая боль скрывается за этой белой линией. Рассечённая бровь, уже заживающая, но всё ещё хранящая след от удара, и ссадина на нижней губе, крошечная, почти не заметная. И взгляд, самый главный, самый пугающий, стал другим. В нём не было привычного ледяного блеска, которым она всегда сверкала, как отполированным клинком, а появилась какая-то странная, непривычная глубина, будто внутри неё что-то сдвинулось, треснуло и срослось заново, но уже неправильно. Тай Ли протянула руку и кончиками пальцев коснулась щеки принцессы. Это прикосновение было таким осторожным, почти благоговейным, будто она боялась, что та рассыплется от любого неловкого движения, как песочный замок под напором волны. И Азула не оттолкнула. Она не отстранилась, не скривилась, не бросила привычную колкую фразу, просто замерла, позволяя этим пальцам скользить по шраму, по скуле, по краю губ, и приняла эту нежность так, как принимают неизбежное, без радости, но и без сопротивления. — Ты приехала за мной одна? — спросила принцесса, и голос её прозвучал почти разочарованно. Тай Ли отрицательно качнула головой, и её длинные тёмные волосы, пахнущие дорогими благовониями, скользнули по плечам, коснулись руки Азулы, лежавшей поверх одеяла. — Мэй тоже здесь, — ответила она, и в её голосе, тихом и мягком, прозвучала та осторожность, с которой говорят о ранах, стараясь не задеть. — Зуко хотел поехать, но ему не позволили. Все думали, что ты... Она не договорила, но глаза её уже наполнились влагой, и в серых радужках, обычно таких ясных и безмятежных, заплескалась боль, готовая выплеснуться наружу в любую секунду. То слово, которое она не произнесла, повисло в воздухе, тяжёлое и неотвратимое, как приговор. — Не продолжай. — оборвала её Азула, и в голосе её, несмотря на слабость, вдруг прорезалась жёсткая нота. Не продолжай, потому что это слово было ложью. Не продолжай, потому что она не хотела знать, как легко все списали её со счетов. Не продолжай, потому что правда, даже самая горькая, была не нужна сейчас, когда внутри всё ещё горело от тех поцелуев и того тепла, которое подарила ей та, кто не боялась умереть вместе с ней в ледяной пустоши. Тишина снова упала между ними, плотная и вязкая, как та самая чёрная жижа, что сочилась из ран принцессы в пещере, пока Катара исцеляла её. Азула медленно подняла руку и положила ладонь на живот туда, где ещё недавно зияли глубокие рваные раны, оставленные когтями калупалика. Пальцы нащупали ровную, гладкую кожу, и она почувствовала, как где-то глубоко внутри, под этим зажившим местом, всё ещё теплится чужое прикосновение. Маг воды действительно исцелила её, не просто зашила раны, не просто остановила кровь, она вытянула из неё чёрную отраву, вобрала в себя боль, рисковала собственной жизнью, чтобы подарить Азуле ещё один день. Спасла ту, кого должна была ненавидеть всем сердцем. Внезапно мысли о Зуко и Мэй зашевелились где-то на задворках сознания, неожиданные и почти неуместные сейчас, когда всё тело ещё помнило чужие руки и губы. Брат хотел поехать, значит, он всё же не бросил её, несмотря на все их ссоры и его вечные метания между долгом и чувствами. Он остался в столице, потому что ему не позволили, потому что отец, наверное, запретил, и теперь Зуко, наверное, мучается там один, не зная, жива ли она. Принцесса вдруг представила его лицо, растерянное и злое, и её губы тронула едва заметная, горькая усмешка. Этот вечно колеблющийся, неуверенный в себе принц, который всё же решился отправить Мэй и Тай Ли на её поиски, даже когда сам не мог двинуться с места, оставался единственным, кто понимал, каково это, расти в тени Озая, постоянно доказывая свою ценность. Она никогда не призналась бы ему в этом, никогда не сказала бы вслух, но где-то глубоко внутри она знала: он единственный из семьи, кто не предал. А Мэй была здесь, на дирижабле, и эта мысль почему-то не вызвала привычного раздражения. Подруга с вечно скучающим лицом и метательными ножами, которые она умела пускать с закрытыми глазами. Та, кто никогда не лезла в душу, не задавала лишних вопросов, не требовала ответов, но всегда оказывалась рядом, когда это было нужно. Азула не знала, что чувствовала к ней, да и не хотела разбираться в этом клубке привычки, уважения и той странной привязанности, которая возникала между людьми, пережившими войну и детство вместе. Может быть, именно поэтому она позволила себе расслабиться в присутствии Тай Ли, потому что знала, что где-то там, в другой каюте, сидит Мэй, готовая в любой момент прийти на помощь, не задавая глупых вопросов. Она не будет смотреть на неё с жалостью, не будет плакать, не будет спрашивать, что случилось. Она просто скажет что-нибудь вроде «жива и ладно» и отвернётся к иллюминатору, и это будет самым правильным, что может быть сейчас. — Что произошло там? — голос Тай Ли дрогнул, но она заставила себя спросить, потому что молчать было уже невыносимо, потому что эта новая, незнакомая тишина между ними пугала больше, чем любые откровения. — Ты... Вы вместе выживали? Азула вздрогнула, будто от удара, и в её сознании в один миг пронеслось всё: руки Катары, сжимающие её талию, тепло её тела в ледяном убежище, когда они прижимались друг к другу, чтобы не замёрзнуть, её губы, её глаза, полные той пугающей, почти безумной привязанности, которая заставляла сердце биться быстрее, и её запах, мокрой шерсти, крови, трав и чего-то ещё, неуловимого, что было только её, Катары, и что теперь навсегда въелось в память принцессы. Она не смогла ответить. Слова застревали в горле, потому что как объяснить то, что не укладывается ни в какие слова? Как рассказать Тай Ли, что они не просто выживали, а превратились в единое целое, дышали одним воздухом, делили последний кусок мяса и согревали друг друга телами, когда вокруг бушевала пурга? Как признать, что между ней и магом воды возникло что-то, чему нет имени, но что изменило всё, её взгляд, её голос, её представление о мире и о себе самой? Принцесса лишь коротко, резко кивнула, и в этом кивке было столько всего, что Тай Ли, привыкшая читать между строк, не стала задавать больше вопросов. Она только крепче прижалась к плечу Азулы, чувствуя, как напряжены её мышцы, как быстро бьётся сердце, и понимая, что некоторые тайны лучше не трогать, потому что, приподняв край покрывала, можно увидеть такую бездну, в которую страшно заглядывать. Дверь каюты скрипнула, и в проёме показалась Мэй. Свет масляной лампы упал на её бледное, безупречное лицо, высветив тени под глазами, которые она не пыталась скрыть, и лёгкую складку между бровей, разгладившуюся лишь на мгновение, когда она увидела, что Азула уже не лежит без сознания, укрытая по самый подбородок серым одеялом, а смотрит в потолок с тем странным, отстранённым выражением, которого та раньше не замечала. Глаза принцессы были открыты, но взгляд их казался обращённым куда-то внутрь, в мир, куда никто не смел вторгаться. — Ты пришла в себя. — произнесла Мэй скорее как констатацию факта, чем как приветствие, и тут же шагнула ближе, её шаги были бесшумными на железном полу, но Азула всё равно вздрогнула, услышав приближение. Мэй протянула руку и тронула ладонью лоб принцессы, жест был быстрым, почти деловитым, но в нём чувствовалась та осторожная забота, которую Мэй редко позволяла себе проявлять открыто. Азула поморщилась от этого прикосновения, не потому, что оно было болезненным или неприятным, а потому, что оно было слишком нежным, слишком заботливым, слишком напоминающим о том, чего у неё никогда не было. Но она не отстранилась, только чуть отвела взгляд в сторону, туда, где за иллюминатором угадывалось серое, пасмурное небо. Мэй, заметив эту гримасу, лишь позволила себе усмехнуться про себя, уголки её губ дрогнули, но она не подала виду, быстро убрав руку и спрятав её в карман тёмного дорожного плаща. — Да, едем на