Below zero

Они вошли в малый обеденный зал, когда вечерние тени уже начали сползать с высоких стрельчатых окон, превращая стёкла в тёмные, непроницаемые зеркала, в которых отражались лишь языки пламени из тяжёлых бронзовых канделябров. Зал был выдержан в той же сдержанной, почти аскетичной роскоши, что и весь дворец: стены, обитые тёмно-бордовым бархатом, который при свете свечей казался почти чёрным, тяжёлые шторы с едва заметной золотой вышивкой, массивный стол из полированного чёрного дерева, инкрустированный перламутром, и хрусталь, сверкавший так, что глазам становилось больно. Посередине стола возвышались вазы с живыми цветами — белыми хризантемами, которые по распоряжению Зуко теперь всегда украшали официальные трапезы. Воздух был пропитан запахами дорогих пряностей, жареного мяса и тонким, едва уловимым ароматом ладана, который курился в массивных бронзовых чашах у стен. Зуко занял место во главе стола, его фигура в тяжёлом парадном одеянии казалась высеченной из древней бронзы. Мэй опустилась по правую руку от него, её лицо, как всегда, было непроницаемой маской, лишь в уголках губ затаилась лёгкая усталость. По левую руку от Зуко села Тай Ли, а рядом с ней Азула. Её поза была безупречно прямой, почти неестественной, но в каждом её движении, в том, как она резко одёрнула рукав, как небрежно бросила салфетку на колени, как сжала пальцами палочки, чувствовалось плохо скрываемое раздражение. Тай Ли опустилась рядом с принцессой, её рука на мгновение коснулась запястья Азулы, короткий, успокаивающий жест, на который та не ответила, только чуть заметно напряглась, но не отодвинулась. Напротив, через стол, разместились гостьи. Корра, уже переодетая в простое, но дорогое платье из тёмно-красного шёлка, чувствовала себя в нём неловко, она то и дело поправляла воротник и крутила головой, разглядывая хрустальные люстры. Рядом с ней сидела Катара. Её тёмно-синее платье с серебряной вышивкой в свете свечей казалось ещё более изысканным, мягкий шёлк облегал её фигуру, подчёркивая каждый изгиб, а волосы, уложенные в высокую, изящную причёску, открывали точеную шею, на которой билась тонкая, едва заметная жилка. Азула старалась не смотреть на неё. Она налила себе полный бокал багрового вина, хотя обычно и пила мало, и сделала большой глоток, чувствуя, как терпкая жидкость обжигает горло. — Аватар Корра, — заговорил Зуко, его голос был тёплым и чуть усталым, но в нём звучала та особая внимательность, которую он приберегал для важных гостей. — Надеюсь, вы хорошо отдохнули после дороги. Если вам что-то понадобится, не стесняйтесь обращаться к слугам. Или к Мэй. Она лучше меня знает, как устроен этот дворец. Мэй едва заметно склонила голову, но ничего не сказала, лишь мельком взглянула на мужа, и в этом взгляде читалось привычное «ты преувеличиваешь, дорогой». — Всё было прекрасно, спасибо, — ответила Корра, чуть смущаясь, но её голос оставался твёрдым. — Даже дворец на Северном полюсе, конечно, не сравнится с такими покоями. Я, честно говоря, боялась заснуть на такой мягкой перине и проспать, — она усмехнулась собственной неловкости. — Но сдержалась. — Это хорошо, — вставила Мэй, и её голос прозвучал сухо, но мягче обычного. — Завтра у вас первый день тренировок с принцессой Азулой. Рекомендую выспаться как следует. Она не терпит опозданий. — Я тоже. — улыбнулась Корра, и в её улыбке сквозила та самая юная самоуверенность, которая, казалось, была её второй натурой. Зуко хотел добавить что-то ещё, заманить сестру в диалог, но, заметив, что Азула смотрит в пустоту, а Катара напряжённо молчит, решил даже не пытаться. — Завтра обо всём подробнее, — сказал он, поднимая бокал. — Добро пожаловать в Кальдеру. Корра подняла свой бокал с заметно большей энергией, чем того требовал этикет. Мэй чуть пригубила вино. Азула даже не поднесла бокал к губам, только смотрела куда-то в сторону. В то время как этот формальный, вежливый диалог шёл своим чередом, Катара не слушала. Она сидела молча, почти не притрагиваясь к еде, делая вид, что всецело поглощена содержимым своей тарелки. Но это было только видимостью. Она подняла взгляд. Сначала незаметно, краем глаза, будто просто осматривая убранство стола. Но потом её взгляд задержался на Азуле. Она начала разглядывать её, не открыто и не вызывающе, а так, как рассматривают картину. Её глаза скользили по лицу принцессы: по острым скулам, которые казались ещё резче при мерцающем свете свечей, по плотно сжатым губам, которые не выражали ничего, кроме холодной вежливости, по золотистым глазам, устремлённым куда-то в сторону, избегающим её. Она заметила, как Азула пьёт, быстро и жадно, почти