Глава 18. Возвращение Часть 2.
21 апреля 2026 г., 18:17
Катара очнулась от глубокого беспамятства. Первое ощущение тут же пронзило её сознание: там, где в лихорадочном сне ей казалось, что лежит чужое горячее тело, теперь зияла холодная пустота. Рука автоматически потянулась искать тепло, но пальцы наткнулись лишь на ворс, пропитанный дымом. Она лежала не в снегу и не на ледяных камнях. Широкая лежанка была устлана слоями оленьих и медвежьих шкур. На удивление, тело почти не болело, лишь в глубине под рёбрами пульсировала фантомная боль, отголосок той чёрной, отравленной жижи, которую она вытаскивала из ран принцессы, отдавая часть себя.
Взгляд медленно обрёл фокус. Низкий потолок из грубо обтёсанных брёвен, стены, увешанные рыбацкими сетями, связками сухих трав и пучками вяленой рыбы, в углу грубый стол, на котором складировались глиняные горшки и берестяные туески. Воздух наполняли знакомые запахи Северного племени, отвары, дым очага, солёная рыба, они все стали якорем, который возвращал её к реальности. Прямо перед ней было знакомое лицо: исхудавший, заросший неровной щетиной Сокка с воспалёнными глазами. Мысль о том, что он жив и рядом, после всего пережитого поразила её, как ударная волна от взрыва.
Он не стал сразу говорить. Сокка прижал её к себе так сильно, что затрещало в костях. Руки дрожали, сердце билось лихорадочно, и этот ритм передался Катаре, разгоняя вены теплом и страхом. Она ответила слабым объятием. Каждое движение требовало усилия: мышцы ещё не до конца не слушались.
— Тоф, она очнулась! — сорвался у Сокки хриплый крик. Он обернулся через плечо.
Из глубины комнаты донеслось шарканье. Тоф медленно поднялась со скамьи и оперлась руками о стену, пытаясь удержать равновесие в чужих валенках. Они выглядели на ней мешковато и нелепо. Её ступни, привыкшие к босой ходьбе по твёрдой земле, не находили привычной опоры, и каждый шаг давался с трудом. Она спотыкалась то о край стола, то о брошенный мешок, хваталась за что попало, чтобы не упасть. Лицо её исказилось от раздражения на то, что мир стал слишком скользким и чужим. Тёплая одежда придала ей неуклюжей свирепости, а отсутствие уверенной опоры под ногами вызвало у неё искреннюю злость.
Катара слабо, но искренне улыбнулась. Она провела пальцем по щеке Сокки, ощутив грубую щетину, в этом измождённом лице ей вдруг явился тот мальчик, который держал её за руку, когда они хоронили мать.
— Ты зарос, — прошептала она ласково. — Выглядишь ужасно.
Сокка всхлипнул от облегчения и уткнулся лбом в её плечо, неспособный выдавить из себя больше слов. Тоф, наконец оторвавшись от опоры, сделала ещё шаг, но неловко задела низкую табуретку, вещь тут же с глухим стуком покатилась по полу. Она зло зашипела и принялась стягивать с себя валенки, отшвыривая их в невидимую пустоту. Те мягко стукнулись о стену и упали неподалёку.
— Ненавижу этот снег, — процедила она сквозь зубы, останавливаясь на месте и тяжело дыша от напряжения. — Ненавижу этот дурацкий лёд и эти вонючие шкуры. И вообще, почему мы не могли найти тебя в Царстве Земли, где под ногами нормальная, твёрдая земля?
Катара молчала, слегка усмехаясь. Её взгляд скользил по Тоф, застревал на её суровом, одновременно растерянном лице, находил в нём знакомую резкость и ту нелепую уязвимость, которая всегда появлялась, когда девушка чего-то боялась или сожалела. Внутри у Катары вдруг защемило от странного, почти детского облегчения: она была жива, рядом были друзья, и это ощущение, как тонкая нитка света в густом тумане, вдруг дало ей право вдохнуть полной грудью.
Слёзы не текли, они лишь собирались у краёв глаз. Эти капли были не о потерях, а о маленьком чуде: о том, что тело не предало её окончательно, что ещё кто-то держит конец спасательного каната, где бы она не была. Мысль о том, что где-то далеко находится Азула, живая или мёртвая, всплыла и тут же заставила сердце замереть. Азула — имя, которое было и как укор, и как привязь, оно могло согреть, но могло и сжечь.
Тоф неловко положила руку на плечо Катары. Прикосновение было грубым и тёплым, как сама Тоф: она не умела утешать, но умела держаться рядом, когда было необходимо. Катара почувствовала контакт, но уже не разглядела в нём успокоения, её мысли рвались к другим вещам и к другим ладоням. Её первая, острая потребность была не в еде и не в отдыхе, она думала о принцессе. Затянулись ли раны на её животе? Жива ли она?
Катара рывком поднялась с лежанки, готовая к привычному уколу боли, но та не пришла. Ни резкого прострела в спине, ни тупого нытья в когда-то вывихнутом плече — целители Северного племени сотворили настоящее чудо, вернув её телу былую легкость. Она замерла на мгновение, прислушиваясь к этой новой, почти забытой целостности, а затем глубоко вздохнула, собирая волю в кулак. Голос её прозвучал обманчиво ровно, словно она спрашивала о чем-то совершенно обыденном, хотя сердце уже начало разгонять по жилам тревожный жар.
— А Азула? Вы оставили её там?
Сокка поморщился, и на его лице проступила смесь досады и затаенной злобы. Он отвел взгляд, нервно перебирая пальцами ремешки на своих наручах, прежде чем ответить.
— К сожалению, её успели забрать Мэй и Тай Ли. Но мы еще можем нагнать их дирижабль. У нас есть шанс закончить это раз и навсегда. Убьем её... за Аанга.
При упоминании Аанга в комнате повисла тяжелая, душная тишина, но Катару вдруг пронзило совсем иное чувство. Перед глазами, застилая реальность, вспыхнуло лицо Азулы в тот самый момент в пещере. Она кожей почувствовала жар чужого дыхания и вкус того отчаянного, запретного поцелуя, который всё еще фантомно жег её губы. Воспоминание было настолько живым и плотным, что внизу живота сладко и тягуче потянуло, разливаясь по телу пугающей, томительной негой. Катара ощутила, как по коже пробежала волна мурашек, а в паху скопилось тяжелое тепло. Она резко кашлянула и вскочила с лежанки, испугавшись собственного возбуждения и надеясь, что этот звук заглушит оглушительный стук сердца, который, казалось, мог выдать её с головой.
В памяти стоял образ принцессы, которая со сломанной ногой, превозмогая нечеловеческую боль, тащила её на себе через буран и спасала от тварей. Азула согревала её своим огнем, прижимала к себе, не давая замерзнуть, и в этом жесте было столько странной, яростной нежности, что Катара не могла дышать от нахлынувшего чувства. Она мотнула головой, пытаясь отогнать это наваждение, это темное притяжение к той, кого она должна была ненавидеть.
— Пусть уходят. — выдохнула Катара, и эти слова сорвались с её губ прежде, чем она успела их обдумать.