мою свадьбу, полагаю. — фыркнула принцесса, и в её голосе прорезалась знакомая ядовитая нотка, но она всё ещё звучала как-то отстранённо, будто Азула говорила не с ними, а сама с собой, лениво перебирая никому не нужные мысли. Она вспомнила помолвку с лордом Хоэном, ту мерзкую сделку, которой отец хотел её связать, и теперь, после всего, что случилось в снегах, эта мысль казалась ей одновременно абсурдной и почему-то почти смешной, но она не улыбнулась, только прикрыла глаза на секунду, словно устала даже от этого воспоминания. Мэй позволила себе прыснуть, коротко, сдержанно, звук вырвался из неё почти против воли, и она тут же прикрыла рот ладонью, словно испугавшись собственной несдержанности. — Ты уже шутишь. — сказала она, и в её тоне прозвучало не то удивление, не то одобрение, смешанное с облегчением. Тай Ли, которая сидела на краю койки, положив руку на одеяло, но не касаясь принцессы, нахмурилась. Её брови сошлись к переносице, и в серых глазах вспыхнуло недовольство, почти гнев, но направленный не на подруг, а на ту ситуацию, которая заставила Азулу вообще вспоминать об этом человеке. — Это вообще не смешно, — пробормотала она, и её голос, обычно звонкий и живой, прозвучал сдавленно. — Это отвратительно, ужасно, просто возмутительно, что он вообще посмел... Она продолжала бурчать, но уже тише, почти неразборчиво, складывая руки на коленях и глядя куда-то в сторону, на стальную стену каюты, где отражался тусклый свет лампы. Её пальцы нервно теребили край рукава, но она держалась прямо. Мэй, стоявшая чуть поодаль, прислонившись плечом к косяку двери, смотрела на Тай Ли с лёгкой, едва заметной улыбкой, а её взгляд, когда она перевела его на Азулу, стал внимательным, изучающим. Принцесса лежала неподвижно, её лицо, побитое и худое, было обращено к потолку, и она, казалось, не замечала ни подруг, ни их разговора, погружённая в свои мысли. Её руки лежали поверх одеяла, расслабленные, почти безжизненные, и только пальцы иногда чуть вздрагивали, выдавая, что она не спит, а просто находится где-то далеко, там, куда ни Мэй, ни Тай Ли не могли достучаться. — Правда грустно, — прохрипела неожиданно принцесса, и её голос вдруг приобрёл какую-то странную, почти задумчивую интонацию, будто она размышляла вслух о чём-то, что не имело отношения ни к свадьбе, ни к лорду Хоэну, ни к ним. — Мне кажется нравятся девушки. Она произнесла это так буднично, так спокойно, словно сообщала, что на завтрак хочет чай, а не кофе. Ни тени смущения, ни вызова, ни даже той привычной насмешки, которой она обычно приправляла подобные заявления. Просто факт, высказанный в пустоту, ни к кому не обращённый. Тай Ли замерла. Её руки перестали теребить рукав, и она уставилась на Азулу широко распахнутыми глазами, в которых плескалось такое изумление, что она, казалось, забыла, как дышать. Щёки её залились густым, багровым румянцем, который поднимался от шеи к вискам, и она нервно облизнула губы, не зная, куда деть взгляд. Она не отшатнулась, не отвернулась, но всё её тело напряглось, будто она готовилась к удару или к бегству, и пальцы вцепились в одеяло с такой силой, что костяшки побелели. Мэй тоже потеряла дар речи. Её брови взлетели вверх, рот приоткрылся, и она смотрела на принцессу так, будто та только что сообщила, что на самом деле она дух огня, а не человек. Тишина в каюте стала почти осязаемой, нарушаемая только гулом двигателей и далёким свистом ветра за бортом. А потом Мэй сощурилась, и в её глазах, холодных и цепких, мелькнуло то самое выражение, которое Азула знала с детства, выражение человека, который раскусил шутку, даже если она была спрятана за семью замками. — Это ты поняла, пока в снегу поломанная валялась? — спросила Мэй, и в её голосе, несмотря на всю его сухость, прозвучала та едва уловимая нотка тепла. Азула не ответила. Она только чуть повернула голову, и её взгляд скользнул по лицу Мэй, задержался на мгновение на её сощуренных глазах, а потом снова ушёл в потолок, в темноту за лампой, в ту бездну, где не было места ни шуткам, ни вопросам, ни даже той странной, новой правде, которую она только что обронила, как случайно выпавшую монету. — Нет, я давно это поняла. — ответила она, будто говоря сама с собой. Тай Ли обеспокоенно глянула на Мэй, и в её серых глазах, широко распахнутых и влажных, мелькнуло что-то похожее на страх. Она чуть кивнула в сторону двери, и Мэй, поняв без слов, шагнула следом. Они вышли в узкий железный коридор, где воздух был холоднее, а гул двигателей звучал громче, заглушая шёпот. Тай Ли прикрыла за собой дверь, оставив тонкую полоску света, и прислонилась спиной к стене, чувствуя, как рифлёный металл давит на лопатки. — Она явно не в себе, — прошептала девушка, и её голос дрожал, выдавая тревогу. — Она ведёт себя... Не так, это пугает меня. Мэй нахмурилась, скрестив руки на груди, и её лицо в полумраке коридора казалось вырезанным из старой кости, бледное, неподвижное, лишь тени от ламп, висевших под потолком, ползали по её щекам. — Это просто шок, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал увереннее, чем она себя чувствовала. — Она придёт в себя, не переживай. В конце концов, она только что выбралась с того света. Дай ей время. Тай Ли бросила взгляд в щель между дверью и косяком, туда, где за тонкой полоской света угадывалась койка и неподвижная фигура принцессы. Азула продолжала лежать, уставившись в потолок. Она не двигалась, не моргала, только грудь её чуть вздымалась под одеялом, доказывая, что она жива. Девушка поёжилась, хотя в коридоре было не холодно, и отступила от двери, прижимаясь плечом к подруге. Мэй не отстранилась, только вздохнула, и этот вздох, долгий и усталый, потерялся в бесконечных коридорах. На удивление, она оказалась права. Уже на следующее утро, когда серый свет едва пробивался сквозь запотевший иллюминатор, Азула была более чем в себе, настолько, что это даже показалось подругам подозрительным. Она сидела на койке, поджав под себя ноги, и её поза была такой же прямой, как в тронном зале, будто жёсткий матрас и складное одеяло не имели значения. Чёрная водолазка, отыскавшаяся среди вещей, привезённых поисковм дирижаблем, облегала её тело, и под тканью угадывались контуры плеч, всё ещё напряжённых, но уже не той болезненной судорогой, что была вчера. Волосы, тщательно расчёсанные и собранные в высокий, туго закрученный пучок на затылке, не шевелились, закреплённые невидимыми шпильками, и ни одна прядь не выбивалась из этой строгой причёски, будто она не провела последние дни в снегах и пещерах, а только что вышла из дворцовых покоев после долгого отдыха. В одной руке она держала фаянсовую кружку, нагретую до такой степени, что пар поднимался над её краем, оседая на пальцах мелкими каплями. Кофе был крепким, горьким, и Азула пила его маленькими глотками, чувствуя, как тепло разливается по горлу. В другой руке потрёпанная книга в мягкой обложке, которую она листала с отсутствующим видом, пробегая глазами по строчкам, но не вникая в смысл. Её нога, всё ещё закованная в грубые доски самодельной шины, покоилась на подушке, подложенной под колено, и каждый раз, когда Азула случайно шевелила ею, тупая, ноющая боль напоминала о себе, отдаваясь в позвоночнике. Она терпела эту боль, как терпела всё, молча и с той холодной отстранённостью, которая въелась в её характер с детства. Тай Ли, вошедшая с подносом, заставленным тарелками, на мгновение замерла у порога. Её взгляд скользнул по принцессе, по её прямой спине, по идеально закрученному пучку, по спокойному, почти равнодушному лицу, и в груди кольнуло тревогой. Азула выглядела почти нормальной, почти той самой надменной, собранной принцессой, которую они знали годами. Но что-то было не так, какая-то неуловимая деталь ускользала от взгляда. Может быть, слишком прямая спина или чересчур спокойное