Глава 19. Добро пожаловать в Нацию Огня.
24 апреля 2026 г., 15:32
Солнечные лучи, пробиваясь сквозь высокие окна, разрезали полумрак покоев золотыми клинками. Азула открыла глаза, ощущая во рту сухой привкус тревоги. Сон был путанным, тяжёлым, полным теней прошлого, которые никак не желали оставлять её в покое. Сегодня был решающий день. Пятнадцать лет... Почти половина её жизни прошла в бесконечных залах судов, в спорах мудрецов и политиков, решавших, достойна ли она дышать тем же воздухом, что и остальные.
Она знала: если бы не Зуко, её прах давно бы развеяли над морем. Хозяин Огня был непреклонен. Он стоял перед Советом, перед мировыми лидерами, перед разъярённой толпой, пресекая любую попытку отправить сестру на плаху или сгноить в глубочайшей темнице. Зуко боролся за её рассудок и её жизнь так, будто это было его единственным искуплением. И в итоге он победил: Азулу назначили наставницей нового Аватара. Опасный эксперимент, акт милосердия или тонкий политический ход — ей было всё равно. Это была свобода.
Рядом, утопая в каскаде шёлковых простыней, тихо сопела Тай Ли. Её присутствие было единственным, что удерживало Азулу от того, чтобы просто не сжечь всех этих кретинов, что желали ей зла. Принцесса хмыкнула и мягко коснулась губами виска девушки. Тай Ли потянулась, словно кошка, и она, слегка приоткрыв глаза, встретилась с взглядом Азулы.
— Пора вставать, — произнесла принцесса, её голос был ровным.
Она поднялась с кровати и накинула на обнажённое тело халат, её движения были точными и выверенными, несмотря на утреннюю негу.
Совсем скоро в покои вошли слуги. Они двигались бесшумно, зная крутой нрав своей госпожи. Азула замерла перед высоким бронзовым зеркалом, позволяя им заниматься своими волосами.
В тридцать один год она выглядела совершенным оружием, которое наконец нашло свои ножны. Её лицо сохранило ту острую, хищную красоту, которая когда-то пугала врагов: безупречно прямая линия носа, высокие скулы и холодная, алебастровая кожа. Волосы, темно чёрные и густые, теперь не были стянуты в тугой пучок. Их укладывали в сложную, величественную причёску, подобающую члену королевской семьи. Но самым главным оставались глаза. Два расплавленных слитка золота, в которых больше не металось пламя, уступив место контролю и глубокой, затаённой мудрости. Её фигура, стройная и подтянутая, сохранила былую грацию, но теперь в ней чувствовалась не столько ловкая стремительность, сколько сдержанная сила. Тело, закалённое годами тренировок и суровых испытаний, стало воплощением силы и выносливости. Мышцы рельефно проступали под тонким шёлком, выдавая годы дисциплины.
Тай Ли, поднявшись с постели, выглядела разительным контрастом. Годы почти не коснулись её лица, она всё так же лучилась мягким светом. Её движения оставались невероятно текучими. На ней было светло-розовое платье с элементами стиля воинов Киоши, книгой о которых она увлеклась накануне, а длинная коса, которую она привычно перекинула через плечо стала только гуще. Её фигура была гибкой и изящной, но под тонкой тканью платья угадывались крепкие, тренированные мышцы, способные к невероятной акробатике. Улыбка, которую она подарила Азуле, была тёплой и искренней, освещая комнату, словно лучик солнца. Между ними чувствовалась не просто близость, а глубокая, устоявшаяся связь, закалённая годами, когда одна потеряла всё, а другая осталась рядом, предлагая свою поддержку и нежность.
— Ты готова... — просто сказала Тай Ли, и в этом не было вопроса.
Азула в последний раз поправила воротник. Сегодня она встретит Корру. Сегодня она докажет брату и всему миру, что необузданная искра, которую Зуко так отчаянно пытался спасти, превратилась в управляемое пламя.
Когда слуги, закончив свои манипуляции с волосами и одеждой, поклонились и попятились к выходу, Азула почувствовала, как напряжение, сковывавшее её тело, начало отступать. Тай Ли, заметив это, мягко коснулась её плеча. Это простое прикосновение, такое обычное и привычное, вдруг заставило Азулу вздрогнуть. Несмотря на то, что их связь была известна всем, несмотря на то, что Тай Ли буквально жила в этих покоях, внутреннее напряжение всё равно давало о себе знать. Казалось, где-то глубоко внутри ещё сохранилась та девушка, которая боялась каждого неправильного взгляда, каждого шепота, но теперь этот страх был под контролем.
Азула кивнула слугам, давая им понять, что они свободны, и те поспешно, почти пугливо, удалились, закрыв за собой тяжёлую дверь. Только после этого, когда звуки их шагов затихли в коридоре, Азула позволила себе полностью расслабиться. Она притянула Тай Ли к себе, и её губы нашли губы девушки в страстном, требовательном поцелуе. Это был глубокий, обжигающий выдох, полный нежности, накопившихся чувств и той неугасающей страсти, что всегда связывала их. Её руки обвили тонкую талию Тай Ли, прижимая её ближе, словно боясь потерять.
Отстранившись, задыхаясь, Азула прошептала, её голос звучал низко и хрипло, полный невысказанных эмоций:
— Надеюсь, эта соплячка... найдёт в себе хоть каплю ума. Уж больно мне не хочется тратить силы на бездарность. В племени Воды вечно была проблема с дисциплиной. — в её словах не было прежней злобы, лишь отголоски былой требовательности, смешанные с лёгкой иронией.
Тай Ли, чьё дыхание тоже участилось, лишь мягко хмыкнула, её глаза сияли пониманием. Она пожала плечами, её пальцы легко коснулись шрама на щеке Азулы.
— Я слышала, новый Аватар весьма своенравна, — произнесла Тай Ли, и в её голосе прозвучала игривая нотка. — Думаю, на этой почве вы быстро найдёте общий язык.
Азула усмехнулась. Мысль о том, что она, бывшая принцесса, прошедшая через такие испытания, может найти общий язык с юной, своенравной Аватаром, показалась ей забавной. Но в этой шутке была доля правды. Возможно, именно это упорство, эта непокорность, и была той искрой, которая поможет Корре раскрыть свой потенциал.
Они вышли из покоев, и коридоры замка встретили их прохладой и тишиной. Стены, некогда украшенные символами власти и агрессии Огненной Нации, теперь были обтянуты тёмно-серым бархатом, а на них висели лишь несколько сдержанных, почти монохромных картин, изображающих спокойные пейзажи. Тяжёлые ковры на полу поглощали звуки их шагов, создавая атмосферу уединения и покоя. Азула шла впереди, её силуэт, облачённый в строгий, но элегантный наряд, вырисовывался на фоне приглушённого света, льющегося из окон. Её поступь была уверенной и твёрдой.
Тай Ли шла чуть позади, но её рука нежно цеплялась за край шёлкового рукава Азулы. Это было не проявление слабости, а скорее тихое, нежное заявление об их близости, о той связи, что сделала их сильнее. Её лёгкие, грациозные шаги подчёркивали контраст с более резкой поступью Азулы. Периодически, когда мимо них проходили слуги, несущие подносы с едой или свертки с тканями, Азула бросала на них быстрые, острые взгляды. В её глазах читался вызов, ледяная уверенность и едва уловимая угроза, заставляющая слуг склоняться ещё ниже, чувствуя её присутствие как неоспоримую силу.