Сокка и Тоф замерли, уставившись на неё с нескрываемым подозрением. Они слишком хорошо помнили ту Катару, которая еще недавно дышала местью, чьи глаза загорались пламенем при одном упоминании принцессы. Теперь же она стояла перед ними, раскрасневшаяся, с затуманенным взглядом, и легко отпускала своего злейшего врага. В тишине комнаты их молчаливый вопрос ощущался почти физически, заставляя Катару еще сильнее сжать пальцы на краях своих одежд. Она видела, как Сокка прищурился, пытаясь разглядеть в её лице причину этой внезапной милости, но она лишь упрямо вскинула подбородок, не давая себе сорваться в бездну признания. Лишь пульсирующий жар в животе напоминал ей о том, что принцесса забрала с собой не только свою жизнь, но и часть её души.
Голос Сокки внезапно обрел ту колючую строгость, которая была ему совсем не свойственна. Он не был слепым приверженцем мести, но эта разительная перемена в сестре пугала его, заставляя внутренности сжиматься от дурного предчувствия. Было очевидно, что в заснеженной пустоте произошло нечто, выходящее за рамки простого выживания.
— Почему ты не убила её? — спросил он, и в этом вопросе звучало напряженное ожидание подвоха.
Катара начала метаться по тесной комнате, её дыхание стало рваным и тяжелым. Она чувствовала себя предателем, чьи секреты вот-вот выставят на всеобщее обозрение. Гулкий стук сердца отдавался в ушах, напоминая о том сладостном и постыдном жаре, который всё еще пульсировал внизу живота. Она поморщилась, пытаясь отогнать образ Азулы, чье тело в её воспоминаниях было единственным источником жизни среди ледяного ада. Наконец она остановилась и выкрикнула правду, которая жгла ей горло.
— Сокка, я бы замерзла до смерти, если бы не она! Она грела меня, черт возьми, своим телом!
Лицо Сокки исказилось в гримасе такого глубокого отвращения, будто его прямо сейчас должно было стошнить. Образ его сестры, прижатой к этой сумасшедшей, к монстру в человеческом обличье, казался ему чем-то глубоко неправильным, почти извращенным. Это была грязная, пугающая картина, которая никак не укладывалась в его голове, хотя холодный рассудок и подсказывал, что в условиях не человеческого холода это был единственный способ не превратиться в ледяную статую.
В этот момент заговорила Тоф, которая до этого момента замерла неподвижной статуей у стены. Её голос прозвучал тихо, но в нем слышалась сталь и пугающая проницательность.
— А почему она это делала? — спросила девушка, не поворачивая головы, но Катара кожей почувствовала, как пол под её ногами начала едва заметно вибрировать.
Тоф словно пыталась прощупать каждую частицу её существа, уловить малейшее колебание пульса, вычислить ложь на выходе. В голове Катары, подстегиваемой паранойей и вспыхнувшим с новой силой возбуждением, ярким пламенем вспыхнул единственный верный ответ: «эта сумасшедшая хотела меня». Она почти физически ощущала, как это признание рвется наружу, подкрепленное воспоминанием о том, как принцесса смотрела на неё, не как на врага, а как на единственную ценность в этом мире. Но, конечно, произнести это вслух было выше её сил. Она стояла под пытливым «взглядом» Тоф, чувствуя, как влажное тепло внизу живота становится невыносимым, и отчаянно пыталась сохранить на лице маску невозмутимости.
Катара сглотнула горький ком, чувствуя, как ложь оседает на языке неприятным металлическим привкусом. Она постаралась придать лицу выражение ледяной решимости, хотя внутри всё дрожало.
— Я залечила её сломанную ногу, — произнесла она, и её голос, поначалу хриплый, окреп к концу фразы. — А она меня согрела. Это была простая сделка. Плата за выживание. Ничего больше.
Тоф издала короткий, неопределённый звук, нечто среднее между хмыканьем и вздохом, но промолчала. В этой тишине Катара почти физически ощущала, как подруга «вглядывается» в ритм её сердца, в малейшую дрожь половиц под её ногами. Катара не могла стоять на месте, она принялась мерить комнату неровными шагами, то и дело потирая ладони о грубую ткань своей одежды, словно пытаясь стереть фантомное ощущение чужой кожи.
Сокка наблюдал за её метаниями с нарастающей тревогой. Он сделал шаг навстречу, пытаясь поймать её взгляд, его голос теперь звучал тише, в нём больше не было строгости, только тяжесть горькой правды.
— Ты ведь понимаешь, Катара, что она не остановится? — он говорил медленно, подбирая слова, как во время разведки на вражеской территории. — Она оправится и снова начнет убивать. Снова поведет легионы, захватит новые земли.
Эти слова били наотмашь. Катара знала это, каждое слово брата отзывалось в ней болезненным эхом. Азула сама, с той леденящей честностью, которая была ей присуща, призналась, что ни капли не изменилась. Но пока Сокка взывал к разуму и долгу, тело Катары жило своей, предательской жизнью. Стоило ей на мгновение закрыть глаза, как перед глазами вспыхивал образ беспомощной Азулы, которая желала лишь её. Это было не просто воспоминание, а физическая жажда, томительная пульсация, которая заставляла её дыхание сбиваться. Она помнила не только холод смерти, но и обжигающее, властное тепло Азулы, вкус её губ, напор её тела. Это возбуждение, возникшее вопреки всякой логике и морали, казалось Катаре самой страшной формой яда.
Сокка, видя, как бледнеет её лицо и как отчаянно она сжимает кулаки, решил сменить тон. Он подошел ближе, его голос стал почти нежным.
— Катара, я всё понимаю. Тебе не за что себя винить. Она спасла тебя, это естественная реакция — чувствовать благодарность...
Это стало последней каплей. Катара не выдержала, плотина, сдерживающая её внутренний хаос, рухнула. Она сорвалась на резкий, захлёбывающийся плач, хватаясь руками за грудь, будто пытаясь унять нестерпимую боль в самом сердце. Рыдания сотрясали её изнуренное тело, вырываясь из самой глубины души. Она должна была стать её палачом, должна была свершить правосудие за Аанга, за весь мир, а вместо этого она исцелила врага, она поцеловала её, она позволила себе желать её.
Мерзость к самой себе была настолько острой, что когда Сокка попытался обнять её, прижать к себе, чтобы успокоить, Катара с яростной силой вырвалась из его рук. Она отшатнулась к стене, тяжело дыша и глядя на брата расширенными, полными ужаса глазами. Ей казалось, что она осквернена этим желанием, что она больше не та Катара, которую они знали. Каждое движение её тела, каждый вдох напоминал ей о том, как сильно она хотела остаться в тех руках, и от этого осознания ей хотелось содрать с себя кожу.
— Оставьте меня одну, пожалуйста. Мне нужно прийти в себя. — тихо попросила Катара, так и не повернув головы.
Голос её прозвучал глухо, надломленно, лишая Сокку всякой надежды на продолжение разговора. Брат медленно кивнул, хотя она этого не видела, он осторожно взял Тоф под локоть и, подхватив её тяжелые валенки, направился к выходу. Дверь скрипнула, а затем мягко захлопнулась, отсекая Катару от остального мира. Она осталась в звенящей тишине, нарушаемой лишь треском угасающих углей в очаге. Бессильно упав на шкуры, Катара уткнулась лицом в мех, стараясь не слышать собственного неровного дыхания.
В голове набатом бил голос принцессы, её низкий, вкрадчивый смех и те слова, что она шептала в ледяной пустоте. Катара зажмурилась так сильно, что перед глазами поплыли багровые круги, но видение не исчезало. Она прижала ладони к ушам, пытаясь заглушить этот внутренний гул.