выражение лица, будто она не пережила смертельную опасность, а всего лишь вернулась с утомительной, но незначительной прогулки. А может быть, её глаза, в них не было привычного хищного блеска, только какая-то странная пустота. Азула подняла взгляд от книги, и уголки её губ дрогнули в едва заметной, почти неуловимой усмешке. Эта усмешка была такой же отстранённой, как и всё её существо, будто она улыбалась не Тай Ли, а вновь каким-то своим мыслям. — Какая забота. — произнесла она, и в её голосе, хрипловатом после долгого молчания, прозвучала привычная язвительная нотка, но она была приглушённой, почти невесомой. Тай Ли, привыкшая к таким выпадам, лишь слегка покачала головой и поставила поднос на маленький откидной столик, привинченный к стене. Тарелки звякнули, задев друг друга, и этот звук нарушил тишину, которая давила на уши после бесконечного гула двигателей. — И тебе доброе утро. — ответила она, и её голос прозвучал почти ласково, вопреки напряжению, что было между ними. Азула послушно отложила книгу и взяла палочки. Ела она медленно, с той врождённой грацией и достоинством, которые въелись в неё с детства, будто всё это время, проведённое в ледяной пустоши, не отучило её от привычек дворцовой жизни. Она не набрасывалась на еду, не жевала жадно, не хватала куски, как это делают люди, долго голодавшие. Она ела спокойно, размеренно, отщипывая маленькие кусочки риса и мяса, тщательно пережёвывая, и её движения были такими точными, будто она участвовала в чайной церемонии, а не завтракала в тесной каюте железного дирижабля. Тай Ли, наблюдавшая за ней, чувствовала, как внутри неё нарастает щемящее беспокойство. Азула не была голодна, это было видно по тому, как равнодушно она подносила палочки ко рту, как безразлично жевала, как её взгляд, устремлённый куда-то в сторону иллюминатора, не выражал ни удовольствия, ни насыщения. Она ела механически, потому что надо, потому что тело требовало топлива, а душа оставалась где-то далеко, там, где снег смешивался с пеплом, а холод проникал в самые кости. Тай Ли молча села рядом на край койки, сложив руки на коленях. Ей ужасно хотелось спросить, что же случилось на самом деле там, на севере, в той проклятой пещере, рядом с которой они нашли Азулу без сознания. Но она не знала, как начать, с каких слов, с какого вопроса, чтобы не спугнуть эту хрупкую, едва восстановившуюся нормальность. Тишина затягивалась, становясь всё более неловкой. Они всегда были открыты друг с другом, насколько это вообще возможно с Азулой, но сейчас между ними будто выросла невидимая стена. Принцесса первая прервала молчание. Она отставила пустую тарелку, промокнула губы салфеткой и, не поднимая глаз, спросила: — Столица не выходила на связь? Её голос был ровным и спокойным. Но Тай Ли, знавшая её слишком хорошо, услышала в этой ровности напряжение, ту самую тугую струну, которая могла лопнуть в любую секунду. — Нет, — ответила она, отрицательно качнув головой. — Тишина. Слово повисло в воздухе, тяжёлое и неотвратимое, как камень, брошенный в воду. Тишина. Означала ли она, что во дворце всё спокойно? Или что там случилось что-то, о чем они не хотят говорить по открытым каналам? Азула не стала уточнять, только чуть сжала пальцы, лежавшие поверх одеяла, и этот жест, почти незаметный, не укрылся от подруги. Они снова замолчали. Тай Ли принялась рассеянно рассматривать каюту, скользя взглядом по стальным стенам, по медным заклёпкам, которые поблёскивали в тусклом свете лампы, по занавеске на иллюминаторе, которая чуть колыхалась от вибрации двигателей. Ей нужно было заговорить о чём-то нейтральном, о чём-то, что не касалось бы ни пропажи Азулы, ни лорда Хоэна, ни того, что произошло в снегах. — Что ты читаешь? — спросила она, кивнув на книгу, лежавшую на одеяле. Азула хмыкнула коротко, почти беззвучно, и Тай Ли показалось, что в этой звуке мелькнуло что-то похожее на горечь. Она провела пальцами по обложке, ощупывая шершавую поверхность, и пожала плечами. — Не знаю, — ответила она, и в её голосе прозвучала непривычная, почти детская растерянность. — Роман какой-то. Я застряла на первой строчке. Это было правдой. Она не могла читать. Каждый раз, когда её взгляд упирался в буквы, они расплывались, превращаясь в чёрные пятна, и вместо них перед глазами возникали другие картины: ледяные стены пещеры, чёрная жижа, стекающая по животу, чьи-то руки, исцеляющие раны, чьи-то губы, шепчущие ей успокаивающие слова. Мысли всё время носили её к той, кого она не могла выкинуть из головы. Она даже имя её боялась произносить, потому что оно жгло язык, как раскалённый уголь. Тай Ли набралась смелости. Она чувствовала, что если не спросит сейчас, то лопнет от напряжения, как перегретый паровой котёл. Её голос дрогнул, когда она произнесла: — О чём ты так много думаешь? Азула замерла. Её рука, державшая книгу, застыла в воздухе, и она медленно, очень медленно опустила её на одеяло. Потом так же медленно перевела взгляд на Тай Ли. В её золотистых глазах, спокойных и непроницаемых, не было ни гнева, ни раздражения. Её нога под одеялом чуть дёрнулась, и боль, острая и мгновенная, напомнила о себе, но Азула даже не поморщилась, только отвела взгляд, уставившись в иллюминатор, за которым клубилась безликая мгла. — О многом, — ответила она, и каждое слово её было выверено, нарочито медленно, как удары колокола. — О том, что я должна была умереть, но она спасла меня. Она снова намеренно не назвала имени, и это молчание было красноречивее любых слов. Тай Ли напряглась, её пальцы вцепились в край койки, и она подалась вперёд, будто готовясь к прыжку. Внутри неё закипало что-то, похожее на ревность, но она не позволяла себе даже осознать это чувство. — Спасла? — переспросила она, и в её голосе прозвучало недоверие, смешанное с обидой. — Разве она не шла убить тебя? Азула снова усмехнулась, на этот раз шире, и в этой усмешке было что-то такое, от чего у Тай Ли по спине пробежал холодок. Она подняла руку и медленно провела пальцами по своему животу, туда, где ещё недавно зияли глубокие раны, а теперь осталась только гладкая, чуть розоватая кожа. Это прикосновение было почти нежным, будто она гладила не себя, а память о чужой заботе. — Полагаю, — сказала принцесса, и голос её стал тише, почти шёпотом, — об этом мне тоже надо подумать. Она отвела взгляд, снова уставившись в иллюминатор, за которым серое небо сливалось с серым морем, и Тай Ли видела, что она просто смотрит в одну точку. Её нога под одеялом чуть дрожала, не от холода, а от напряжения, от того, что она заставляла себя сидеть прямо, когда всё внутри хотело сжаться в комок и исчезнуть. Тай Ли хотела что-то сказать, но не нашла слов. Только молча положила ладонь поверх руки Азулы, и та не отдернула её, не оттолкнула, а только чуть сжала пальцы в ответ, слабо, почти незаметно, но этого было достаточно. — Ты снова сбежала из цирка ради меня. — глухо произнесла Азула, не поднимая глаз на Тай Ли. Глубоко под рёбрами пульсировала тупая, изматывающая боль. Она не имела ничего общего со сломанной ногой, которую Азула так и не научилась беречь. Это было иное — эхо того холода и голубых глаз, смотревших на неё с пугающей смесью ненависти и вожделения. Она помнила, как ладони Катары сжимали её лицо, как дрожали пальцы, вытягивая из плоти чёрный яд. Шёпот «слушай меня» до сих пор отзывался в ней жаром, от которого перехватывало дыхание. Сидя в железной каюте над чашкой остывшего кофе с ненужной книгой в руках, Азула понимала: та девчонка застряла в её сознании зазубренной занозой. Каждое воспоминание было пыткой, которую невозможно прекратить. Тай Ли замерла на самом краю койки, её пальцы судорожно впивались в край одеяла, сминая грубую серую ткань. Азула ощущала это напряжение почти физически, кожей, но не решалась повернуться. Она боялась обмана зрения. Боялась, что