Обеденный зал встречал их торжественной симфонией звуков и запахов: тонкий звон серебра о тончайший фарфор переплетался с густым ароматом жареных пряностей и свежезаваренного чая. Высокие окна, оправленные в темное дерево, впускали внутрь столпы утреннего света, в которых медленно кружились золотистые пылинки. Слуги, облаченные в безупречно чистые красные одежды, копошились вокруг массивного стола, словно слаженный механизм, бесшумно, четко, почтительно пригибая головы при каждом движении господ.
В это размеренное течение утра ворвался вихрь по имени Изуми. Двенадцатилетняя принцесса, чьи темные волосы были собраны в два игривых пучка, неслась по залу, едва не сбив с ног Тай Ли. Девочка вовремя затормозила, и её лицо мгновенно озарилось восторгом. Она видела в Тай Ли не просто подругу семьи, а некое мифическое существо — доброе, забавное и невероятно гибкое.
Но стоило Изуми перевести взгляд на Азулу, как её пыл заметно угас. Она замерла и, сделав четкий шаг назад, склонилась в безупречном, глубоком поклоне. Азула, чей взгляд на мгновение стал острым, как бритва, медленно и одобрительно хмыкнула. Этого было достаточно: Изуми расплылась в широкой, облегченной улыбке, сияя от того, что удостоилась похвалы от самой грозной женщины во дворце.
Мэй, сидевшая во главе стола рядом с мужем, демонстративно закатила глаза, не отрывая взгляда от своей чашки. Годы превратили её из угрюмого подростка в статную женщину, которая поразительно напоминала свою мать, леди Мичи. Та же холодная, аристократичная элегантность в осанке, тот же безупречно прямой пробор и тяжелые одежды, подчеркивающие её статус. Она была воплощением благородства Огненной Нации — сдержанная, немногословная, окутанная аурой вечного, но теперь уже спокойного безразличия.
— Ты серьезно привила моей дочери это? — голос Мэй прозвучал лениво, с ноткой притворного недовольства. — Поклоны... Как старомодно, Азула.
Азула лишь равнодушно пожала плечами. Она подошла к Зуко, который даже за завтраком был погребен под грудой государственных документов. Хозяин Огня выглядел старше своих тридцати с лишним лет. В его чертах лица, резких, волевых, с высокими скулами, отчетливо проступал Озай, но это сходство было лишь внешней оболочкой. В выражении его глаз, в мягком изгибе губ и в том, как он устало тер переносицу, читалась доброта и мягкость, которую его отец никогда не знал. Его длинные волосы, обычно собранные в венец, сейчас свободными прядями падали на плечи.
Азула, проходя мимо, бесцеремонно запустила руку в его шевелюру, взъерошив её так, будто он был не правителем страны, а всё тем же нескладным братишкой.
— А что не так? — бросила она Мэй, не оборачиваясь. — Меня воспитывали именно так. И посмотри на меня: выросла вполне нормальным человеком.
Зуко, который только хотел возмутиться из-за испорченной прически, замер. Он медленно поднял взгляд на сестру, и в его золотистых глазах вспыхнула искорка смеха. Он едва сдержал рвущийся наружу хохот, уткнувшись обратно в бумаги, чтобы не разрушить остатки своего авторитета перед слугами. Мэй лишь вздохнула, понимая, что в этом доме понятие «нормальности» всегда было весьма растяжимым.
Усевшись за стол, Изуми, словно маленький хищник, выбравший добычу, тут же направилась к Азуле, усаживаясь рядом. Девочка была умна, но её любопытство и болтливость часто опережали всякую осторожность. Она не сводила глаз с тёти, которая уже начала есть палочками, ловко управляясь с едой. Заметив этот немигающий детский взгляд, Азула покосилась на племянницу. Она знала этот блеск в глазах Изуми — предвестник очередного «глупого и неважного» вопроса. Азула чуть заметно закатила глаза и тихо фыркнула, вновь вернувшись к своей пиале.
— Ну? — произнесла она, её голос звучал ровно, но в нём угадывалось едва сдерживаемое нетерпение.
Глаза девочки загорелись ярче, словно она только что обнаружила древний артефакт. Она заговорщически поманила Азулу пальцем, призывая её наклониться, и, всё ещё жуя какой-то фрукт, зашептала, стараясь, чтобы её услышала только тётя:
— Я знаю ваш секрет с тётей Тай Ли. Я никому не скажу, правда.
Эта информация, преподнесённая Изуми с таким видом, будто она раскрыла государственную тайну, была настолько неожиданной и детски-наивной, что Азула едва не подавилась. Горячий чай, который она только что проглотила, чуть не выскочил обратно. Она судорожно прикрыла рот ладонью, пытаясь подавить мелкий кашель, который грозил вырваться наружу. Зуко, сидевший напротив, заметил секундное замешательство сестры и, убедившись, что все слуги уже покинули зал, позволил себе короткий, сдавленный смешок.
Азула, справившись с первым приступом удивления, кивнула Изуми. В глазах девочки светилась гордость от того, что она поделилась своим «открытием».
— Я вам очень благодарна, принцесса. — произнесла Азула с торжественным видом.
Мэй, изящно орудуя палочками, отвела взгляд от тарелки, обращаясь к девочке.
— Изуми, хватит баловаться. — её голос был мягок, но в нём чувствовалась некая властность, которая сразу же находила отклик у двенадцатилетней девочки.
Ребёнок послушно кивнула, её детское любопытство на мгновение уступило место послушанию, и она принялась за еду, стараясь не нарушать атмосферу.
Зуко, отложив на мгновение документы, вздохнул, его лицо было омрачено тенью тревоги.
— Я очень рад, что эти судебные разбирательства наконец привели к чему-то, — произнёс он, глядя на Азулу с искренней надеждой. — Но я всё равно беспокоюсь. Надеюсь, это не какая-то хитроумная провокация.
Азула фыркнула, её взгляд стал острым:
— Мы и так позволили этим ублюдкам продиктовать нам слишком много правил.
Тай Ли, сидевшая рядом, слегка ударила Азулу по руке, деликатно намекая на присутствие ребёнка. Девушка закатила глаза, но послушно кивнула. Она наклонилась к Изуми, зажимая ей уши, словно собираясь поведать какой-то секрет, но в действительности просто отгораживая её от более «неприемлемых» деталей разговора. Изуми, конечно, не отреагировала. Азула часто так делала, когда ей хотелось высказаться без цензуры, и девочка, привыкшая к таким моментам, делала вид, что ничего не слышит. На самом деле, она тайком хихикала, зная, что тётя иногда самолично учит её «запретным» словечкам на тренировках. Однажды, она даже научила показывать её средний палец, говоря, что это значит, что человек тебе очень нравится. Только вот папе почему-то это жест не понравился...
— Так вот, — продолжила Азула, наклонившись над Изуми, её голос всё ещё звучал достаточно громко, чтобы все слышали. — Эти ублюдки совсем обнаглели. Я обучу их Аватара, но на этом достаточно ультиматумов.
Девочка, хоть и делала вид, что ничего не слышит, не могла скрыть своего любопытства. А тем более когда речь зашла об Аватаре. Она подняла взгляд на Азулу, и в её глазах мелькнуло что-то глубокое, недетское.
— А если вы убили последнего мага воздуха, — спросила она, её голос звучал неожиданно серьёзно, — можно ли считать, что именно вы устроили геноцид, тётя?
Азула замерла. Этот вопрос, столь прямой и одновременно наивный, застал её врасплох. Она опустила руки с ушей девочки. В глазах Азулы промелькнуло что-то похожее на вину, но тут же было скрыто за привычной маской спокойствия.
— Я не знаю ответа на этот вопрос, — сказала она ровно, — Но точно знаю, что твой папа пожертвовал кучу денег на восстановление храмов.