«Замолчи, просто исчезни» — умоляла она саму себя, но тело предательски помнило всё.
Она сглотнула, чувствуя, как во рту пересохло. Руки, всё ещё обнимавшие плечи, медленно заскользили вниз. Сначала это было лишь попыткой успокоить дрожь, найти опору в себе самой, но вскоре поглаживания стали тяжелее, настойчивее. Пальцы смяли ткань на талии, а затем жадно рванулись вверх, сжимая грудь сквозь одежду. Катара рвано выдохнула, чувствуя, как соски болезненно твердеют под её ладонями.
Она перевернулась на спину, тяжело дыша и глядя в темный потолок, но видела она совсем не бревна. В её воображении комната растворилась, уступая место обволакивающему жару. Катара представила, как она сидит верхом на Азуле, чувствуя бедрами крепкие, перекатывающиеся мышцы принцессы. Под ней было не холодное дерево, а живой огонь, раскаленная кожа Нации Огня, которая, казалось, могла испепелить её на месте.
Рука скользнула ниже, под пояс, и Катара закусила губу, чтобы не вскрикнуть от первой вспышки острого удовольствия. В своих фантазиях она видела золотые глаза Азулы, смотревшие на неё с той самой смесью презрения и жгучего желания. Она чувствовала, как ладони принцессы властно ложатся на её бедра, притягивая ближе, заставляя ощутить всю мощь её тела. Катара двигалась в такт своим мыслям, представляя, как она прижимается к Азуле, как их кожа плавится от взаимного жара.
Чем ближе был пик, тем отчетливее становились детали. Она чувствовала запах дыма и соли, исходивший от принцессы, ощущала её пальцы, сплетающиеся с её собственными. Весь мир сузился до этого невыносимого, пульсирующего напряжения в паху. Катара представляла, как она склоняется к лицу Азулы, ловя её губы, и как этот поцелуй выжигает всё человеческое, оставляя только первобытную страсть.
Когда наслаждение накрыло её ослепительной волной, Катара в исступлении зажала рот рукой. Тело свело мощной, тягучей судорогой, выбивая из легких остатки кислорода. В этот момент она окончательно сдалась, признавая свое поражение перед этим запретным влечением.
Едва только волна запретного наслаждения схлынула, на её место пришла удушающая, обжигающая горло тошнота. Пальцы судорожно вцепились в края старого деревянного ведра, стоявшего у кровати, и желудок Катары вывернулся наизнанку в мучительном спазме. Само её существо, каждая клетка её тела бунтовали против тех образов, что она только что впускала в свой разум, отвергая их как инородный яд. Она рыдала и содрогалась от рвотных позывов, чувствуя себя оскверненной собственными фантазиями, пока силы окончательно не покинули её. В какой-то момент сознание просто милосердно погасло, погружая её в тяжелый, беспробудный сон без сновидений.
Следующее утро наступило мягко, прокравшись в комнату через окно тонкими полосами солнечного света. Катара открыла глаза, щурясь от ярких бликов на стене, и почувствовала, как свежий утренний воздух бодрит её разгоряченную кожу. Рядом с лежанкой стояла большая дубовая бочка, от которой поднимался густой белый пар, кто-то из близких позаботился о ней, притащив горячую воду для омовения. На стуле неподалеку лежала аккуратно сложенная новая одежда, пахнущая чистотой и морозным воздухом. Катара с трудом поднялась, тряхнув головой, чтобы разогнать остатки извращенного кошмара, и принялась за утренние сборы. Теплая вода смывала с её кожи липкий налет вчерашнего отчаяния, а новые одежды возвращали ощущение привычного достоинства.
Когда она наконец вышла наружу, холодный ветер сразу же ущипнул её за щеки, заставляя окончательно проснуться. Недалеко на заснеженной площадке она заметила знакомые фигуры. Тоф стояла, крепко вцепившись в локоть Сокки, на этом безбрежном белом полотне, которое не давало ей привычных вибраций земли, она казалась необычайно маленькой и по-настоящему беззащитной. А перед ними, совершенно не обращая внимания на холод, возилась в сугробе маленькая смуглая девочка с невероятно яркими, небесно-голубыми глазами. В её движениях уже сейчас читалась какая-то стихийная сила.
Сокка первым заметил появление сестры и с воодушевлением замахал рукой, приглашая её подойти ближе. Его лицо светилось гордостью, какую он обычно приберегал для своих самых удачных планов.
— Познакомься, Катара, это Корра, наш новый Аватар. — торжественно объявил он, указывая на ребенка.
Катара подошла и замерла, глядя на то, с каким азартом малышка раскидывает снег вокруг себя. В этом маленьком существе было столько жизни и неукротимой энергии, что на мгновение все тревоги Катары отступили на задний план. Она глубоко вздохнула, чувствуя, как морозный воздух наполняет легкие, и на её губах появилась слабая, но искренняя улыбка.
— Знаешь, Сокка, мне кажется, она явно надерёт задницу Озаю. — произнесла она тихим, но уверенным голосом.
Брат довольно закивал, полностью разделяя её уверенность. В этот момент, глядя на новое воплощение духа мира, Катара впервые за долгое время почувствовала, что за зимой обязательно придет весна, даже если путь к ней будет лежать через пепелище.
Девушки медленно опустилась на корточки, и на её губах заиграла тёплая улыбка, предназначенная только для этого ребёнка. Девочка, заметив добрый взгляд, вдруг замерла на мгновение, а затем с радостным писком бросилась Катаре на шею. Она обхватила её своими пухлыми ручонками так доверчиво и крепко, словно они были знакомы целую вечность. У Катары в горле встал ком, а к глазам подступили жгучие слёзы. В этом объятии, в этом чистом детском порыве она почувствовала нечто незримое и великое: не угасший, а возродившийся дух Аватара, саму душу Аанга, которая теперь смотрела на мир этими голубыми глазами. Мимолётное касание закончилось так же внезапно, как и началось, Корра отстранилась и с прежним азартом принялась за прерванную игру, разбрасывая вокруг себя пригоршни пушистого снега.
Сокка, наблюдавший за этой сценой с тихой, едва заметной улыбкой, подошёл ближе.
— Вождь Арнук просит тебя зайти к нему, — произнёс он, и в его тоне слышалась несвойственная ему торжественность. — Он ждёт тебя в главном зале.
Катара молча кивнула, вытирая дорожки слёз со щёк, и поднялась на ноги. Она направилась в сторону ледяного дворца, возвышавшегося над поселением подобно величественному айсбергу. Шагая по мощёным льдом улицам, она невольно засматривалась на окружающие виды. Её родное Южное племя никогда не знало подобной роскоши и масштабов, этот город с его высокими шпилями, изящными мостами и бесконечными каналами восхищал и подавлял одновременно. Каждый шаг отзывался гулким эхом в прозрачных стенах, пока она не оказалась перед массивными дверями тронного зала вождя. Арнук принял её незамедлительно, восседая на своём месте с достоинством истинного правителя. Катара склонилась в глубоком поклоне, но мужчина мягким жестом остановил её.
— Катара, последний маг Южного племени, наставница Аватара Аанга, дочь вождя Хакоды... Приветствую тебя в наших стенах.
Катара едва заметно поморщилась, чувствуя, как внутри всё сжимается от горечи. Эти громкие звания казались ей сейчас чужими и незаслуженными, они кололи её самолюбие, напоминая о потерях. Что проку в звании наставницы, если Аанг мёртв? Какая она дочь вождя, если её отец пропал без вести в бескрайних льдах? Она хранила молчание, опустив взгляд на зеркальный пол, пока Арнук продолжал.