вместо знакомых черт подруги перед ней снова возникнет лицо той, другой, с просоленными волосами, тенями под глазами и потрескавшимися губами, которые целовали её так, словно в этом акте заключалась вся их больная суть. — Бросила всё и прибежала за мной, — голос принцессы звучал сухо, как шелест старой бумаги. В нём не было ни капли тепла или благодарности, только холодная констатация факта. — Свой цирк, свои выступления, свою свободу. Всё, ради чего ты так отчаянно хотела сбежать из столицы. Азула наконец повернула голову. Её взгляд, всё ещё мутный и тяжёлый после пережитого бреда, скользнул по лицу Тай Ли. Та смотрела на неё широко раскрытыми, влажными глазами, полными такой искренней тревоги и желания помочь, что Азулу едва не захлестнула тошнота. И дело было не в Тай Ли. Просто эта преданность казалась ей «не той». Она до зуда под кожей хотела, чтобы так на неё смотрела Катара. Чтобы именно маг воды сидела рядом, сжимая её ладонь и прожигая этим своим больным взглядом с той самой одержимостью, от которой сердце пускалось вскачь, а рассудок плавился, как воск. — Разве ты не мечтала о побеге? — прохрипела Азула. В её голосе больше не было властного металла, лишь вязкая, вытягивающая жилы усталость. — От этой жизни. От меня. Тай Ли мелко вздрогнула, и принцесса ощутила, как под её ладонью натянулись чужие сухожилия. Азула не разжала пальцев, ей до боли был необходим этот тактильный якорь, любая искра живого тепла, способная вытеснить из памяти мертвенную стужу пещеры. В сознании всё еще пульсировало голубоватое марево: Катара, склонившаяся над ней в полумраке, её сияющие ладони, буквально вырывающие жизнь из когтей смерти, и та безумная жертвенность, с которой она спасала заклятого врага. Без мага воды внутри зияла рваная пустота. Это место саднило и ныло, требуя немедленного заполнения, хотя бы призрачным суррогатом. — Мне не хватало тебя, — выдохнула она. Фраза получилась блеклой, почти безжизненной, но в горле она отозвалась жаром раскаленного угля. Это была ложь — полуправда, горькая и необходимая. Всматриваясь в Тай Ли, Азула до рези в глазах пыталась проявить сквозь её облик иные черты: исцарапанную смуглую кожу и взгляд цвета океана, который видел её истинную суть и не ведал перед ней страха. — Твоих прикосновений... и твоих нелепых шуток. Её собственные слова казались ей фальшивыми, как дешёвая бижутерия, но она не могла остановиться. Ей требовалось выплеснуть эту разъедающую горечь, стыд и дикое, почти животное желание, которое выжигало её изнутри. Она жаждала присутствия мага воды. Жаждала до ломоты в челюстях и онемения в пальцах. В груди разрастался душный, раскаленный ком, который было невозможно ни вдохнуть, ни сглотнуть. Однако Катары не было. Вместо неё рядом сидела Тай Ли — воплощение верность, готовая покорно сгореть в её пламени. И Азула, чувствуя себя последней тварью, решила безжалостно этим воспользоваться. Она резко подалась вперёд, сминая оставшееся между ними пространство, и впилась в губы девушки. В этом жесте не было ни капли нежности или ласки, подобающей влюбленным. Это был жадный, неуклюжий и почти болезненный поцелуй. Её пальцы мертвой хваткой вцепились в талию девушки, притягивая ту вплотную. Сквозь тонкую ткань рубашки она чувствовала лихорадочное напряжение мышц и то, как быстро, испуганно и одновременно преданно колотится чужое сердце. Тай Ли не пыталась сопротивляться. Её руки сами привычно обвили шею принцессы, а губы отвечали мягко и податливо. Она безропотно принимала эту чужую боль и голод, который, как она не знала, но глубоко внутри чувствовала, не имел к ней никакого отношения. Азула же, утопая в этом поцелуе, крепко зажмурилась. В темноте за её веками Тай Ли исчезла. На её месте возникла Катара. Она представляла, как именно её ладони сжимают её плечи, как именно её губы шепчут «я здесь», и как именно её тело, пахнущее солью и бурей, прижимается к ней, чтобы согреть и удержать на краю мира. Пальцы Азулы скользнули под край рубашки, и пальцы коснулись голой, горячей кожи. Тай Ли вздрогнула, но не отстранилась, только выдохнула в губы девушки, и этот выдох, мягкий и влажный, обжёг её, как пощёчина. Она продолжала, ведомая той тёмной потребностью, которая не имела ничего общего с нежностью. Ей нужно было забыться. Нужно было перестать думать о Катаре, о её руках, о её губах, о том, как она смотрела на неё в последний момент, когда снег засыпал их, разделяя навсегда. Но чем больше она целовала Тай Ли, чем глубже её пальцы проникали под одежду, тем отчётливее перед глазами вставало другое лицо. Синие глаза, которые смотрели на неё с такой пугающей ненавистью, что у неё до сих пор перехватывало дыхание. И Азула чувствовала, как внутри неё что-то ломается, как стыд и желание смешиваются в один горький, липкий ком. Она не остановилась. Не могла. Потому что если она остановится, то рухнет, и никто не сможет её собрать. А Тай Ли, покорная и любящая, позволяла ей всё, принимала это. Её пальцы скользили по телу подруги, и она не могла остановиться, хотя каждая секунда этого прикосновения была ложью, которую она тщательно прятала от самой себя. Она трогала её и сравнивала, сама того не желая, не в силах отключить этот беспощадный внутренний голос, который нашёптывал, что всё здесь не так, всё чужое, всё неправильное, потому что вместо одной женщины под её ладонями была совершенно другая. Воспоминания о Катаре врывались в её сознание обрывками, нечёткими и болезненными, как осколки разбитого зеркала. Азула помнила, как её руки обхватывали чужую талию в ледяной пещере, чувствуя под пальцами слишком острые, выступающие позвонки, слишком тонкую кожу, натянутую на рёбрах, как пергамент. Катара была хрупкой там, где не ждёшь хрупкости, угловатой и почти бесплотной, и от неё веяло холодом, который Азула пыталась согреть своим телом, прижимаясь всё ближе. Сейчас же её ладони утопали в мягкости, в податливом тепле, которое не сопротивлялось, а льнуло, принимало, обволакивало. Кожа Тай Ли была гладкой, как шёлк, и пахла цветами, и этот запах, сладкий и приторный, раздражал, потому что в памяти, там, в снегах, пахло иначе, дымом, кровью и той странной, горьковатой свежестью, которая остаётся после удара молнии. Азула целовала её долго, почти не дыша, и её губы блуждали по шее, по ключицам, по плечам, оставляя на бледной коже влажные, тёплые следы. Ей казалось, что если она будет целовать достаточно долго, если её пальцы будут трогать достаточно настойчиво, то воспоминания отступят, сотрутся, исчезнут. Но чем больше она ласкала Тай Ли, тем острее чувствовала, что это не то, что тело под её руками слишком мягкое, слишком податливое, слишком тёплое, там, в её памяти, под пальцами была ледяная, почти мёртвая кожа, которую она отогревала дыханием, и каждое прикосновение было борьбой за жизнь, а не этим расслабленным, покорным удовольствием. Азула расстегнула пуговицы на рубашке Тай Ли, одну за другой, медленно, почти торжественно. Каждый тихий щелчок казался маленьким предательством, нарушением негласной границы. Ткань податливо разошлась, обнажая бледную грудь с розоватыми сосками. Азула на мгновение замерла, чувствуя, как что-то внутри неё переворачивается, но это было не желание. Это была тоска. Снова это беспощадное сравнение. Там, в пещере, обнажённое тело Катары было иным — воинственным, почти бесполым. Острые лопатки, выступающие ключицы, тонкие руки, в которых угадывалась скрытая сила, способная как сокрушать, так и нежно исцелять. Здесь же была просто красивая девушка, с округлыми бёдрами и мягкой, податливой грудью. И эта красота, столь далёкая от той, что вызывала лихорадочный трепет в её груди, не заставляла сердце биться быстрее. Рука Азулы скользнула ниже, по гладкому, податливому животу, к краю штанов, где ткань натягивалась на бедра. Тай Ли тихо задышала, издавая