В её словах не было попытки закончить разговор, а был конкретный факт, который мог дать ребёнку опору. Зуко кивнул, Мэй глазами показала благодарность, Тай Ли улыбнулась чуть мягче, а Изуми, не понимая всех сложностей, обрадовалась: слова про папин вклад означали, что кто‑то старается восстановить то, что было потеряно.
Все снова принялись за еду. Звон серебра о тончайший фарфор, тихие, почти интимные реплики Мэй и Тай Ли, усталый шелест бумаг, которые Зуко никак не мог оставить в покое — всё это создавало ту размеренную, почти гипнотическую симфонию утра, к которой Азула привыкла за долгие годы заточения в этом дворце, одновременно ставшем ей и тюрьмой, и домом. Внезапно Изуми снова заговорила, и её голос, звонкий, бесцеремонный, полный той детской непосредственности, которая не знает границ, нарушил течение завтрака, как брошенный в гладкую воду камень.
— Скорее всего, Аватар Корра приедет со своей наставницей Катарой.
Все продолжали есть, потому что эта информация давно не была секретом для присутствующих. Все, кроме Азулы. Она замерла, и прошлое нахлынуло на неё, размывая годы, проведённые в тишине дворцовых покоев, унося её назад, в тот вечер, который она так старательно вычеркивала из памяти, но который каждый раз возвращался, как только она слышала это имя.
Они не виделись много лет. Честно говоря, Азула и не думала, что когда-нибудь увидит Катару снова. Их пути разошлись после ледяной пещеры, и с тех пор ни единой весточки, ни одного случайного взгляда. Зачем? Что им было делить друг с другом? Боль? Стыд? Те отчаянные, полные безумия поцелуи в темноте, которые нельзя было назвать любовью, но и ненавистью они уже не были? Азула убедила себя, что всё забыла, что Катара для неё лишь неприятное воспоминание, шрам, который давно затянулся. Но это был самообман, и она знала это.
Это случилось на фестивале в честь пятилетия окончания войны. Тогда Нация Огня принимала гостей у себя, со всей земли съезжались делегаты, бывшие враги, бывшие союзники, все они смешивались в пёстрой, шумной толпе, под звон бокалов и звуки торжественной музыки. Это было восемь лет назад. Восемь лет, а Азула, как бы та не старалась отрицать этого, помнила каждую деталь, каждый вздох, каждый укол в груди, будто это случилось вчера.
Зал Нации Огня был украшен цветами — оранжевыми, нежными, почти призрачными на фоне тёмного, тяжёлого дерева стен и золотых драпировок, свисающих с высоких потолков. Цветы были цвета магов воздуха и это казалось иронией, которую Азула оценила тогда с горькой усмешкой. Война окончилась, но память о ней осталась навсегда, въевшись в души людей, как невидимый шрам, который не заживает до конца, лишь иногда перестаёт болеть. Многие, всё ещё презирая народ Огня, не приехали тогда, отказываясь праздновать мир с теми, кто сжёг их дома и убил их близких. Но таких становилось всё меньше — время лечило даже самые глубокие раны.
Азула была невыездной. На территории других наций против неё всё ещё тянулись обвинения, и даже Зуко, при всём его влиянии, не мог их отменить. Слишком много было на её руках, слишком много ненависти она посеяла за свою короткую жизнь. Тогда Тай Ли уехала повидаться со старыми друзьями из своего цирка — яркая, живая, она порхала по жизни легко и беззаботно, оставляя Азулу одну, и это одиночество в толпе было особенно острым, особенно невыносимым. Азула вообще не хотела идти на этот приём. Зачем? Чтобы чувствовать на себе чужие взгляды, полные ненависти? Чтобы слышать, как шепчутся за спиной, перемывая кости её прошлому? Но Зуко настоял, сказал, что ей нужно показаться, нужно, чтобы люди привыкали к её присутствию, чтобы перестали видеть в ней только монстра.
И она пришла. Весь вечер она стояла одна, поодаль от пёстрой, шумной толпы, прислонившись плечом к холодной мраморной колонне. На неё глазели как на диковинку, как на экзотического зверя в клетке. Убийца Аватара и военная преступница. Принцесса, чьё имя стало проклятием. Азула уже привыкла к таким взглядам и почти не обращала на них внимания, сжимая в руке уже не первый бокал с вином.
И вдруг, сквозь толпу, сквозь этот водоворот из шёлковых платьев и парадных мундиров, она увидела её. Катару.
Маг воды так изменилась за эти годы. Исчезла та мальчишеская худоба, та угловатая, почти бесполая острота, которую Азула запомнила по ледяной пустоши. Теперь перед ней была женщина — с округлыми бёдрами, с женственной, мягкой грудью, которую облегало тёмно-синее платье с серебряной вышивкой, с текучими, как вода, линиями. Её волосы, всё ещё тёмные, густые, были уложены в сложную, изящную причёску, небрежно выпущенные пряди падали на плечи, касаясь ключиц. Лицо Катары стало спокойнее, мягче — время сгладило острые углы, оставляя после себя умиротворение, которого Азула никогда в ней не видела. Но в глубине голубых глаз, в том, как она смотрела на мир, всё ещё жило то пламя, которое когда-то заставило её бросить вызов самой принцессе Нации Огня.
А рядом с ней стоял мужчина. Высокий, крепкий, с добрым, открытым лицом и аккуратной тёмной бородкой. Он что-то говорил Катаре, наклоняясь к её уху, и она улыбалась в ответ той беззаботной, спокойной улыбкой, которую Азула никогда не видела обращённой к себе. Улыбкой, полной абсолютного доверия.
Азула тогда ужасно сильно сжала бокал, будто имела право на ревность. Её пальцы побелели, сдавливая хрупкий хрусталь, и она чувствовала, как край бокала впивается в кожу, оставляя глубокие борозды. Она смотрела на этого мужчину, на его спокойное, ничем не омрачённое лицо, на его расслабленную, уверенную позу, и внутри неё всё кипело, разрываясь от глухой, дикой ярости.
Этот человек никогда не сможет узнать Катару так, как знала её Азула. Он никогда не увидит её той безумной, жестокой, отчаянной, какой видела её принцесса в ледяной пустоши, когда мир рушился вокруг них, а они цеплялись друг за друга, чтобы выжить. Он не знает, как Катара умеет ненавидеть — той всепоглощающей, почти животной ненавистью, которая могла испепелить всё на своём пути. Он не знает, на что она способна, когда её толкают в угол, когда от неё требуют невозможного. Он не слышал, как она ругается, как её голос срывается на крик, полный боли и ярости. Он не видел, как она кусает губы до крови, когда злится, как её глаза мечут молнии, как она сжимает кулаки, готовая разнести всё вокруг.
И уж точно этот спокойный, добрый мужчина никогда не услышит те стоны, что слышала Азула от неё. Те тихие, прерывистые звуки, которые вырывались из груди Катары в темноте пещеры, когда они, обезумев от холода и близости, прижимались друг к другу, стирая грань между ненавистью и чем-то совсем другим. Те стоны, полные отчаянного желания, страха, боли и странной, почти болезненной нежности, которые до сих пор иногда звучали в ушах Азулы по ночам, мешая ей спать. Этот мужчина получил её светлую, спокойную сторону, не заплатив за неё ничем. Он не сидел с ней на ледяном снегу, не делил последний кусок мяса, не согревал её своим телом, когда смерть смотрела им в глаза.
А Азула, прошедшая через ад, чтобы увидеть эту женщину настоящей во всей её красе, со всей её болью, яростью и страстью, стояла теперь в стороне, сжимая бокал так, что он вот-вот должен был треснуть, и сгорала от ревности, на которую не имела никакого права. Потому что между ними ничего не было. Потому что Катара никогда не была её. И никогда не станет.