— Мир всё еще изранен, Катара, и новая надежда, которую мы видим в этой девочке, нуждается в мудром руководстве, — вождь подался вперед, и его взгляд стал пронзительным. — Я прошу тебя остаться здесь. Стань наставницей Корры и её учителем магии воды. Никто не знает бремя Аватара лучше тебя. Научи её быть не просто воином, но тем мостом между мирами, которым был твой друг.
Катара слушала его, и в её душе, охваченной недавней бурей страстей и сомнений, вдруг воцарилась странная, пугающая тишина. Это была возможность обрести новый смысл, но цена этого смысла была велика.
В голове Катары воцарился хаос из сомнений и жгучего, почти невыносимого стыда. Она смотрела на Арнука, но видела не его величественную фигуру, а пустые, остекленевшие глаза Аанга в момент его гибели. Как она могла дать что-то новому воплощению мира, если не сумела уберечь предыдущее? Мысль о том, что всего несколько часов назад она предавалась порочным фантазиям, представляя под собой убийцу своего лучшего друга, жгла её изнутри сильнее любого мороза. Ей казалось, что она осквернена, что её душа покрылась слоем несмываемой грязи, которую не очистит ни одна вода в мире.
Однако за этим самобичеванием робко пробивался иной росток — жажда искупления. Смысл, предложенный вождем, манил её своей чистотой и обещанием полезности. Катара отчаянно хотела вновь почувствовать себя целой, нужной, хотела верить, что её жизнь всё еще имеет значение за пределами её собственных кошмаров. Она сглотнула вязкую слюну и, наконец, подняла взгляд на Арнука, находя в себе силы для твердого ответа.
— Я стану её наставницей, — произнесла она, и её голос, поначалу тихий, обрел уверенную глубину. — Но прежде чем я приступлю к обучению, позвольте мне сделать кое-что важное.
Приготовления к отъезду заняли не так много времени, но каждое действие было наполнено для Катары особым смыслом. Вместе с Соккой и Тоф она готовила Аппу к долгому перелету, бережно расчесывая густую белую шерсть зубра и закрепляя тяжелое седло. Аппа был их последней живой связью с прошлым, его мерное дыхание и знакомый запах согревали Катару, напоминая о днях, когда мир еще казался понятным. Она хотела вернуться туда, в Южный храм воздуха, где под сенью древних башен и вечного безмолвия гор покоился Аанг. Ей нужно было поговорить с ним, выплакать свою вину перед его надгробием и, возможно, найти в себе силы для раскаяния за тот жар, что Азула зажгла в её крови.
Там, среди беженцев, которые нашли приют в священных стенах, она надеялась вновь обрести себя. Тоф, запрыгнув в седло и недовольно ворча, заметно преобразилась, перспектива покинуть ледяную пустыню явно привела её в восторг.
— Наконец-то мы улетаем, нахрен этот ваш лед! — выкрикнула она, с наслаждением вдыхая воздух, который всё ещё колол легкие мириадами игл.
Катара слабо улыбнулась, чувствуя, как на душе становится чуть светлее. Ветер перемен уже колыхал её одежды, а впереди ждали облака и тяжелый разговор с призраком прошлого. Она знала, что полет не излечит её мгновенно, но это был первый шаг к свету.
Они летели долго, прорезая густую лазурь небес, где время замирало, растворяясь в мерном взмахе огромных белых лап. Зубр тяжело и уверенно рассекал пухлые хребты облаков, которые под лучами заходящего солнца напоминали горы из расплавленного золота и розового сахара. Ветер здесь, на высоте, был колючим и злым, он нещадно трепал мех накидок и путал пряди волос, но его ледяная свежесть помогала Катаре удерживать реальность, не давая окончательно провалиться в душные воспоминания.
Тоф и Сокка пытались завязать какую-то ленивую беседу, перекидываясь короткими фразами о припасах и направлении, но их голоса тонули в гуле ветра и глубоком, утробном сопении Аппы. Катара сидела на краю седла, уставившись в бесконечную даль, где небо целовалось с океаном. Она почти не участвовала в разговоре, лишь изредка кивая или отвечая на шутки брата бледной, призрачной улыбкой. В её голове всё еще стоял шум той снежной бури, а на губах фантомным жаром горел поцелуй принцессы, который она пыталась вытравить из памяти.
— Мне предложили стать наставницей Корры, — внезапно произнесла она, и её голос, чистый и звонкий, прорезал тишину седла.
Ребята мгновенно встрепенулись. Сокка медленно повернулся к сестре, и на его лице проступила мягкая печаль. Он сразу понял, о ком она сейчас думает, и эта память об Аанге отозвалась в его взгляде тихим угасающим блеском.
— Ты согласилась? — спросил он, и в его тоне слышалось не столько любопытство, сколько робкая надежда на то, что Катара наконец нашла свой причал.
Она медленно кивнула, наблюдая, как под ними проплывает очередной клочок тумана.
— Мне нужно кое-что сделать в Южном храме воздуха, — добавила она, и её пальцы непроизвольно сжали край мехового седла. — Поговорить с ним в последний раз. А потом я вернусь на полюс, к ней.
Тоф, до этого момента лежавшая на спине и пытавшаяся поймать редкие вибрации от полета зубра, недовольно зашипела и поглубже зарылась в седло. Её лицо исказилось в привычной гримасе ворчливого раздражения, которое всегда служило ей щитом от лишних эмоций.
— Неужели мне правда придётся привыкать к этому проклятому льду? — проворчала она, хотя в глубине её голоса прозвучала странная, почти невозможная для неё преданность.
Катара удивленно обернулась к подруге, не веря своим ушам.
— Ты... неужели ты тоже?
Тоф не дала ей закончить, резко вскинув руку в знак того, что лишние сантименты ей ни к чему.
— Мы — команда Аватара, разве нет? — отрезала она, и в её словах послышался монолитный холод её родной стихии. — Раз там появился еще один Аватар, полагаю, это наша общая божественная миссия, не дать девчонке наделать глупостей. Плюс, кто её обучит настоящей магии земли, если не я?
Катара почувствовала, как в груди разливается удивительное, щемящее тепло, которое не имело ничего общего с темным жаром Азулы. Это было чистое, светлое чувство, рожденное многолетней дружбой и общей болью. Она посмотрела на своих друзей, которые прошли с ней через ад и остались рядом, и на её губах расцвела настоящая, живая улыбка.
— И всё-таки... — нежно начала она, глядя в глаза брату. — Когда эта война наконец закончится, я хочу, чтобы мы всегда находили путь друг к другу. Вы — моя семья. Единственная, что у меня осталась.
Сокка, не говоря ни слова, рванулся вперед и крепко сжал сестру в объятиях, утыкаясь носом в её плечо. Тоф, ворча что-то о «девчачьих соплях», всё же придвинулась ближе, прижимаясь к ним своим плечом, создавая их собственный маленький островок безопасности посреди бескрайней небесной пустоты. Аппа, словно почувствовав этот момент единения, издал мощный, торжественный рев, который раскатился над облаками, провозглашая всему миру, что их история еще далеко не закончена.