прерывистые, похожие на всхлипы звуки. Её пальцы впились в плечи принцессы, и Азула ощущала, как под её прикосновением молотит чужое сердце. Она не смотрела на лицо Тай Ли. Не могла. Боялась увидеть в глазах той то, чего сама не могла дать, того самого, что она искала в другом взгляде. Вместо этого её глаза был прикованы к собственным пальцам, которые медленно, уверенно двигались к самому сокровенному, туда, где ткань становилась тоньше, а кожа горячее. И в этом движении не было ничего общего с той отчаянной, почти безумной лаской, которую она готова была подарить Катаре. Когда её рука оказалась у Тай Ли между ног, та вдруг замерла. Всё её тело напряглось, как струна, и она перехватила запястье Азулы, сжимая его с неожиданной силой. Её глаза, влажные и блестящие, смотрели на принцессу с такой смесью надежды и страха, что у Азулы на мгновение перехватило дыхание. — Стой, — выдохнула Тай Ли, и голос её дрожал, срывался на шёпот. — Нет. Что это значит? Ты меня любишь? Азула замерла. Вопрос повис в воздухе, тяжёлый и липкий, как смола, и она не знала, что на него ответить. Она никогда не умела говорить о чувствах, не умела называть вещи своими именами, потому что в её мире слова были оружием, а не признанием. Любит ли она Тай Ли? Она не знала. Она знала только то, что Тай Ли всегда была рядом, что Тай Ли смотрела на неё с обожанием, как на божество, что Тай Ли терпела её капризы, её жестокость, её холодность. Но этого было мало. Этого никогда не было достаточно. Принцесса растерялась, и эта растерянность мгновенно переплавилась в злость, в молчаливое раздражение на себя, на Тай Ли, на этот глупый вопрос, который разрушал хрупкую иллюзию, которую она так старательно строила. Но на деле, когда она открыла рот, из него вырвался только выдох, усталый и смиренный. — Конечно, я тебя очень ценю. — сказала Азула, и голос её был лишен каких-либо ярких эмоций. Не люблю. Не хочу. А ценю. Но этого слова, похожего на подачку, оказалось достаточно. Услышав это скупое признание, Тай Ли окончательно сломалась. Её тело, еще мгновение назад дрожавшее от неопределенности, обмякло, превращаясь в податливый воск в руках принцессы. Она прильнула к Азуле с жадностью изголодавшегося зверя, осыпая её лицо лихорадочными, влажными поцелуями. Она шептала слова благодарности, захлебываясь собственным счастьем, возводя эту холодную ложь в ранг божественного откровения. Ей было плевать на правду, что острой бритвой лежала между ними, она добровольно ослепла, лишь бы этот миг не кончался. Азула плотно сомкнула веки, и мир железной каюты перестал существовать. Она позволила тьме забрать реальность, чтобы на её обломках воздвигнуть свой собственный, безумный алтарь. Её ладонь скользнула вниз, туда, где плоть была самой горячей и влажной. Пальцы уверенно и резко погрузились в шелковую теснину, находя ту самую точку, где пульсировала чужая жизнь. Тай Ли вскрикнула, выгибаясь дугой, её бедра задрожали в рваном, неритмичном танце, а пальцы мертвой хваткой впились в плечи Азулы. Но для принцессы этот крик трансформировался, проходя через призму её одержимости. Это был не голос Тай Ли. В её воображении под ней извивалась Катара. Та самая, дикая, угловатая девчонка с обожженными кожей и душой. Азула представляла, как её пальцы ласкают не нежный шелк, а соленую от морских брызг, разгоряченную плоть мага воды. Она чувствовала, как Катара в её мыслях теряет свой хваленый контроль, как её ярость плавится, превращаясь в чистое, первобытное вожделение. — Еще... — хриплый, надрывный шепот Катары заполнил сознание Азулы, заглушая реальные стоны Тай Ли. — Не смей останавливаться, Азула. Смотри на меня. Этот фантомный голос, требующий и властный, ударил в голову сильнее любого вина. Внутри принцессы наконец вспыхнуло настоящее пламя, не то контролируемое боевое искусство, а темный, липкий пожар внизу живота. Она двигала пальцами всё быстрее, всё жестче, почти грубо, наслаждаясь тем, как в её фантазии маг воды вымаливает каждое движение. Она представляла, как Катара кусает губы до крови, как её синие глаза затуманиваются от наслаждения, смешанного с ненавистью. Азула задыхалась. Каждое содрогание Тай Ли она приписывала ей. Каждое влажное прикосновение тоже ей. Собственное возбуждение достигло пика, превращаясь в болезненную пульсацию, потому что в этой темной комнате она наконец-то получила то, чего жаждала больше всего на свете: полную, безраздельную власть над душой и телом той, кто посмел её исцелить. Она целовала Тай Ли, но чувствовала вкус соли и бури, и в этом безумном замещении она была готова сгореть дотла. Азула ненавидела себя. Ненавидела за эту ложь, за эту слабость, за то, что не могла остановиться, за то, что использовала Тай Ли, как куклу, как заменитель, как тёплое тело, чтобы забыть о том, что её настоящее желание было сейчас за сотни миль. Но остановиться было страшнее. Потому что тогда пришлось бы признать, что Катара ушла, что она, возможно, никогда не вернётся, что единственное, что у неё осталось,  это Тай Ли, которая готова быть второй, третьей, десятой, лишь бы быть рядом. И она продолжала. Продолжала, чувствуя, как Тай Ли тихо всхлипывает под ней, как её тело выгибается, как её дыхание превращается в сплошной, прерывистый стон. Её пальцы впились в простыни с такой силой, что побелели костяшки. Всё её сознание было погружено в лихорадочный сон. Там, в этом бреду, перед ней была Катара. Её пальцы ласкали не податливую кожу Тай Ли, а ту самую, знакомую, с едва выступающими рёбрами, с той угловатой хрупкостью. Азула представляла, как Катара изгибается под её ласками, как её дыхание сбивается, превращаясь в низкие, захлёбывающиеся стоны. И в этом сне Катара не ненавидела, не боролась. Она жаждала. — Азула... — хриплый, надрывный шёпот прозвучал в её ушах, как шёлковое прикосновение. — Да... вот так... Это было именно то, чего хотела Азула. Не просто подчинение, а ответное желание, выраженное тем голосом, который она так старательно пыталась заглушить. Голосом, полным страсти, смешанной с ненавистью, голосом, который зажигал в ней пламя. В этот момент Катара в её воображении была полностью её — её пленница, её игрушка, её спасение. И Азула, подстёгиваемая этими фантомными словами, дошла до пика, разряжаясь в жарком, обжигающем спазме. Она отстранилась, тяжело дыша. И резко опустилась рядом, глядя в потолок, где дрожал от вибраций дирижабля тусклый свет. — Я люблю тебя. — прошептала Тай Ли в темноту, и её голос был тих, почти неслышен, как шёпот листвы за окном. Азула не ответила. Слова любви Тай Ли повисли в воздухе, не найдя отклика. Принцесса лишь обняла её, прижала к себе, чувствуя, как хрупкое тело дрожит, как её дыхание сбивается в короткие, прерывистые всхлипы. Она поцеловала Тай Ли в лоб нежно и обречённо. Неважно, что это была не та. Главное, что она была здесь, рядом. Тёплая, живая и преданная. И этого было достаточно, чтобы не сорваться в окончательное безумие. Несколько дней пути, и на горизонте показалась Кальдера. Её тёмные башни, золотые крылья дворца, шпили, пронзающие серое небо — всё это выглядело чужим и далёким, будто она возвращалась не домой, а в место, которое никогда ей не принадлежало. Азула сама не поняла, как за эти последние дни Тай Ли буквально переехала к ней в каюту. Сначала это были долгие разговоры за полночь, потом совместные завтраки, обеды и ужины, а затем и ночи, которые они проводили в одной постели, тесно прижавшись друг к другу. Очень много времени рядом и очень много прикосновений, мягких, осторожных, почти молящих. Тай Ли трогала её так, будто боялась, что Азула исчезнет, растворится в воздухе, если она хотя бы на секунду уберёт руки. Мэй лишь недовольно поглядывала на них, когда они появлялись в капитанской рубке или в коридоре, держась за руки или просто стоя слишком близко. Её взгляд, холодный