Она не могла отвести взгляда. Азула следила за каждым движением Катары по залу — за тем, как та переходила от одной группы гостей к другой, как поправляла выбившуюся прядь волос, как касалась пальцами края бокала, как запрокидывала голову, смеясь над чем-то, что говорил ей этот мужчина. Смех был тихим, почти неуловимым, но Азула слышала его сквозь шум толпы, сквозь звон бокалов и приглушённую музыку. Она ждала, что Катара заметит её взгляд, почувствует на себе это жгучее, требовательное внимание, обернётся, и тогда что-то произойдёт. Тогда, может быть, всё встанет на свои места.
Но Катара будто намеренно игнорировала её. Она смотрела сквозь Азулу, мимо неё, но никогда не на неё. И это было хуже, чем любой открытый упрёк, чем любая ненависть. Это было равнодушие, которого Азула не могла вынести.
Она ждала весь вечер. Следила, как Катара смеётся, как говорит, как улыбается этому мужчине, как поправляет ленту на платье, как прикусывает нижнюю губу, задумавшись о чём-то своём. И когда та, наконец, отделилась от толпы и вышла в сад, видимо, подышать свежим воздухом, Азула почувствовала, как сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле, часто и глухо.
Она пошла за ней.
Сад был залит серебристым лунным светом. Фонари, подвешенные к ветвям старых деревьев, отбрасывали мягкие золотистые пятна на мраморные дорожки, и тени от листьев плясали на земле, как призрачные бабочки. Ночной воздух, прохладный и влажный, пах цветом и сырой землёй. Азула шла медленно, стараясь, чтобы шаги её были бесшумными, но сердце колотилось так сильно, что, казалось, этот стук мог разбудить весь сад.
С каждым шагом пульс учащался, становился громче, почти оглушительным. Она видела спину Катары, тёмный силуэт на фоне серебристой листвы, и не решалась приблизиться, боясь спугнуть, боясь, что та обернётся и всё исчезнет, как утренний сон. В конце концов она замерла в нескольких шагах, чувствуя, как прерывается дыхание, и просто стояла, глядя на эту женщину, которая когда-то спасла её.
Катара внезапно обернулась резко, неловко, будто почувствовала чужое присутствие, но не рассчитала движения. Она шатнулась и врезалась прямо в Азулу, ударившись плечом о её грудь.
— Ой... Извините. — прошипела девушка, отступая на шаг и пытаясь сфокусировать взгляд.
Она была пьяна, как и сама принцесса. Азула поняла это сразу — по тому, как стеклянно блестели её глаза, как заплетался язык, как она покачивалась, удерживая равновесие. Щёки Катары горели лихорадочным румянцем, а волосы, выбившиеся из причёски, пушились вокруг лица мягким серебристым ореолом.
Азула слабо улыбнулась. Алкоголь Нации Огня был достаточно крепким, чтобы сбить с ног даже самого стойкого воина, а Катара, судя по всему, не привыкла пить так много. Принцесса позволила себе на мгновение замереть и разглядеть её, платье, тёмно-синее, с серебряной вышивкой по подолу, облегало тело, подчёркивая каждый изгиб, каждую линию, о которой Азула когда-то знала всё и о которой теперь не имела права ничего знать. Лицо Катары, раскрасневшееся, с припухшими губами, было таким близким, что Азула могла разглядеть каждую веснушку на переносице, каждую морщинку в уголках глаз. Фигура, женственная, мягкая, такая другая, чем в те годы, но всё ещё желанная до боли, до крика, до судорог в пальцах.
— Привет. — улыбнулась тихо Азула, и её голос прозвучал в тишине сада, как шелест листвы.
Катара замерла. Ещё секунду назад её взгляд был мутным, блуждающим, но теперь зрачки сузились, фокусируясь, и стеклянный блеск в глазах сменился чем-то другим, узнаванием. Она будто пришла в себя, будто холодный ветер отрезвил её, и теперь она смотрела на Азулу так, будто видела призрака.
— Ты... — выдохнула Катара, и в её голосе, хриплом от выпитого вина, прозвучало такое количество ненависти, боли и отвращения, что Азула почувствовала, как её улыбка даёт трещину.
Катара опешила. Её глаза, расширенные и мутные от выпитого вина, на секунду замерли на лице Азулы, а потом она резко, почти испуганно, отшатнулась, ища путь к отступлению.
— Извини, мне пора. — пробормотала она, отводя взгляд, и попыталась быстро, почти бегом, удалиться в сторону дворца, оставляя Азулу одну.
Но принцесса не позволила. Её рука метнулась вперёд, и пальцы крепко сжали чужое запястье. Кожа Катары была горячей от выпитого вина, и пульс под пальцами бился часто, испуганно.
— Эй, эй, — произнесла принцесса, и её голос, низкий и хриплый, прозвучал почти ласково. — Давай поговорим. Мы давно не виделись.
Катара дёрнулась, пытаясь освободиться, и в её глазах вспыхнула паника, смешанная со злостью. Она не хотела говорить. Она не хотела, чтобы Азула вообще прикасалась к ней, дышала с ней одним воздухом, стояла так близко, что можно было разглядеть каждую её ресницу.
— Нам не о чем говорить, ненормальная. — выдохнула она, и её голос, сорвавшийся на шёпот, был полон такой боли и отвращения, что любой другой на месте Азула отступил бы, но её накрыло лишь с новой силой.
Принцесса могла отпустить её. Могла разжать пальцы, сделать шаг назад, позволить этой бедной, пьяной женщине скрыться в темноте парка, под защиту деревьев и лунного света. Могла сделать вид, что ничего не случилось, что эта встреча лишь случайность, недоразумение, которое лучше забыть.
Но вместо этого она сжала запястье Катары сильнее, пальцами, как стальными прутьями, и притянула её ещё ближе, чувствуя, как чужое тело сопротивляется, но не может вырваться. Воздух между ними стал густым, почти осязаемым, и Азула почувствовала запах Катары, терпкий, пряный, смешанный с ароматом цветущих ночных растений.
— Ты поступаешь очень плохо, — прошептала она, и её губы почти касались щеки маг воды. — Может, я соскучилась?
Она потянулась к ней, не спрашивая разрешения, не давая времени на ответ. Её губы нашли губы Катары в жадном, требовательном поцелуе, а рука скользнула с запястья на бедро — нагло, собственнически, будто имела на это полное право. Пальцы сжали ткань платья, проверяя, как изменилось тело за эти годы, стала ли кожа мягче, округлее, или всё осталось таким же, каким она запомнила.
Катара не ответила на поцелуй. Она замерла на мгновение, как замирают перед ударом, а потом с силой укусила Азулу за нижнюю губу. Боль вспыхнула ярко, остро, на языке появился привкус крови. И следом, не раздумывая, Катара размахнулась и наотмашь ударила принцессу по лицу.
Звук пощёчины разнёсся в тишине сада, как выстрел.
Прям как тогда, в пещере.
Азула отпустила её. Постояла секунду, прижимая руку к разбитой губе, чувствуя, как кровь сочится между пальцами. Катара отшатнулась и побежала, не оглядываясь, лунный свет мелькал на её тёмно-синем платье, пока она не скрылась за поворотом дорожки.
А Азула так и осталась стоять в саду одна, среди теней и цветов, с привкусом крови на губах и с этой глухой, безнадёжной тоской в груди, от которой не спасали ни годы, ни расстояние, ни даже эта дикая, нелепая пощёчина.