Спустя дни, внизу, под распластанными лапами Аппы, наконец проступили белые очертания Южного храма воздуха, вгрызающегося своими шпилями в лазурную плоть неба. По внутренним дворам, между древними колоннами и обветшалыми святилищами, медленно бродили люди. Это были те самые беженцы, которых они когда-то привели сюда в поисках спасения, надеясь превратить руины в новый дом. Но встреча была лишена торжественности: никто не выбегал навстречу, никто не выкрикивал их имена с восторгом. В глазах тех, кто поднимал голову к небу, читалось не обожание, а глухая, застарелая обида. Все их подвиги, все сражения и жертвы померкли перед одним единственным фактом: они ушли, когда были нужны больше всего.
Они шли через толпу, и тишина, сопровождавшая их шаги, казалась тяжелее любого камня. Катара чувствовала на себе эти укоризненные взгляды, колючие и холодные, словно невидимые иглы, прошивающие её насквозь. Но сейчас это её почти не задевало, её сердце, всё ещё пульсирующее от недавних потрясений, рвалось к иному месту. Когда они вышли на задний двор, отделённый от суеты лагеря высокой стеной, мир вокруг внезапно затих. Здесь, под массивной каменной плитой, покоился Аанг.
Катара невольно замерла, и на её губах расцвела мягкая, печальная улыбка. Вопреки её опасениям, за могилой ухаживали с почти религиозным трепетом: плита была очищена от пыли, а в изножье стояли свежие горные цветы, чьи лепестки ещё хранили капли утренней росы. Чуть поодаль она заметила молодого человека, чья широкая спина и уверенные движения казались смутно знакомыми. Он мерно подметал территорию, и звук метлы по камню был единственным живым ритмом в этом царстве тишины.
Молодой человек обернулся, и Катара ахнула, узнав в нём Хару. Он невероятно изменился: стал выше, в его плечах появилась мощь зрелого мужчины, волосы отросли, а лицо украшала аккуратная темная бородка, придававшая ему сходство с воинами былых времен. Катара широко улыбнулась и, забыв о всякой осторожности, бросилась к нему, крепко обнимая старого друга. Они не виделись, казалось, целую вечность, и тепло этой встречи на мгновение вытеснило из её души все тени прошлого.
— Хару! Как ты здесь оказался? — воскликнула она, отстраняясь и всё ещё не веря своим глазам.
Хару обнимал её в ответ с такой же искренней радостью, его глаза светились теплом.
— Я слышал, что здесь организовали лагерь для беженцев и что во главе стоите вы, — его голос стал глубже, обретя спокойную уверенность. — Но когда я наконец добрался до храма, вас здесь уже не было. Пришлось взять инициативу в свои руки и немного присмотреть за порядком.
Он выпустил Катару из объятий и протянул руку Сокке, скрепляя их встречу крепким мужским рукопожатием. В этом жесте было столько простого, земного спокойствия, что Катара почувствовала, как её собственная внутренняя буря начинает понемногу утихать, уступая место тихой благодарности. Она посмотрела на могилу Аанга, затем на Хару, и поняла, что даже в их отсутствие жизнь продолжала теплиться в этих камнях, оберегаемая теми, кто не умел предавать.
Хару, преодолевая видимое смущение, протянул руку Тоф. Его ладонь, мозолистая от работы с землёй и обветренная под открытым небом, коснулась её прохладной кожи. Тоф, для которой прикосновение было окном в мир, ощутила в этом касании не только физическую крепость, но и удивительную, непоколебимую искренность, то самое чувство надёжности, которое, казалось, давно покинуло их троих. На её губах мелькнула тень улыбки, тут же погасшая. Сокка почувствовал, как в нём самом шевельнулось что-то давно забытое при виде этой сцены – горькое эхо его собственного, давно утраченного идеализма.
— Но зачем ты искал нас? — спросил парень, и в его голосе прозвучало не просто усталое любопытство, но и едва уловимая нотка упрёка, обращённого, кажется, скорее к самому себе.
Хару неловко потёр затылок, его взгляд блуждал по лицам друзей, избегая прямых встреч. Казалось, он пытался подобрать слова, которые могли бы донести его мысль, не растревожив при этом глубокую рану, оставленную гибелью Аанга.
— После того, как Аватара убили... — начал Хару, и каждое слово давалось ему с трудом, пропитанное общей болью. — Люди по всему миру потеряли надежду. Вера в будущее угасла. Но я знал его, — его глаза, полные прежнего восхищения, остановились на Катаре. — И знал вас. Знал тебя, Катара. Я был уверен, что вы не сложите руки, что найдёте какой-то путь, придумаете решение.
Но Хару говорил в пустоту. Его слова, чистые и полные непоколебимой веры, били по ним, словно пощёчины, пронзая до самого сердца. Команда Аватара уже не слушала. Этот юноша возлагал слишком много на тех, кто уже давно опустил руки, предал доверие людей, оставив их на произвол судьбы. В тот момент, когда Аанг пал, у них не было плана, не было ни сил, ни идей, ни даже воли бороться дальше. И сейчас, в настоящем, у них тоже не было никакого глобального плана. Все их прошлые подвиги, все старые стремления померкли под тяжестью собственного поражения.
В их глазах, закалённых недавними событиями и внутренним стыдом, мерцала лишь одна беспощадная решимость, ставшая их новой, единственной целью: вырастить Корру, обучить её всему, что они знали. Сделать её достаточно сильной, чтобы она не повторила их ошибок, чтобы она не проиграла эту войну. Это было их искупление, их последний шанс восстановить равновесие, утраченное не только со смертью Аанга, но и с их собственным, глубоким чувством вины за то, что они покинули тех, кто верил в них.
Сокка неловко поглядывал на Катару, его взгляд метался между ней и Хару. В каждом движении брата читалось ожидание хоть слова, хоть какого-то признака жизни от сестры, но Катара словно застыла, её глаза, затуманенные, пристально смотрели на потемневшую от времени плиту, под которой покоился Аанг. Её лицо, бледное и вытянутое, казалось высеченным из камня, выдавая глубочайшее погружение в себя. Сокка, чувствуя нарастающую тяжесть момента, решил взять всё в свои руки.
— Хару, друг, давай отойдём, поговорим. — произнёс он, его голос был мягким, но твёрдым, словно он пытался увести юношу от края пропасти, имя которой их общее прошлое.
Сокка приобнял молодого человека за плечи и, слегка надавив, увёл его прочь от могилы, оставляя Катару наедине с самой собой и призраком их погибшего друга. Тоф, поняв без слов, что происходит, просто отошла в сторону, прислонившись к холодной стене храма и вслушиваясь в еле уловимые вибрации земли, предоставляя подруге столь необходимое уединение.
Девушка опустилась на колени прямо на жёсткий, ледяной камень, её тело дрогнуло, но она не почувствовала ни боли, ни холода. Дрожащая ладонь медленно, почти ласково, дотронулась до гладкой поверхности плиты, словно пытаясь найти ответный отклик, почувствовать тепло там, где царила лишь вечная мерзлота.
— Как ты там? — прошептала она, и эти слова были не вопросом, а скорее беззвучным выдохом, адресованным небу, земле и собственной душе.
Тихие, горькие слёзы начали медленно, бесшумно стекать по её щекам, оставляя влажные дорожки на бледной коже. Она не пыталась их остановить, они были частью её исповеди, криком души, которая так долго хранила свои тайны.
— Я не справилась... — её голос едва слышно дрогнул, надломился, и каждое слово давалось ей с трудом, жгло горло. — Не смогла убить её.