и цепкий, скользил по Тай Ли, и в нём читалось неодобрение, смешанное с той безмолвной обидой, которую можно прочитать в глазах человека, который видит, как его близкий друг совершает ошибку, но не в силах её остановить. Тай Ли старалась избегать разговоров с Мэй, каждый раз находя предлог, чтобы ускользнуть, когда та подходила слишком близко. Она знала, что Мэй скажет: что Азула ей не пара, что она заслуживает лучшего, что эта связь разрушит её, принесёт только боль. Но могло ли её волновать это теперь, когда всё, чего она так долго ждала и чего так отчаянно хотела, наконец стало её? Она пропускала мимо ушей всё: частое молчание Азулы, которое было громче любых слов, её нежелание, чтобы её трогали в постели, тот странный, пугающий момент, когда принцесса замирала и смотрела в одну точку, будто видела что-то, недоступное другим, и даже те звуки, которые она иногда издавала во время их близости, похожие на чужое имя, произнесённое шёпотом. Азула вошла в капитанскую рубку, опираясь на два грубых деревянных костыля, обмотанных потрёпанной тканью в местах упора. Каждый шаг давался с трудом, и мерное постукивание наконечников о стальной пол звучало в тишине как размеренный, чуть надоедливый метроном. Сломанная нога, затянутая в тугие ремни шины, ныла при каждом движении, однако принцесса давно привыкла не замечать эту боль, или, по крайней мере, делать вид, что не замечает. Её лицо оставалось спокойным, почти бесстрастным, но Мэй, мельком взглянув на неё, заметила, как напряжены плечи и как побелели костяшки пальцев, сжимающих деревянные опоры. В рубке царил полумрак. Единственная масляная лампа, подвешенная к потолку на коротком крюке, отбрасывала дрожащие тени на стальные стены, заклёпки и панели приборов. За иллюминатором клубились облака, а монотонный гул двигателей заполнял пространство, делая его одновременно тесным и безграничным. Мэй сидела за столом, склонившись над бортовым журналом, и её тонкие пальцы с пером выводили ровные, аккуратные строчки. Она не подняла головы, когда дверь открылась, только чуть нахмурилась, услышав этот размеренный стук, но ничего не сказала. Азула прошлась по рубке туда и обратно, насколько позволяли костыли. Её движения были медленными, осторожными, каждый шаг сопровождался лёгким скрипом дерева и глухим ударом наконечников об пол. Она останавливалась то у одного прибора, то у другого, рассеянно касалась карт, разложенных на столе, но на самом деле ничего не видела. Мысли её витали далеко за пределами этих стальных стен, там, где серое небо сливалось с серым морем, где осталась та, чьё имя она боялась произносить даже про себя. Наконец она остановилась у иллюминатора, прислонившись плечом к холодной стальной раме, костыли замерли по бокам. Провела пальцем по холодному стеклу, оставляя мутный след, и заговорила, не оборачиваясь. Её голос звучал ровно, почти безразлично, будто речь шла о погоде или времени прибытия. — Я удивлена, что именно ты возглавила поисковую группу. Мэй буркнула, не отрываясь от журнала, и её перо на мгновение замерло, оставляя на бумаге жирную кляксу, которая медленно расплывалась, впитываясь в волокна. — И я уже пожалела. — ответила она, и в её тоне, сухом и резком, прозвучало то самое раздражение, которое Азула знала с детства: когда Мэй недовольна, но не хочет говорить об этом прямо, предпочитая копить обиду внутри, как заряд, который когда-нибудь обязательно выстрелит. Принцесса нахмурилась, и её брови сошлись к переносице, но она не успела ответить, потому что Мэй отложила перо, резко, почти с вызовом, подняла голову и уставилась на неё в упор. Её тёмные, проницательные глаза впились в лицо Азулы, и в них не было ни страха, ни почтения, только холодное, почти болезненное любопытство, смешанное с той самой молчаливой обидой. — Что у тебя с Тай Ли? — спросила Мэй, и её голос, тихий и ровный, прозвучал в тишине рубки как выстрел. Она выдержала паузу, давая словам осесть, и продолжила, чуть наклонив голову, будто пыталась заглянуть в самую душу принцессы, в ту её часть, которую та так тщательно прятала даже от себя. — С каких пор тебе нравятся девушки? С каких пор тебе вообще кто-то нравится? Азула сжала зубы от злости, челюсть напряглась, обрисовывая жёсткие линии скул. Пальцы, сжимавшие костыли, побелели, и она почувствовала, как дерево скрипит под напором. Эти вопросы бесили, потому что они были логичны, закономерны, и она не могла на них ответить, не раскрыв того, что прятала глубоко внутри, как занозу под ногтем, которая гноилась и болела, но которую невозможно вытащить, не причинив себе ещё большей муки. Она выдохнула, медленно и шумно, чувствуя, как воздух выходит из лёгких, унося с собой часть напряжения. — Считай, что на грани жизни и смерти я осознала всё. — произнесла она, и её голос прозвучал как у человека, который слишком долго нёс тяжёлую ношу и наконец решил опустить её на землю, но не нашёл сил разжать пальцы. Мэй фыркнула. Этот короткий, презрительный звук отразился от стальных стен, разлетелся по рубке и затих где-то в углах, словно насмешка. Она откинулась на спинку стула, скрестила руки на груди и уставилась на Азулу, изучая её, пытаясь найти ответ в её лице, в её позе, в её глазах, которые вдруг стали какими-то чужими, незнакомыми, будто за эти дни в снегах принцесса потеряла не только кровь, но и часть себя, какую-то важную, невидимую глазу деталь, которая делала её прежней Азулой. Мэй смотрела долго, очень долго, и в её голове, тихо и неумолимо, складывался пазл. Она вспомнила, как Азула, очнувшись, назвала Тай Ли Катарой. Как её глаза, мутные и растерянные, искали кого-то, кого не было рядом. Как она отказывалась произносить это имя вслух, словно оно обжигало язык. Как она замирала, уставившись в пустоту, будто видела что-то, недоступное другим, и в эти мгновения её лицо становилось таким беззащитным, таким потерянным, что Мэй хотелось отвернуться, потому что видеть Азулу слабой было почти неприлично. И как она, Мэй, видела Тай Ли, счастливую, окрылённую, слепую, которая принимала крохи внимания за любовь, не замечая, что эти крохи пахнут чужой тоской, чужим сожалением, чужим именем, которое никогда не станет её. Мэй взвешивала каждое слово, каждое движение, каждый взгляд, и внутри неё, где-то глубоко, под слоями привычного цинизма и усталости, зарождалось тяжёлое, неприятное понимание, которое она не хотела принимать, но которое уже пустило корни, как сорняк, который невозможно вырвать, не разрушив всё вокруг. — С ней? — переспросила Мэй, и её голос, тихий и вкрадчивый, прозвучал как лезвие, которое медленно, но неумолимо приближается к горлу, как нож, разрезающий ткань и открывающий то, что было скрыто. Она подалась вперёд, сокращая расстояние, и её глаза, тёмные и блестящие, вонзились в лицо Азулы. — С Катарой ты всё осознала? Азула вспыхнула, этот жар, мгновенный и неконтролируемый, залил её щёки, шею, даже уши, выдавая то, что она так старательно прятала. Её руки, сжимавшие костыли, дрогнули, и костыли жалобно скрипнули, когда она перенесла на них вес тела, чтобы не упасть. Она почувствовала, как ногти впиваются в дерево, оставляя глубокие борозды, и боль от этого напряжения была почти приятной, потому что она помогала не думать о том, что Мэй произнесла это имя вслух. Имя, которое жило в ней, как опухоль, как раковая клетка, разраставшаяся и захватывавшая всё новые территории, отравлявшая кровь, мысли, сны, каждый вдох, каждый выдох. Она не хотела, чтобы кто-то знал. Не хотела, чтобы это имя звучало в чужих устах, потому что тогда оно становилось реальным, осязаемым, неоспоримым. Она хотела запереть его в самой тёмной глубине своего сознания, за семью замками, и сделать вид, что ничего не было. Но Мэй смотрела на неё, и в её взгляде, спокойном и всевидящем, читалась такая пугающая осведомлённость, что