Принцесса предпочитала не вспоминать тот вечер. То ли потому, что было стыдно, только непонятно, перед кем: перед той, кто спал с ней в одной постели, или перед той, кто ударил её и сбежал в темноту, то ли потому, что та ночь тоже не обошлась без излишнего количества крепкого вина, и грань между реальностью и помутнённым сознанием давно стёрлась, превратив воспоминание в нечто зыбкое, почти нереальное. Так или иначе, она вычеркнула его из тех, что прокручивала в голове перед сном, и почти убедила себя, что ничего особенного не случилось. Почти.
Из воспоминаний её вывело мягкое, осторожное прикосновение под столом. Чьи-то тонкие, тёплые пальцы легли на её запястье, и этот жест, такой привычный и такой интимный, вернул её в реальность быстрее, чем любой окрик. Она подняла глаза и встретилась с обеспокоенным взглядом Тай Ли. Та смотрела в упор, и в её серых глазах читалась тихая, но настойчивая тревога.
— Всё в порядке? — спросила она, и её голос был мягок, но в нём чувствовалась строгость, которую принцесса научилась распознавать за долгие годы совместной жизни.
Она открыла рот, чтобы ответить, но не успела. Другой голос, сухой и нарочито равнодушный, разрезал тишину.
— Да, всё ли у тебя хорошо? — спросила Мэй, сидевшая во главе стола, и это «хорошо» прозвучало так натянуто, так строго, что в нём явственно слышалось нечто большее, чем простая вежливость.
С тех пор, как много лет назад в тесной каюте дирижабля прозвучало имя, которое не следовало произносить, они больше никогда не возвращались к тому разговору. Ни разу. Но то имя, как заноза, застряло между ними, и принцесса знала, что подруга помнит всё. И, кажется, помнила даже то, о чём сама принцесса предпочитала забыть. Мэй же показалось, что после того насильного откровения Азула начала относиться к своей спутнице иначе более ласково, более по-настоящему, что ли. И теперь такая резкая реакция на одно лишь имя, брошенное ребёнком, не могла не напрячь.
Она медленно кивнула, взяла палочки и снова поднесла их к тарелке.
— Всё в порядке, — ответила она ровно, почти механически. — Просто задумалась.
Она не смотрела на ту, что сидела во главе стола. Не смотрела на ту, чьи пальцы всё ещё сжимали её запястье под скатертью. Её взгляд был прикован к еде, к рису, к кусочку рыбы, которые она начала перекладывать на тарелке, избегая необходимости жевать. Но девочка, сидевшая рядом, не чувствуя напряжения, висевшего в воздухе, продолжала с прежним любопытством.
— Получается, вы с наставницей Аватара выживали на Северном полюсе? — спросила Изуми, и в её звонком голосе звучало искреннее, детское восхищение. — Было очень холодно? Вы подружились?
Принцесса растерянно смотрела на еду, быстро дыша. Каждое слово ребёнка было как игла, которую втыкали в неё, вызывая глухую, ноющую боль. Она не знала, что ответить.
Хозяин стола, заметив её состояние, слабо, но твёрдо стукнул ладонью по полированной поверхности. Звук получился не резким, но достаточным, чтобы прервать детскую болтовню.
— Достаточно, — сказал Зуко, и в его голосе, усталом и мягком, прозвучали нотки, не терпящие возражений. — Кушай, пожалуйста.
Изуми надула губы, но послушно замолчала и уткнулась в свою тарелку. А принцесса продолжала сидеть не двигаясь, чувствуя, как под столом пальцы Тай Ли крепко сжимают её руку, поддерживая. Или удерживая.
Вечер опустился на дворец тяжёлыми шёлковыми занавесками. Азула стояла перед высоким бронзовым зеркалом в своих покоях, готовясь к выходу. Ей предстояло спуститься на посадочную площадку и встретить их — Катару и Аватара. Пальцы Азулы, обычно такие уверенные, сейчас мелко дрожали, когда она поднимала их к своим густым чёрным волосам, собирая пряди в тугой, безупречный пучок. Свет масляных ламп мягко скользил по её лицу, высвечивая резкие скулы и плотно сжатые губы. В отражении она видела не прежнюю себя, ту, что когда-то не боялась ничего, а женщину, в чьих золотистых глазах затаилась тревога.
В дверном проёме бесшумно появился Зуко. Он вошёл, не спрашивая разрешения, как это бывало всегда, когда дело касалось семьи. Его лицо, обрамлённое длинными тёмными волосами, было спокойным, но в глазах читалось беспокойство. Хозяин Огня нахмурился, прислонившись плечом к косяку, и скрестил руки на груди.
— Я знаю, ты не любишь говорить об этом, — начал Зуко медленно, подбирая слова, словно шёл по минному полю, — Но что у вас с Катарой?
Азула резко выдохнула, этот звук вырвался из неё глухим, полным раздражения вздохом, и швырнула заколку на столик рядом. Металлический звон разлетелся по комнате.
— Ничего, — отрезала Азула, не оборачиваясь. В её голосе звенела сталь, готовая отразить любой удар. — Тебе Мэй что-то сказала? Что?
Зуко поморщился от её паранойи, от привычки сестры сразу же бросаться в атаку, защищая свои секреты, как дракон защищает золото.
— А что она должна мне сказать? — спросил он тихо, и в его тоне не было ни вызова, ни упрёка, только усталая мягкость человека, который давно научился не лезть за закрытые двери.
Азула поджала губы, тонкая, бледная линия, и снова повернулась к зеркалу, делая вид, что всецело поглощена своей причёской. Но пальцы дрожали всё так же, и пучок никак не хотел получаться ровным. Зуко сделал шаг вперёд, обходя сестру сбоку, а потом зашёл сзади, и его отражение на мгновение накрыло её собственное, как тень. Осторожно, почти невесомо, он вынул заколку из её рук.
— Дай сюда. — произнёс Зуко, и Азула не стала сопротивляться.
Его пальцы, неуклюжие, никогда не отличавшиеся тонкой моторикой, тем не менее начали аккуратно перебирать её волосы, собирая их в тугой, правильный пучок. Это было неловко и почти трогательно, брат, помогающий сестре готовиться к её внутренней битве.
— Ты со всем справишься. — сказал Зуко, и его голос звучал твёрже, чем обычно.
Азула зло прыснула, но в этом звуке было больше усталости, чем настоящей злобы.
— Я знаю, — ответила она, кривя губы. — И волосы я бы сама собрала.
Зуко хмыкнул, коротко, едва слышно, и, закончив с причёской, бесшумно направился к выходу. Уже у самой двери он обернулся, бросил быстрый взгляд на её отражение в зеркале и вышел в коридор, оставив Азулу одну.
Они вышли на посадочную площадку, когда солнце уже клонилось к горизонту, разливая по небу густые, как растопленный янтарь, багровые тона. Ветер, холодный и порывистый, трепал полы парадных одежд, заставляя их хлопать, словно крылья раненых птиц. Зуко, как и подобает Хозяину Огня, встал в центре, чуть впереди, его тёмный силуэт возвышался на фоне закатного неба. Азула замерла у него за левым плечом, её лицо было непроницаемым, как маска, и только пальцы, сжатые за спиной в замок до белизны, выдавали внутреннее напряжение, которое она не могла, да и не хотела, скрывать. Справа, чуть поодаль, замерла Тай Ли, изъявившая желание присутствовать при этой встрече. Её лёгкая, пружинистая поза контрастировала с каменной неподвижностью принцессы, и в её огромных глазах, устремлённых вдаль, читалось спокойное, почти материнское любопытство.
Вдалеке, пробиваясь сквозь розоватую дымку, показалась знакомая громада — Аппа. Белый зубр, чья шерсть за годы стала ещё более густой, почти серебристой, а массивные рога длиннее, медленно и величественно заходил на посадку, обдуваемый клубами поднятой ветром пыли, которая закручивалась в причудливые спирали. Его огромные лапы коснулись каменных плит, и земля под ногами глухо дрогнула, отзываясь где-то глубоко в груди.