Она знала, что Аанг, в своей бесконечной доброте и стремлении к миру, никогда бы не злился на неё за отказ от мести. Его дух, вечно ищущий гармонию, не одобрил бы убийства. Но это было нечто иное, гораздо более грязное, постыдное, несовместимое с памятью о нём.
— Я знаю, ты не стал бы меня винить за это... — её голос срывающимся шёпотом растворялся в воздухе. — Но... я совершила ужасную вещь. Я желала ужасное.
В этот момент её снова замутило. Воспоминания о диких, запретных фантазиях об Азуле, обжигали ей мозг, накатывая волнами тошноты, столь же сильной, как и той ночью. Ей казалось, что она осквернила не только себя, но и саму память об Аанге, о чистом духе Аватара, которого поклялась защищать. Горечь и отвращение к самой себе заполнили её до краёв, и единственным желанием было провалиться сквозь землю, исчезнуть, стереть себя из этого мира, чтобы больше никогда не вспоминать тот позор, что она таила в своей душе.
Катара изо всех сил старалась отогнать эти воспоминания, словно пытаясь соскрести их с кожи. Она продолжала свой беззвучный диалог с каменным безмолвием, обращаясь к тому, кто когда-то был средоточием мира и надежды.
— Прости меня, Аанг... — прошептала она, и это слово, «прости», повисло в воздухе, словно надломленная нота, не находя выхода. — Возможно, я сошла с ума... потеряла рассудок.
Она умолкла, погружаясь в своё собственное отчаяние, в тот холод, что сковал её душу после гибели Аватара. Ветер, словно вторя её внутреннему смятению, подхватил её слова и развеял их по холодному, безжизненному воздуху, превращая в эхо потерянных надежд. Катара сидела на ледяном камне, её пальцы едва касались плиты, ощущая лишь мёртвый холод.
— Ты не думай... я не простила её, — её голос, прежде тихий, обрёл стальную твёрдость, присущую её натуре воительницы. — Никогда не смогу. — Она сделала паузу, глубоко вдохнув морозный воздух, пытаясь собрать воедино рассеянные осколки себя. — Но я, возможно, поняла её. Самую малость. Я всё исправлю, Аанг. Я помогу Корре. Мы закончим эту войну. Ради тебя.
Последний раз она провела ладонью по шершавой, холодной плите, словно оставляя на ней не только прикосновение, но и часть своей боли, свою новую, ещё хрупкую, но уже непоколебимую решимость. Затем, собрав последние силы, она поднялась. Ветер всё ещё играл с её волосами, но теперь в его порывах не было прежней скорби. Катара последний раз взглянула на место упокоения Аанга, затем решительно повернулась спиной к прошлому.
Её шаги, поначалу неуверенные, повели её туда, куда скрылись Сокка и Хару. Но прежде чем она успела завернуть за угол, из-за него показалась Тоф. Девушка стояла, скрестив руки на груди, её обычно подвижное лицо было омрачено лёгкой, почти незаметной складкой между бровей. В её незрячих глазах, обычно полных озорства, читалась глубокая, непривычная обеспокоенность, словно она чувствовала, какой внутренний шторм только что отгремел внутри подруги.
Не зная, как начать разговор, как подобрать нужные слова для этой деликатной темы, Тоф просто коротко кивнула головой в сторону, предлагая следовать за ней. Катара, без единого вопроса, послушно двинулась за подругой. Они шли по гулким, полутёмным коридорам храма, и в тишине, нарушаемой лишь эхом их шагов, Тоф, преодолевая свою обычную неловкость, начала говорить.
— Знаешь... — её голос прозвучал тише обычного, с оттенком непривычной мягкости. — Я восхищаюсь тобой. И, несмотря ни на что, продолжу делать это. — Она запнулась, словно искала опоры в словах, стараясь не задеть хрупкую грань их общего прошлого. — Я не знаю, что именно произошло между тобой и Азулой, но я уверена, ты поступила так, как считала нужным.
Катара горько усмехнулась. Мысль о том, что Тоф могла бы подумать, узнай она правду, обжигала. Но девушка, словно почувствовав невысказанное, аккуратно, без лишних движений, положила руку ей на плечо, тёплую и уверенную.
— Катара, это правда. Если когда-нибудь придёт время, и ты захочешь рассказать... просто скажи. Я всегда выслушаю. — Тоф закончила, почувствовав, как сбивается с привычного ритма. Ей было трудно говорить о чувствах, о таких вещах, ведь сентиментальность всегда была чужда её натуре, но она знала, что сейчас подруге это нужно.
Катара нахмурилась, и её глаза на мгновение затуманились. Но взгляд Тоф, прямой и искренний, пробился сквозь её броню. Девушка кивнула, принимая этот неловкий, но такой необходимый жест поддержки.
— Спасибо... — тихо сказала она, и в этом простом слове было больше, чем просто благодарность. Это было признание глубокой дружбы, молчаливое согласие на помощь. И они двинулись дальше.
Они застали Хару и Сокку в небольшой, но уютной беседке во дворе, сложенной из тёмного дерева и украшенной причудливой резьбой. Снег вокруг был нетронут, лишь следы ботинок вели к её входу, а скудное зимнее солнце бросало ломаные тени от колонн. Атмосфера там, поначалу, казалась почти безмятежной, словно они застали друзей в конце какой-то долгой, неспешной истории, которую Сокка, судя по его расслабленной позе, с присущей ему живостью досказывал Хару.
Маг земли, ещё не заметив девушек, задумчиво покачал головой. В его глазах, полных юношеского идеализма, мерцал свет ушедших надежд.
— Жаль, что не удалось закончить с принцессой, ну, или хотя бы пленить её, — произнёс он, его голос был полон искренней, хотя и наивной, убеждённости. — Это бы изменило весь ход войны.
Слова повисли в холодном воздухе. Катара, словно получив невидимый удар, резко нахмурилась. Её челюсть напряглась, а глаза мгновенно остекленели. Ей казалось, что чужой голос пробил тонкую корку на её самой кровоточащей ране, и она не смогла сдержать едкого ответа.
— Да, жаль, что я не справилась, верно? — её голос прозвучал резко, обдавая беседку холодом. В её душе метались два жгучих ощущения: нестерпимая злость на себя за то, что не смогла завершить месть, и яростное раздражение от того, что Хару, совершенно не знавший Азулы, говорил о ней с такой лёгкостью, словно о простом тактическом просчёте. Что её бесило сильнее собственное поражение или чужое невежество?
Парень вздрогнул, словно обжёгся. Он резко повернулся, его глаза расширились от неожиданности и мгновенного осознания собственной оплошности. Лицо Хару залилось краской стыда, и он тут же замахал руками, пытаясь сгладить неловкость.
— Катара, я ни в коем случае не имел это в виду! — торопливо, почти сбивчиво, воскликнул он.
Маг воды промолчала, лишь потянув губы в горькую, едва заметную усмешку, словно эта ситуация была слишком избитой, чтобы тратить на неё слова. Она подошла к брату, её движения были жёсткими, контролируемыми, и встала рядом, скрестив руки на груди. Её поза выражала полную отстранённость, словно она возвела невидимую стену.
— Я закончила. Мы можем вылетать. — объявила она, и в её тоне звенела такая окончательность, что возражения казались бессмысленными.
Хару обеспокоенно, почти не отрываясь, смотрел на Катару. Его лицо всё ещё горело от стыда, и он ощущал, как неловкость перерастает в жгучую вину. Он действительно не хотел её ранить, но реакция Катары била больнее любой критики, обнажая глубину её невысказанных страданий. Сокка, бросив короткий, понимающий взгляд на сестру, молча, но решительно кивнул, соглашаясь с её решением.