Азула почувствовала, как её броня, которую она так тщательно ковала годами, даёт трещину. Она боялась. Боялась, что её поймали. Боялась, что её тайна, её постыдная, унизительная тайна, выплывет наружу, и все увидят, что она, великая Азула, принцесса Нации Огня, всего лишь жалкая, сломленная девчонка, которая влюбилась в своего злейшего врага и не может забыть её даже в объятиях другой. — Не смей произносить это имя, — прошипела Азула, и её голос, низкий и хриплый, был полон такой ярости, что воздух в рубке, казалось, сгустился. Она сделала шаг вперёд, опираясь на костыли, и её лицо исказилось гневом, но в глубине её глаз, там, где Мэй уже научилась смотреть, плескался страх, настоящий, животный страх человека, загнанного в угол. — Ты ничего не знаешь, Ты несешь полнейший вздор. Влюблена? В неё? В эту жалкую крестьянку? Её голос срывался, становился всё громче, всё пронзительнее, и она уже не говорила, а кричала, но в этом крике было что-то отчаянное, почти умоляющее: ничего не говори, не заставляй меня признавать то, что я сама не могу принять. Она пыталась убедить не Мэй, а себя. И Мэй, слушая её, чувствуя этот страх, эту боль, эту бесконечную, выжженную пустоту, сквозившую в каждом слове, в каждом жесте, в том, как Азула сжимала костыли, будто они были единственным, что удерживало её на ногах, поняла окончательно. Не потому, что Азула призналась, а потому, что её отрицание было слишком яростным, слишком отчаянным, слишком похожим на крик человека, который тонет и отказывается протянуть руку спасателю, боясь довериться. И в этот момент Мэй стало страшно, не за себя, за них всех. За Тай Ли, которая не знала, с кем делит постель, чьи поцелуи на самом деле предназначены другой. За Азулу, которая, возможно, никогда не сможет быть счастлива, потому что её сердце разорвано между ненавистью и любовью, и ни одна из этих сил не побеждает. И за ту, другую, которая осталась в снегах и даже не подозревает, какую бурю она вызвала в этой железной коробке, летящей над облаками. Мэй хотела ответить, может быть, сказать что-то едкое или продолжить этот опасный разговор, который уже висел на волоске от драки, но вдруг приёмник, стоявший на столе, задрожал, зашипел и выдал в рубку чёткий, сухой голос диспетчера: «Кальдера вызывает поисковый дирижабль. Всё готово к посадке. Вас ожидают. Сам Хозяин Огня вышел встречать». Азула встрепенулась так резко, что костыли под ней качнулись, и она едва не потеряла равновесие. Её сердце, ещё секунду назад сжатое в тугой, болезненный комок от разговора с Мэй, вдруг пропустило удар, а потом забилось где-то в горле, часто и глухо, отдаваясь в висках пульсирующей, горячей волной. Отец. Хозяин Огня. Озай вышел встречать её, и не где-нибудь в тени дворцовых ворот, а лично, на посадочной площадке, перед всеми. Это было не похоже на него, слишком много чести для дочери, которую он уже почти списал со счетов, но Азула не стала анализировать, не стала сомневаться, она просто поверила, потому что ей отчаянно хотелось верить. На одно мгновение она забыла обо всём: о своих костылях, о ноющей боли в сломанной ноге, о том страшном, обжигающем разговоре с Мэй, который только что едва не закончился пощёчиной. Она забыла о Катаре, о снегах, о пещере, о том, как её сердце разрывалось. В голове осталось только одно, простое и спасительное: отец ждёт её, и это значит, что она всё ещё нужна, всё ещё важна. Мэй, не меняясь в лице, спокойно взяла микрофон, нажала кнопку передачи и ответила тем же сухим, деловым тоном, каким пользовалась всегда, когда речь заходила о приказах и формальностях: «Поисковый дирижабль на связи. Подтверждаю готовность к посадке. Ждём дальнейших указаний». Она отпустила кнопку, повернулась, чтобы продолжить диалог с Азулой, но рубка была пуста, только дверь тихо покачивалась на петлях, ещё не успев закрыться до конца. Мэй вздохнула, провела рукой по лицу, снимая напряжение, и покачала головой, не зная, хорошо это или плохо, что разговор прервался так внезапно. Кальдера встречала их привычной жарой, которая ударила в лицо, едва люки дирижабля открылись, впуская внутрь густой, насыщенный воздух, пахнущий нагретым камнем, сухими травами и дорогими благовониями. После долгих дней, проведённых в серой, безрадостной мгле, этот свет, золотистый и тяжёлый, казался почти невыносимым, и глазам было больно, но Азула не закрывала их. Она стояла у иллюминатора в коридоре, опираясь на костыли, и смотрела, как внизу медленно вырастают знакомые башни, и этот вид, такой родной и такой чужой после всего, что случилось, вызывал в груди непонятное чувство, похожее на тоску по месту, которого больше не существует. Ещё на подлёте, когда дирижабль развернулся боком к посадочной площадке, она увидела его, силуэт, знакомый до боли, до дрожи в коленях. Высокий, прямой, в тёмных одеждах, с короной, отливающей золотом, он стоял во главе небольшой группы встречающих, и его фигура, такая властная, такая несгибаемая, вырисовывалась на фоне серого неба, как памятник. Азула почувствовала, как внутри неё что-то дрогнуло, не то облегчение, не то страх, не то то странное, болезненное чувство, которое она всегда испытывала при виде отца, смесь восхищения и желания быть признанной, смесь любви и страха, которую невозможно вытравить из сердца, как бы сильно ни старалась. Она заставила себя двигаться, спустилась по трапу, осторожно переставляя костыли, и каждый шаг давался ей с трудом, потому что нога болела, а сердце колотилось так сильно, что, казалось, готово было выпрыгнуть из груди. Она шла, не отрывая взгляда от этого знакомого силуэта, и с каждым шагом её охватывало странное, почти детское волнение, будто она снова была маленькой девочкой, которая старательно выучила урок и ждёт похвалы от того, чьё одобрение значило больше, чем жизнь. Ей хотелось ускориться, броситься к нему, доказать, что она жива, что она вернулась, что она достойна его внимания, но чем ближе она подходила, чем отчётливее становились черты лица встречающего, тем больше сомнений закрадывалось в её душу. Что-то было не так, что-то неуловимо изменилось, какая-то мелочь, которая резала глаз, но не поддавалась осознанию. Плечи этого человека были уже, чем у Озая, не такими мощными, не такими развёрнутыми. Походка, когда он сделал шаг ей навстречу, была другой, менее величественной, более нервной. И корона сидела на голове иначе, чуть набок, будто её надели второпях, не привыкнув к тяжести, и она всё время норовила сползти на лоб. Азула остановилась в нескольких шагах, щурясь от солнца, и вдруг поняла, и это понимание ударило её под дых. Это был не Озай. Это был Зуко. Её старший брат, принц, который всегда был слабее, который вечно сомневался, который никогда не мог сравниться с ней в магии огня, стоял на месте отца, в его одеждах, с его короной на голове, и смотрел на неё с таким сложным, таким противоречивым выражением: облегчение, боль, надежда и что-то ещё, чего Азула не могла разгадать. У неё закружилась голова. Она смотрела на него, не веря своим глазам, и в голове пульсировала одна мысль, тяжёлая и нелепая, как бред умирающего — она сошла с ума. Всё это время: снега, пещера, калупалики с их мерзкими чавкающими звуками, исцеление, поцелуи, тот разговор с Мэй, в котором она едва не призналась в своей постыдной тайне, — всё это было плодом её больного воображения, последней галлюцинацией умирающего мозга. Потому что не мог Зуко стоять на месте отца, не мог он носить эту корону, не мог он смотреть на неё с этой странной, пугающей нежностью, которую она никогда не видела в его глазах прежде. Значит, она умерла там, в снегу, и теперь её разум, угасая, рисовал ей самую жестокую, самую нелепую картину из всех возможных. «Это не отец, — прошептала Азула, и её голос прозвучал так тихо, что никто не услышал. — Это не он. Я спятила. Я окончательно