Из седла, ловко, одним гибким, отточенным движением, спрыгнула девушка. Корра. Новый Аватар, которой было всего семнадцать лет, но в её смуглой, крепкой фигуре уже чувствовалась та неуклюжая, стихийная сила, которая когда-то отличала и самого Аанга. Она была невысокой, но коренастой, с широкими, сильными плечами и руками, привыкшими к долгим, изнурительным тренировкам. Её тёмные волосы, непослушные, выбивающиеся из-под лент, были стянуты в хвост, пряди обрамляли открытое лицо с яркими, как летнее небо, голубыми глазами. Эти глаза с жадным, почти детским любопытством разглядывали всё вокруг — и массивные стены дворца, и шеренгу слуг, и саму Азулу, словно пытаясь разгадать загадку, которую никто не решался произнести вслух. В её чертах, в развороте головы, в том, как она, не стесняясь, впивалась взглядом в лица встречающих, мелькнуло что-то смутно знакомое, что-то, что заставило Азулу на мгновение задержать дыхание. Какое-то неуловимое сходство с Катарой — в линии скул, в упрямом изгибе бровей, в той особенной, негнущейся стати, которая не сдаётся даже под ударами судьбы. Но это было не то. Не то, что заставляло сердце биться быстрее.
А сердце забилось быстрее, когда следом, с той же лёгкостью, что и много лет назад, из седла спустилась Катара.
Азула почувствовала, как мир на секунду перестал существовать. Все звуки — свист ветра, шелест тяжёлых одежд, чьи-то сдержанные шаги, отступили на задний план, растворились, осталась только она. Мастер воды была ещё прекраснее. Годы, прошедшие с их последней мимолётной встречи, словно не тронули её, а лишь придали красоте новую, более глубокую и опасную остроту. Уже совсем полностью ичезла та юношеская, почти мальчишеская угловатость, растворившись в плавных, мягких линиях зрелой женщины. Тёмно-синее одеяние, расшитое серебряными нитями, струилось по её фигуре, как водный поток, подчёркивая уже не девичью худобу, а округлую, тяжёлую женственность. Волосы, всё такие же густые, иссиня-чёрные, были убраны в высокую, изящную причёску, открывая точеную шею, и несколько непослушных прядей, выбившись, падали на плечи, мягко обрамляя лицо. Но главным были её глаза — всё те же, небесно-голубые, бездонные, в которых теперь, кроме былой несгибаемой решимости, читались спокойная умудрённость и затаённая печаль.
Азула смотрела на неё и чувствовала, как под рёбрами что-то закипает, как в груди разгорается тот самый, знакомый болезненный жар, который она так старательно гасила годами. Но лицо её оставалось бесстрастным.
Зуко, чуть склонив голову, нарушил повисшую тишину. Его голос, тёплый и усталый, прозвучал в вечернем воздухе, разгоняя ледяное оцепенение.
— Приветствую вас в Кальдере, Аватар Корра, мастер Катара.
Тай Ли тут же повторила его движение, опустив голову в уважительном полупоклоне. Её поза была безупречной, полной достоинства, но Азула кожей почувствовала, как девушка напряжённо, с острым, женским интересом изучает прибывших, оценивая не только их опасность, но и ту невидимую связь, которую однажды уже приметила много лет назад.
А сама Азула не шелохнулась. Она даже не опустила ресниц, только чуть приподняла подбородок, и в этом жесте, в этой гордой, вызывающей неподвижности читался открытый вызов. Или, может быть, отчаянная попытка удержать лицо.
Девушки на платформе тоже поклонились: Корра с порывистой, юношеской искренностью, почти не сгибая спины; Катара сдержанно, с тем тяжёлым достоинством, которое даётся только годами, потерями и той особенной, выжженной внутренней силой.
И тогда заговорила Катара. Её голос, низкий и чистый, прозвучал, как хрустальный колокол, и каждое слово, произнесённое с ледяной вежливостью, было как лезвие, обёрнутое в шёлк.
— Я всё ещё считаю это решение странным, — сказала она, и Азула кожей, каждой нервной клеткой почувствовала, как напряжение между ними стало почти осязаемым, плотным, как электричество перед грозой. — Но искренне надеюсь, что ваша сестра действительно будет полезна. Аватар Корра владеет магией огня на базовом уровне. Мы здесь для того, чтобы она стала мастером.
Ядовитые нотки в её голосе слышали все — и Зуко, который едва заметно поморщился, и Тай Ли, чьи брови чуть дрогнули, и даже юная Корра, на мгновение растерянно переведя взгляд со своей наставницы на принцессу. Но все промолчали. Все, кроме Азулы. Она позволила себе открытую, едва заметную усмешку. Это не была ни злая, ни насмешливая гримаса, скорее, жест признания, отголосок той старой, ожесточённой связи, у которой так и не появилось названия.
Неожиданно Корра, словно не замечая повисшего в воздухе звенящего льда, сделала шаг вперёд и просто, без всякой церемонии, без той придворной выучки, которой её наверняка пытались обучить, протянула руку Азуле. Её движения были по-детски прямыми, почти грубоватыми, а взгляд открытым и любопытным, без капли страха.
— Здравствуйте. — сказала Аватар. Всего одно слово, простое и невозмутимое, но в нём не было ни страха, ни подобострастия, ни той наигранной любезности, что царила при дворе. Только искреннее любопытство и молчаливый вызов, который был гораздо опаснее любых слов.
Азула опустила взгляд на эту смуглую, крепкую ладонь, протянутую ей, и на мгновение замерла. Её собственные пальцы всё ещё были сжаты за спиной в замок, костяшки побелели. В пустынной, чужеродной сердечности юной девушки было что-то такое, что заставляло старые, выстроенные годами стены давать трещины. Или, может быть, ей просто показалось.
Азула снова усмехнулась. Эта усмешка была едва заметной, но в ней читалось и удивление, и насмешливое превосходство. Руки пожимают обычно мужчины, да и то лишь при равных статусах. Девушке в Нации Огня хватило бы и одного учтивого поклона. Но этот жест, эта протянутая ладонь, эта открытая, почти мальчишеская прямота — всё в Корре было не по правилам. И это понравилось принцессе больше, чем она могла бы признаться.
Она медленно, с подчёркнутой неспешностью, разжала пальцы, сцепленные за спиной, и протянула руку в ответ. Её ладонь, бледная, с длинными пальцами, на мгновение накрыла смуглую, крепкую руку Аватара. Кожа Корры была тёплой и шершавой, ладонь широкой, с уже набитыми мозолями. Рукопожатие вышло крепким, почти мужским, и в этом тоже чувствовался вызов.
Корра знала, кто перед ней. Она знала, что эта женщина с ледяными глазами и королевской осанкой убила прошлого Аватара. Аанга. Ту легенду, чьё имя до сих пор шептали с благоговением в каждом храме, в каждом доме. И сейчас, глядя в эти золотистые глаза, Аватар не могла понять, она должна бояться? Или она чувствует нечто другое, что-то более сложное и пугающее? Любопытство. Жадное, почти болезненное любопытство. Ей хотелось заглянуть в эту женщину, понять её, разгадать её мотивы и её силы. Известие о том, что именно Азула станет её учителем магии огня, стало для Корры шоком. Но не тем ледяным, парализующим шоком, от которого немеют конечности. А другим — электрическим, взрывным, тем, что заставляет кровь бежать быстрее, а разум лихорадочно искать ответы.