Тоф, стоявшая чуть позади, ощутила тонкие вибрации земли: нервное напряжение в теле Катары, вину Хару, усталое смирение Сокки. Её слепые глаза, казалось, видели больше, чем зрячие.
Хару, преодолевая свою неловкость, сделал нерешительный шаг вперёд, его голос был полон искренней, почти детской просьбы.
— Останьтесь хотя бы на ужин, пожалуйста.
Тоф и Сокка замерли, их взгляды синхронно обратились к Катаре, словно негласное правило обязывало её принять окончательное решение. В их молчании читалось понимание: именно она должна была выбрать. Катара посмотрела в землю, её взгляд скользил по крошкам снега, по отпечаткам сапог. На мгновение она казалась невероятно хрупкой и потерянной, борющейся с невидимым грузом. Затем она медленно, почти безвольно пожала плечами, выражая своей позой не столько согласие, сколько полное безразличие к дальнейшим планам, опустошение.
— Если хотите... — пробормотала она, и в этих словах слышалась скорее усталость, чем желание остаться.
Сумерки окончательно поглотили Южный храм воздуха, окрасив его белые шпили в глубокие чернильно-синие тона. В беседке, укрытой от пронизывающего горного ветра, Хару расставил нехитрый ужин: дымящуюся похлёбку в глиняных мисках, аромат которой смешивался с запахом старого камня, и тарелку с сушёными фруктами, сморщенными, но сохранившими сладость ушедшего лета. Пар от еды клубился в холодном воздухе, сплетаясь в причудливые узоры с их морозным дыханием.
Они ели почти в полном молчании, нарушаемом лишь металлическим лязгом. Сокка, отодвинув миску, сосредоточенно копался во внутренностях старого приёмника. Провода, похожие на спутанные жилы, торчали из железного корпуса, а парень то и дело ворчал что-то себе под нос, пытаясь оживить этот механизм.
Тоф, сидевшая напротив и чувствовавшая каждое его движение через вибрации пола, недовольно хмыкнула.
— Сколько ещё ты будешь таскать с собой эту бесполезную рухлядь? — проворчала она, подпирая голову рукой. Её голос звучал грубовато, но в нём не было настоящей злости, скорее привычное подначивание.
Сокка коротко хихикнул, не отрываясь от работы.
— Ну, мало ли... — он подмигнул пустоте, — вдруг Мэй или Тай Ли решат передать нам пламенный привет из столицы.
При упоминании этих имён Катара резко вздрогнула, словно по её позвоночнику полоснули лезвием. Образы, которые она так отчаянно пыталась запереть в самых тёмных закоулках сознания, мгновенно вырвались на свободу. Лицо Азулы, её обжигающее дыхание, насмешливый блеск золотистых глаз — всё это всплыло перед глазами с пугающей ясностью. Катара болезненно поморщилась, зажмурившись и качнув головой, словно пытаясь физически вытряхнуть эти видения, как уже привыкла делать каждый раз.
Тоф, уловив внезапный скачок пульса подруги и её тяжёлое, сбитое дыхание, коротко и сухо хмыкнула. Это был не смешок над шуткой Сокки, а скорее знак понимания, она «видела», как Катару снова затягивает в омут.
Хару, заметив бледность девушки и её странную реакцию, решил проявить заботу. Он осторожно потянулся к чайнику и налил в её пиалу обжигающий настой. Пар от чая коснулся её лица, но она даже не шелохнулась. Хару пытался ухаживать, пододвинул чашку ближе, его взгляд был полон неловкой нежности и желания вернуть ту связь, что была между ними когда-то.
Катара медленно открыла глаза и одарила его холодным взглядом. В этом нем не было места для него, для его чая или его заботы. Она смотрела на Хару так, будто он был лишь деталью пейзажа, не имеющей значения.
Юноша невольно поджал губы, отстраняясь. Внутри него что-то болезненно кольнуло. Он помнил совсем другую Катару, ту, чьё сердце горело праведным гневом, чья улыбка могла согреть в самый лютый мороз. Та девочка была живой, пульсирующей силой. Эта же девушка, сидящая перед ним в тени древнего храма, казалась лишь прекрасной, но разбитой оболочкой, выжженной изнутри чем-то, чего он не мог и, возможно, никогда не смог бы, понять.
Ужин продолжался под аккомпанемент завывающего в шпилях ветра. Хару, чей взгляд слишком часто и надолго задерживался на лице Катары, явно искал повод разрушить стену её молчания. Он подался вперёд, и в тусклом свете масляной лампы его лицо казалось воплощением искренности, граничащей с фатальным безрассудством.
— Расскажешь о том, как выживала с этой огненной принцессой? — мягко, почти интимно спросил он, надеясь, что проявленное сочувствие станет ключом к её расположению. — Сокка обмолвился... Кажется, это была настоящая преисподняя.
Воздух в беседке мгновенно сделался густым. Сокка, замерший с куском сушёного персика в руке, почувствовал, как по спине пробежал неприятный холодок. Он мысленно проклял свою болтливость и то, что не успел выставить вокруг Хару предупреждающие знаки. Рядом напряглась Тоф: её пальцы, лежащие на столе, ощутили, как ритм сердца Катары сбился, вновь превратившись в неровную, лихорадочную дробь.
Маг воды медленно подняла голову. В глубине её зрачков, отражавших дрожащее пламя, промелькнула странная, пугающая искра. Она вдруг коротко усмехнулась, этот звук был похож на хруст ломающегося льда. Она видела его насквозь: Хару пытался быть героем, утешителем, пытался приударить за ней, используя её травму как мостик.
— Знаешь... тебе действительно лучше об этом не знать. — почти прошипела она, и в её голосе сквозило ядовитое торжество.
Внутри неё вспыхнул истерический смех. Ей было до тошноты смешно от того, насколько слеп и жалок был этот добрый парень в своей попытке флиртовать. Он видел в ней жертву, пережившую кошмар, и даже не догадывался, что настоящим кошмаром было не выживание, а то, что заставляло её сердце биться чаще. Хару не мог и помыслить, что её влечение к той, кто едва не уничтожила их мир, было глубже и яростнее, чем любая нежность, которую он когда-либо смог бы ей предложить. Мысль о том, что она одержима Азулой больше, чем памятью об Аанге или собственной честью, обжигала её, но в то же время дарила извращённое чувство превосходства над наивностью Хару.
Она снова опустила взгляд в свою пиалу, оставив его в гнетущем недоумении, пока тени в углах беседки казались ей очертаниями знакомых пещер.
Тягостную, почти осязаемую неловкость, повисшую над столом после резких слов Катары, внезапно разрезало скрежещущее шипение. Старый приемник в руках Сокки, до этого лишь бесполезно кряхтевший, вдруг изрыгнул сноп искр и зашелся белым шумом. Звук был таким пронзительным, что Хару невольно отпрянул, а Сокка едва не выронил прибор, лихорадочно крутя ручки настройки. Воздух в беседке мгновенно наполнился едким запахом жжёной меди, смешиваясь с морозным дыханием ночи.
Сквозь треск помех и свист эфирного ветра пробился голос — низкий, надтреснутый, обладающий той специфической хрипотцой, которую невозможно было забыть. Он доносился из динамика так, словно прорывался сквозь толщу лет и тысячи миль пепла, холодный и непривычно торжественный.