спятила». Её колени подогнулись, и она почувствовала, как земля уходит из-под ног, как мир кренится, заваливается набок, и костыли выскользнули из ослабевших пальцев, с грохотом упав на каменные плиты посадочной площадки. В этом падении, стремительном и неотвратимом, она вдруг испытала странное, почти сладкое облегчение, потому что больше не надо было ничего решать, не надо было выбирать между Катарой и Тай Ли, не надо было доказывать отцу, что она достойна его внимания, не надо было бояться, что её тайну раскроют. Всё кончилось, и она просто упадёт, темнота поглотит её, и не будет ни боли, ни стыда, ни этой бесконечной, выматывающей гонки за чьим-то одобрением. Она потеряла сознание, ещё не коснувшись земли, и в последнем проблеске сознания успела увидеть, как Зуко бросается к ней, как его лицо, искажённое тревогой, приближается, как он что-то кричит, но слов уже не разобрать, они тонут в гуле двигателей и в шуме крови в ушах. Азула открыла глаза в своих покоях, и первое, что она увидела это знакомый резной потолок из тёмного дерева, по которому скользили мягкие отсветы масляных ламп. Комната была ей знакома до мельчайших деталей: тяжёлые шёлковые портьеры винного цвета, поглощающие свет, массивная кровать с балдахином из чёрного дерева, на котором она спала с детства, столик у окна, заваленный старыми книгами и забытыми украшениями. Здесь всё пахло лавандой и догоревшими свечами, и этот запах, такой родной и такой чужой после всего, что случилось, вызвал в груди щемящее чувство. Воспоминания нахлынули обрывками: вот она, маленькая, сидит на этом самом подоконнике и ждёт мать, которая никогда не придёт, вот Зуко, ещё совсем ребёнок, прячется за той дверью, боясь отца, вот она сама, уже подросток, смотрит в это же зеркало и затягивает волосы в тугой пучок, готовясь к очередной бессмысленной аудиенции. Каждая вещь здесь дышала прошлым, и это прошлое давило на плечи тяжелее любого груза. Рядом сидел Зуко, уже без короны, без тяжёлых, чужих ему одежд, просто в тёмной тунике, с растрёпанными волосами и лицом, осунувшимся за те дни, что она провела в снегах. Он слабо улыбнулся, заметив, что она очнулась, и в этой улыбке, робкой и виноватой, было столько всего, что Азула не могла разобрать. — Мне приснился ужасный сон. — начала Азула, и голос её прозвучал почти жалобно. Зуко неловко поерзал, его плечи напряглись, будто он готовился к удару. — Если ты про меня с короной, то это был не сон. Она замолчала. Азула знала, что такое возможно лишь при одном условии, но боялась произнести это вслух, боялась, что слова, вырвавшись наружу, сделают реальность необратимой. Она собралась с мыслями, сжимая в пальцах край шёлкового одеяла, и наконец выдохнула, чувствуя, как воздух выходит из лёгких вместе с последней надеждой. — Ты убил папу? Слово «папа» прозвучало по-детски, испуганно и растерянно. Зуко никогда не слышал от неё такого тона. Из глаз Азулы покатились слёзы, крупные и прозрачные, и она не пыталась их скрыть, не пыталась вытереть, не пыталась взять себя в руки, как делала всегда, потому что сил не осталось. Она плакала, лёжа в постели, и её тело сотрясалось от беззвучных рыданий, таких сильных, что казалось, она сейчас разломится пополам. Зуко не знал, что делать, как утешить ту, кто всегда была сильнее, кто всегда смеялась над его слабостью, кто всегда отталкивала его, когда он пытался приблизиться. Он не сдержался. — Он хотел похоронить тебя, — выпалил он, и голос его дрожал от той смеси ярости и жалости, которую он не мог скрыть. — Ещё до того, как мы нашли тебя, он уже готовил траурные одежды, заказал белые цветы, приказал слугам готовить зал для прощания. А перед этим хотел выдать тебя замуж за этого ублюдка, за лорда Хоэна, который при всех рассказывал, как ты любила его, как отвечала ему взаимностью. Я слышал это своими ушами. Я видел, как он улыбался, когда говорил об этом. И я должен был. Я защищал тебя. Но Азула не слышала его, или не хотела слышать, или слышала, но слова не достигали того места внутри неё, где поселилась боль, глухая и всепоглощающая. Она молча плакала. Зуко смотрел на неё, и внутри него что-то оборвалось. Он пожалел, что так вспылил, что не нашёл других слов, более мягких, более тёплых, которые могли бы согреть, а не обжечь. Он никогда не умел утешать, потому что у него никогда не было сестры, которой нужно было это утешение, только Азула, холодная, насмешливая, недосягаемая. Но сейчас, глядя на неё, такую потерянную и беззащитную, он вдруг вспомнил, что она всего лишь девочка, которая тоже когда-то хотела, чтобы её любили, чтобы её обнимали, чтобы ей говорили, что она молодец. И он сделал то, чего не делал уже очень давно, он аккуратно обнял её, прижал к себе, чувствуя, как её тело дрожит, как её пальцы вцепляются в его рубашку, как её дыхание прерывается. Это было так необычно, чувство, будто они никогда не обнимались. В их семье не было принято прикасаться друг к другу без необходимости, не было принято показывать чувства, потому что чувства были слабостью, а слабость смертью. Он поцеловал её в макушку, неловко, неумело, как целуют маленьких, когда хотят успокоить, а потом начал хлопать по спине, успокаивающе, ритмично. И тогда Азула вспомнила вопрос, который возник у неё ещё в пещере, когда она бороздила воспоминания Катары в мире духов, и она думала о том, чего у неё никогда не было. Обнимал ли её когда-нибудь отец? Нет. Она не помнила его объятий, не помнила его тёплых рук, не помнила, чтобы он когда-нибудь прижимал её к себе и говорил, что всё будет хорошо. Единственные объятия, которые она помнила из детства, были от Зуко. Когда они были маленькими, до того, как отец начал их разделять, до того, как Азула стала «совершенной», а Зуко «изгоем», он иногда обнимал её, когда она плакала из-за матери, когда ей снились кошмары, когда она боялась темноты. Она забыла об этом, вычеркнула из памяти, но сейчас воспоминания вернулись, тёплые и болезненные, и она поняла, что всегда это был он. Не отец. Не мать. Только Зуко. Она слегка оттолкнула его, и он отпустил, не сразу, нехотя, но отпустил, и их взгляды встретились. Она смотрела на него по-новому, будто видела впервые, будто этот мальчишка, которого она всю жизнь считала слабаком и неудачником, вдруг вырос в кого-то другого. — И что дальше? — прохрипела Азула, и в её голосе не было ни гнева, ни вызова, только усталое, почти смиренное любопытство. — Ты не выйдешь замуж, если сама не захочешь, — сказал он, и голос его прозвучал твёрдо, как клятва. — И мы закончим войну. Вместе. Если ты захочешь. Он не сказал «ты должна», не сказал «я приказываю», не сказал ничего из того, что говорил отец. Он сказал «если ты захочешь», и в этом было столько уважения, столько неловкой, неумелой любви, что Азула снова почувствовала, как к глазам поступают непонятные слёзы. Она не ответила. Только кивнула, чуть заметно, и отвернулась к стене, чтобы Зуко не видел её лица. Он встал, поправил одеяло, коснулся её плеча легонько, почти невесомо, а после направился к выходу. Когда дверь за Зуко закрылась, Азула снова заплакала, и эти слёзы были уже не теми, горькими и солёными, что текли от потери отца, а какими-то другими, тихими и беспомощными, потому что она вдруг поняла: мир вокруг изменился, стал чужим и неузнаваемым, как комната, в которой переставили всю мебель, и она больше не знает, где что лежит, куда ступить, чтобы не споткнуться. Она сама изменилась, внутри неё больше не было той непоколебимой уверенности, которая вела её по жизни, как компас, и теперь она не знала, как жить в этом другом мире, где отец мёртв, брат стал Хозяином Огня, а в её сердце, вместо привычной пустоты, поселилось какое-то тяжёлое и горячее чувство, которое пришло и теперь не уходило, пульсируя где-то под рёбрами, как рана, которую не зашить и не залечить магией воды.