Катара не разделяла её энтузиазма. Это читалось в каждой линии её тела, в напряжённых плечах, в плотно сжатых губах, во взгляде, который она не отрывала от своей ученицы, словно пытаясь передать ей телепатически: «Осторожнее. Ты понятия не имеешь, кто перед тобой». Мастер воды стояла чуть позади и молчала. Она уже видела эту женщину, эту усмешку, этот холодный, оценивающий взгляд, который сейчас был прикован к Корре. И она знала, как опасен может быть этот вулкан, если его потревожить.
Азула выпустила руку Аватара и, чуть склонив голову набок, произнесла, всё ещё сохраняя на губах отблеск той странной усмешки:
— Что ж, Аватар Корра, надеюсь, ваша базовая подготовка не единственное, чем вы можете похвастаться. Мне было бы скучно учить бездарность.
Слова были резкими, почти оскорбительными, но в них не было той злобы, которой славилась принцесса в молодости. Было что-то похожее на проверку, на испытание, на приглашение к игре, правила которой знала только она. Корра не отвела взгляда. Её голубые глаза смотрели прямо, в них ещё не сформировалась та осторожная дипломатичность, которой славились старые политики. Только молодой, нерастраченный задор.
— Я быстро учусь. — ответила она и неловко хлопнула принцессу по плечу, вызывая у той лишь ещё один сдержанный смешок.
Глаза Азулы почти сразу же метнулись обратно к Катаре, словно их тянул невидимый шнур, натянутый до предела. Она рассматривала её бесстыдно, жадно, без той притворной светской вежливости, что предписывал этикет. Её взгляд скользил по лицу мага воды, по мягкому изгибу шеи, по тонким запястьям, выглядывавшим из рукавов тёмно-синего платья, по всей её фигуре, которая за годы стала ещё более женственной, округлой, манящей. Эту неприкрытую, почти хищную завороженность заметили все — и Зуко, который неловко переступил с ноги на ногу, и Тай Ли, чьи серые глаза на мгновение потускнели от тихой ревности, которую она научилась не показывать, и даже Корра, с недоумением переводившая взгляд с одной женщины на другую, пытаясь уловить суть происходящего. Над каменными плитами площадки повисла та самая неловкость, которую не снять ни словами, ни дежурными улыбками.
Тогда Зуко, желая разрядить обстановку, сухо прокашлялся, почти театрально, и его голос прозвучал в вечерней прохладе особенно громко.
— Мне сейчас надо удалиться, — произнёс он, стараясь, чтобы его тон звучал как можно более буднично. — Моя сестра и её подруга проводят вас до покоев. Увидимся на ужине.
Он ещё раз пожал руку Корре, вкладывая в это рукопожатие всю ту теплоту и уважение, которые Аватару, выросшему в простоте Южного полюса, были понятнее самых изысканных реверансов. Корра ответила с той же искренней, чуть неуклюжей прямотой, которая, казалось, была её второй натурой, не тронутой дворцовыми интригами.
Катара нахмурилась, и её взгляд, холодный и цепкий, на мгновение остановился на Азуле, а затем обратился к Зуко.
— Учли ли вы, что моя семья, муж и сын, прибудут через неделю? — спросила она, и в её ровном, вежливом тоне всё равно сквозила сталь, плохо скрытое раздражение человека, который привык, чтобы к его словам прислушивались.
Зуко кивнул, и только лёгкая тень усталости, промелькнувшая в его глазах, выдала, как тяжело ему даётся этот разговор.
— Да, вам подготовили просторные покои.
Катара позволила себе вежливую улыбку, ту самую, которая не трогает глаз и не согревает воздух вокруг, оставляя его всё таким же колючим. Азула же не смотрела на её улыбку. Она смотрела на свои руки, которые снова сжались в кулаки от едва сдерживаемого напряжения. Муж. Сын. Конечно. Как же иначе могло быть у этой идеальной, правильной Катары, у этой женщины, которая всю жизнь делала всё, как должно, а не как хочется? Желваки на лице Азулы заиграли резче, и принцесса закусила губу до той лёгкой, отрезвляющей боли, что приходит, когда слишком долго сжимаешь зубы. Она не знала, что именно чувствовала в этот миг: глухую обиду, горькую злость или тупую, безнадёжную зависть к чужой, правильно выстроенной жизни.
Она резко отвернулась, демонстративно подставив ветру свой профиль, и коротко, нетерпеливо махнула рукой, приглашая гостей следовать за ней и Тай Ли в глубь дворца, прочь от этого звенящего холода. .
Азула шла впереди, её прямая спина, казалось, разрезала вечерний сумрак, превращаясь в тёмный, недосягаемый силуэт. Три женщины следовали за ней, как шлейф, который она не замечала или делала вид, что не замечает. Тай Ли, чувствуя, как воздух густеет от молчания, попыталась разрядить обстановку. Её голос, мягкий и живой, зазвучал в тишине коридора, забрасывая Корру вопросами о Южном полюсе — о бескрайних снегах, о мерцающих огнях, о том, как там живут и дышат в этой ледяной тишине. Корра подхватила тему с энтузиазмом, жестикулируя и чуть пританцовывая на ходу, её звонкий, молодой голос эхом разносился по мраморным сводам, сталкиваясь с холодными стенами и теряясь в высоких потолках. Она рассказывала о долгих ночах, о белых медведях, о том, как её учили не бояться холода, а принимать его как часть себя. Тай Ли слушала с жадным любопытством, задавая всё новые и новые вопросы, и постепенно её голос удалялся, смешиваясь с возбуждённой речью Аватара.
Катара же не слушала. Её взгляд был прикован к спине Азулы, и вся её сосредоточенность, вся сила воли были направлены на эту одну точку. Она изучала её, как воин изучает противника перед схваткой, вбирая каждую деталь, каждую перемену, которую принесли годы. Волосы принцессы, темно чёрные, стали длиннее — они были собраны в тугой, безупречный пучок, и ни одна прядь не выбивалась, будто сама природа подчинилась её железной воле. Плечи стали шире, крепче, спина прямее, и в этой осанке читалась такая сила, что невольно хотелось выпрямиться и самому. Поступь Азулы была идеальной — лёгкой, скользящей, безупречно прямой, будто она никогда в жизни не хромала, будто сломанная нога, памятником стоящая между ними, была лишь вымыслом, плодом её воображения. Но Катара помнила. Помнила, как та волочила ногу, как ремни шины впивались в распухшую плоть, как она, стиснув зубы, шла вперёд, отказываясь падать. И эта плавная, уверенная походка сейчас била больнее, чем любой упрёк. Лицо Катары оставалось непроницаемым — ни одна морщинка не выдавала тех чувств, что клокотали внутри, как лава глубоко под землёй.
Они остановились у массивных деревянных дверей, богато украшенных резьбой, изображающей драконов и пламя. Азула повернулась к спутницам, и свет масляных ламп, дрожа, ложился на её лицо, делая черты ещё более острыми и хищными.
— Покажи Аватару её комнату. — кивнула она Тай Ли, и её голос был спокоен.
Тай Ли замешкалась, переводя взгляд с Азулы на Катару и обратно. В её серых глазах читалось беспокойство, немой вопрос, который она не решалась задать вслух, но который повис в воздухе, как натянутая струна.
— А ты? — спросила она тихо, и в этом коротком слове было столько привычной заботы, столько будничной нежности, что у Катары что-то кольнуло под рёбрами.
— Провожу нашу вторую гостью, — ответила Азула, и уголки её губ дрогнули в тени прежней, властной усмешки. — Я быстро, милая.