— ...всем народам мира, — эхом разнеслось под сводами беседки, заставляя пламя лампы дрогнуть.
Все присутствующие превратились в безмолвные изваяния. Даже Тоф, чей чуткий слух обычно улавливал малейшие нюансы, подалась вперед, ловя каждую вибрацию механизма.
— Говорит Хозяин Огня Зуко, — голос окреп, очистившись от статики. Теперь он звучал властно, но с отчетливым привкусом невыносимой, вековой усталости. — Столетия тьмы и кровопролития должны подойти к концу. Огненная Нация признает свои ошибки. Я объявляю о немедленном прекращении всех наступательных операций и выражаю готовность к прямым переговорам о мире. Хватит жертв.
В беседке воцарилась тишина настолько глубокая, что было слышно, как тяжелые хлопья снега бьются о деревянную крышу. Сокка застыл с открытым ртом, его пальцы всё еще сжимали корпус прибора, а глаза округлились до предела. Для него это было крушением всех законов логики: Зуко, тот самый вечный изгой со шрамом, который преследовал их по всем уголкам света, теперь восседал на троне, с которого прежде раздавались лишь приказы об уничтожение. Шок парализовал их, превращая реальность в нелепый сон.
Тоф медленно выдохнула, её лицо разгладилось. Она чувствовала правду сквозь металл приёмника — в этом голосе не было фальши, только тяжесть короны, которую Зуко надел на пепелище старого мира.
Но сильнее всего это известие ударило по Катаре. Она сидела неподвижно, её рука, тянувшаяся к пиале, замерла в воздухе. В голове лихорадочно закружились мысли, и все они вели к одному, к Азуле. Если Зуко стал Хозяином Огня и провозгласил мир, значит ли это, что принцесса была окончательно повержена?
Или... Катара почувствовала, как сердце пропустило удар. В памяти вспыхнули тени тех моментов, когда между ними не было войны, только ласковый шёпот, обжигающие прикосновения и поцелуи, полные отчаянной страсти. Могла ли она оставить в душе этой девушки след настолько глубокий, что та не стала препятствовать брату?
Внутренняя дрожь сотрясла Катару. Возможно ли, что Азула помнила вкус её губ и то, как Катара спасала её из лап смерти? Быть может, принцесса не была против этого мира, потому что сама изменилась в тех объятиях? Эта мысль была пугающей и одновременно сладостной. Катара гадала, как Азула приняла этот триумф брата — с привычной яростью или с тихим, изломанным смирением, рожденным их тайной связью.
Она смотрела на мерцающий огонек приемника, и в её воображении лицо Азулы больше не искажалось гневом. Она видела её золотистые глаза, в которых теперь, возможно, теплилось что-то, кроме жажды власти. Война была закончена голосом Зуко, но для Катары это известие стало началом другой, еще более личной и запутанной главы.
Слова нового Хозяина Огня, эхом разносившиеся из приемника, повисли в воздухе, словно приговор. В беседке воцарилось оглушительное молчание.
Внезапно, тишину пронзил тихий, надломленный всхлип. Катара. Она сидела, сгорбившись, её глаза были закрыты, а взгляд устремлён куда-то внутрь себя. Слезы нашли выход, медленно, беззвучно стекая по её щекам.
Её разум затопила волна воспоминаний: лица павших друзей, муки её народа, её собственная бесконечная борьба. И всё это казалось таким напрасным. Вся эта боль, все эти жертвы, которые казались такими значительными, теперь меркли перед этим неожиданным объявлением. Война, которая опустошила их жизни, которая стоила им так много, закончилась не благодаря их усилиям, не в великой битве, а по решению одного человека, Зуко. Человека, который когда-то был их врагом.
Ей казалось, что все эти страдания были лишь фоном для внутренней борьбы одной семьи. Что их мир, их борьба, их потери — всё это было лишь частью чужой, семейной распри, в которой они оказались пешками. Чувство разочарования, горького, как полынь, охватило её. Это была не их победа. Это было не то, чего они добивались.
Она тихо вытерла слёзы тыльной стороной ладони, не пытаясь больше их сдерживать. Её взгляд, теперь открытый, остановился на тёмной точке вдали, где, как она знала, покоился Аанг. Как теперь жить без войны? Как научиться существовать в мире, где не нужно сражаться, где нет врагов, о которых нужно постоянно помнить? Война была её реальностью, её смыслом, её проклятием. А что теперь?
Эта ночь не принесла им сна. Она прошла в тяжелом, вязком молчании, прерываемом лишь редким треском догорающих в очаге углей. Каждый из них сидел, погруженный в собственные мысли, перебирая в памяти осколки прошлого, которое теперь, после слов Зуко, окончательно превратилось в историю. Они вспоминали тех, кого потеряли, и те битвы, что теперь казались лишь главами в хронике семейной распри Королевской семьи нации Огня. Воздух в беседке был пропитан горечью несбывшихся надежд и странным, пугающим чувством пустоты, которое всегда приходит вслед за окончанием чего-то великого и страшного.
Когда бледное золото рассвета коснулось заснеженных пиков гор, решение пришло само собой. Несмотря на мир, их цель оставалась прежней. Корра, новый Аватар была их единственным якорем в этом изменившемся мире. Они начали собираться в путь на Северный полюс.
Катара, накидывая тяжелые сумки на спину Аппы, почувствовала на себе чей-то взгляд. Она обернулась и увидела Тоф. Та стояла неподвижно, прислушиваясь к утренней суете храма.
— Война окончена, Тоф, — тихо произнесла Катара, подходя ближе. — Ты не думала о том, чтобы вернуться домой? К семье?
Тоф хмыкнула, и в этом звуке не было привычной дерзости, лишь спокойная, глубокая уверенность. Она едва заметно повела плечом, словно стряхивая с себя само понятие «дома», ограниченного стенами поместья Бейфонг.
— Я уже. — коротко бросила она.
Катара почувствовала, как к горлу подступил комок, и на её губах расцвела тихая, едва уловимая улыбка. Сокка, уже вовсю хозяйничавший на спине зубра и проверявший крепления седла, крикнул им что-то подбадривающее. Катара помогла Тоф забраться наверх, ощущая под пальцами её крепкую, надежную руку.
Она уже и сама приготовилась запрыгнуть в седло, когда за спиной раздался хруст мерзлого снега. Катара обернулась. Перед ней стоял Хару. Он неловко поджимал губы, но взгляд был решительным. На плече висел походный рюкзак, туго набитый вещами.
— Я могу пойти с вами? — спросил он, и в его голосе не было тени сомнения.
Ребята на мгновение замерли от неожиданности. Сокка первым нарушил тишину, расплывшись в широкой улыбке.
— Наконец-то в этой компании появится ещё один мужчина! — воскликнул он, явно радуясь перспективе разбавить женское окружение старым другом.
Катара тоже позволила себе слабую улыбку. Она видела, как Хару хочет быть полезным, как он тоже ищет свое место в этом новом, непривычном мире без врага. Когда он проходила мимо неё к Аппе, Хару молча и деликатно перехватил её тяжелую сумку, помогая забросить её в седло. Катара кивнула ему в знак благодарности, и на мгновение ей показалось, что холод, сковавший её сердце у могилы Аанга, начал понемногу отступать, уступая место чему-то новому. Они улетали из Южного храма в новый мир, где война закончилась, но их путь только начинался.