Слово «милая», брошенное небрежно, с нарочитой лаской, повисло в воздухе. Тай Ли вспыхнула, но не от смущения, а от удовольствия, и её лицо озарилось мягкой, почти виноватой улыбкой. Она кивнула и, проходя мимо Азулы, ласково, почти интимно, коснулась её руки — короткий, собственнический жест, который был привычен для них и предназначен для чужого взгляда. Корра, наблюдая за этим маленьким спектаклем, усмехнулась краешком губ, понимающе, чуть цинично, по-взрослому, и молча последовала за Тай Ли, оставляя Катару наедине с принцессой.
Маг воды не могла сдержать ядовитой усмешки. Это было так дёшево. Так прозрачно. Неужели Азула думает, что ей не всё равно? Что эти жалкие попытки вызвать ревность, эти театральные ласки могут пробудить хоть какое-то чувство, кроме брезгливого раздражения? Она стояла, не двигаясь, чувствуя, как спина Азулы, к которой она была так близка, обдаёт её холодом и жаром одновременно.
Она убеждала себя, что ей плевать. Что эта дешёвая игра лишь подтверждение того, какой пустой и лицемерной стала принцесса за эти годы. «Милая» — пронеслось в голове, и Катара почувствовала, как желваки на её скулах заходили ходуном. Какая пошлость. Какая дешёвка. Неужели Азула всерьёз полагает, что она, Катара, будет стоять здесь и страдать от ревности? Что её можно задеть этим дурацким, театральным «милая», брошенным в сторону женщины, которая, как все знают, делит с ней постель от безысходности?
Она заставила себя дышать ровно, скрестила руки на груди, и её лицо приняло то самое выражение презрительного спокойствия, которое так хорошо получалось у неё последние годы. Она — мастер Катара, наставница Аватара, жена и мать. У неё есть муж, который любит её тихой, предсказуемой любовью, и сын, который никогда не узнает, что его мать когда-то целовала убийцу человека, в честь которого он был назван. У неё есть дом, есть цель, есть люди, которые верят в неё и уважают. И ей точно плевать на то, что какая-то принцесса, заслужившая своё прощение кровью и унижениями, пытается сейчас зачем-то её задеть.
Но где-то глубоко, под слоями этой тщательно выстроенной брони, всё равно ныло. Ныло так сильно, что хотелось зажать уши руками и закричать, чтобы заглушить этот противный, ноющий звук. Потому что она помнила. Помнила те прикосновения, тот жар, ту близость, которую никто и никогда не сможет ей вернуть. И этот муж, и этот сын, и эта правильная, «идеальная» жизнь — всё это было маской, за которой она пряталась от себя самой. А Азула, проклятая Азула, одним словом, одним жестом, одним взглядом разбивала эту маску вдребезги, оставляя её обнажённой и беззащитной перед самой собой. И это злило. Злило до тошноты, до холодного пота на спине, до желания броситься на эту прямую, недосягаемую спину и расцарапать её.
Наконец Азула повернулась к ней. Движение было медленным, текучим, как у хищницы, которая не спешит, потому что уверена: добыча никуда не денется. Свет масляных ламп снова упал на её лицо, высветив резкие скулы и холодный блеск золотистых глаз. Её взгляд скользнул по фигуре Катары — от щиколоток вверх, задержался на изгибе талии, на мягкой линии груди, на губах, сжатых в тонкую нить. А потом поднялся к глазам и замер.
— Пойдём. — бросила Азула коротко, безлично, и отвернулась, не дожидаясь ответа.
Катара молча поплелась за ней. Коридор тянулся бесконечно, уходя в полумрак, где тени от высоких колонн сплетались в причудливые узоры. Лампы, подвешенные к потолку на ржавых цепях, отбрасывали дрожащие пятна света, и эти пятна скользили по каменным плитам, по шёлку одежд, по напряжённым пальцам, сжатым в кулаки. Тишина между ними была такой густой, что, казалось, её можно было резать ножом, и каждый шаг, мерный и тяжёлый, отдавался в ушах глухим эхом. Запах старого камня и воска смешивался с тонким ароматом духов, которыми были пропитаны одежды Азулы — горьковатый, терпкий, как полынь. Катара чувствовала его и злилась на себя за то, что замечает такие детали.
Но она не выдержала. Ядовитая усмешка тронула её губы, и голос, сорвавшийся с них, прозвучал тихо, но отчётливо, как камешек, брошенный в стекло.
— Вы с Тай Ли уже были вместе, когда ты лапала меня в саду на фестивале пятилетия окончания войны?
Азула сжала зубы. Звук был едва слышен, лёгкий скрежет, который мог бы уловить только тот, кто знал её так же хорошо, как Катара. Спина принцессы, до этого прямая и расслабленная, вдруг окаменела, плечи напряглись, и походка стала жёсткой, рубленой. Это раздражало. Не хватало ещё, чтобы из-за этой женщины страдали её отношения с Тай Ли, те самые отношения, которые она выстраивала годами, которые стали её тихой гаванью после бури. Катара не имела права ворошить прошлое, не имела права лезть туда, где ей не место.
Азула повернула голову ровно настолько, чтобы Катара увидела блик золота в её зрачках, холодный и опасный блеск. Голос, когда она заговорила, был низким, шипящим, как раскалённый уголь, который только что окунули в воду.
— Хочешь обсудить отношения?
Катара фыркнула. Этот звук, короткий и презрительный, ударил по ушам Азулы, как пощёчина. В нём было столько пренебрежения, столько привычного, въевшегося в плоть превосходства, что у принцессы на мгновение потемнело в глазах.
— Обсудить отношения с изменщицей?
Вот же сука. Азула чувствовала, как внутри закипает то самое, старое, дикое желание обладать. Иметь власть, чтобы заткнуть ей рот любым способом, поцелуем, ударом, чем угодно, лишь бы не слышать этого голоса, этой ядовитой усмешки, этого холода, который не имел ничего общего с той её страстью, которой Азула когда-то восхищалась и ненавидела одновременно. Руки чесались, пальцы сами собой сжались в кулаки, и она ускорила шаг, почти переходя на бег, лишь бы не сорваться, не вцепиться в эти волосы, не прижать к стене.
Они подошли к массивной двери, украшенной резными драконами, которые в полумраке казались живыми, их каменные глаза следили за каждым движением, их когти впивались в дерево. Свет ламп упал на бронзовые ручки, оставляя на них блики, похожие на маленькие языки пламени. Азула остановилась, не глядя на спутницу, и её профиль в тусклом освещении был похож на монету, отчеканенную много лет назад, острый, чёткий, неподвижный. Голос, когда она заговорила, звучал небрежно, с той особенной, пренебрежительной интонацией, которую она приберегала для тех, кто был ей неприятен или слишком близок.
— Я не удивлена, что ты разродилась, — сказала Азула, и слово «разродилась» выплюнула, как косточку от фрукта. — Это в твоём стиле.
Слово ударило Катару под дых. Грязное, циничное, уничтожающее всё то, что она считала святым — материнство, семью, тот хрупкий мир, который она выстроила за годы спокойствия. Её вывернуло от отвращения. Не физически — морально. Она почувствовала, как желчь подступает к горлу, как внутри всё сжимается в тугой, болезненный ком, который невозможно проглотить. Что за слово? Что за пренебрежительное отношение к её сыну, к её жизни, к её выбору? Кровь прилила к щекам, и она почувствовала, как горит лицо от ярости.
Вместо ответа Катара шагнула в комнату, её тень скользнула по стене, и с силой захлопнула за собой дверь. Звук, гулкий и окончательный, разнёсся по коридору, как выстрел, заставляя лампы вздрогнуть и тени заметаться. Азула осталась стоять, глядя на резные створки, на медные ручки, которые всё ещё покачивались от удара, и чувствовала, как в груди пульсирует то же самое, что и тогда, в саду, пустота, смешанная с горечью, и мерзкое сожаление. Она снова всё испортила. Но исправлять не будет. Никогда не умела.