нервно. Заметила лёгкое напряжение в её плечах, которое не скрывала даже безупречная осанка. Заметила, как её пальцы сжимают бокал, как она часто трогает воротник, будто тот душит её. Катара смотрела и не могла остановиться. Её дыхание, помимо воли, стало чаще. Она чувствовала, как кровь приливает к щекам, как внутри, где-то глубоко, разливается странное, запретное тепло, которое она пыталась забыть столько лет, а может это просто алкоголь ударил в голову. Азула, словно почувствовав этот пристальный, почти осязаемый взгляд, медленно подняла голову. Их глаза встретились. На одно долгое, мучительное мгновение. Катара почувствовала, как у неё перехватило дыхание. Золото её глаз, такое чужое и далёкое, вдруг стало совсем близким, почти пугающим. Она увидела в нём не вызов, не насмешку, а какую-то странную, почти детскую растерянность, которую Азула, наверное, не хотела показывать. И это было так неожиданно, так не вязалось с образом принцессы, что Катара на секунду забыла, где находится. Она отвела взгляд первой, резко, будто обожглась, и уставилась в свою тарелку, где мясо давно остыло. Её щёки горели, и она надеялась, что в полумраке зала никто не заметит этого румянца. Она чувствовала, как бешено колотится сердце, как воздух стал слишком густым, чтобы дышать. И проклинала себя за эту слабость. Проклинала Азулу за то, что та всё ещё может вызывать в ней такие чувства. И не могла ничего с собой поделать. Принцесса тоже отвела взгляд. Она снова поднесла бокал к губам, но вина там уже почти не осталось. Тай Ли, почувствовав неладное, тихо спросила что-то, но Азула лишь качнула головой, не в силах вымолвить ни слова. Под столом её пальцы сжали подол платья. Они обе молчали весь вечер. Ни слова, ни взгляда, только тишина, тяжёлая, как свинцовое одеяло, которая окутала их и, казалось, не собиралась отпускать. Но вместе с этой тишиной они будто пили на перегонки. Азула подносила бокал к губам, осушала его почти до дна, ставила на стол, и слуга тут же наполнял его снова. Катара делала то же самое, не торопливо, но и не медленно, с каким-то отчаянным спокойствием, словно вино было единственным, что удерживало её от того, чтобы встать и выбежать из этого зала. Их движения были почти синхронными, будто они танцевали какой-то невидимый глазу танец, в котором не было ни музыки, ни зрителей. Внезапно Азула чуть не поперхнулась. Она как раз поднесла очередной глоток к губам, когда почувствовала это — мягкое, едва уловимое прикосновение к своей ноге под столом. Тёплая ступня, без туфли, скользнула по её щиколотке, замерла на мгновение, а потом начала медленно подниматься выше, по икре, по внутренней стороне колена. Азула застыла, чувствуя, как по спине пробегает холодок, а в груди разгорается жар, который не имел ничего общего с выпитым вином. Её пальцы, сжимавшие бокал, побелели. «Дикарка, — пронеслось у неё в голове, и в этой мысли было всё: и изумление, и ярость, и что-то ещё, чему она боялась дать имя. — Она серьёзно сняла обувь и делает под столом это? Прямо здесь, за ужином, рядом с Зуко, Мэй, Тай Ли, Коррой?» Она бросила быстрый взгляд на Катару, которая внезапно разговорилась. Та сидела с невозмутимым видом, ведя светскую беседу с Зуко о завтрашних планах и о том, как быстро Корра осваивается в новой обстановке. Её голос был ровным, слегка мутным, но в нём не было ни намёка на то, что её нога сейчас вытворяла нечто такое, от чего у Азулы перехватывало дыхание. — ...и мы очень признательны за тёплый приём. — говорила Катара, чуть склонив голову, и её улыбка была безупречной и вежливой, ничего лишнего. А под столом её ступня тем временем добралась до колена и начала медленно, лениво гладить внутреннюю сторону бедра. Тай Ли, сидевшая рядом, почувствовала, как Азула напряглась, и обеспокоенно наклонилась к ней. — Ты чего? — спросила она тихо, её серые глаза с тревогой вглядывались в лицо принцессы. — Всё хорошо? Азула неопределённо закивала, слишком быстро, слишком нервно, и её голос, когда она ответила, прозвучал на октаву выше обычного. — Да, да... Всё отлично. Просто... вино ударило в голову. Наверное, слишком много за вечер. Она впилась глазами в Катару, надеясь, что та почувствует этот взгляд, поймёт, что пора остановиться, и прекратит. Но Катара, не смотря на неё, продолжала беседовать с Зуко, и только уголки её губ чуть дрогнули, то ли в усмешке, то ли от напряжения. Её нога под столом не прекращала своих ласк. — Я могу позвать слугу, принести воды. — предложила Тай Ли, всё ещё не понимая, что происходит, но чувствуя, что что-то не так. — Не надо, — отрезала Азула, и её голос прозвучал слишком резко, слишком жёстко. Она тут же смягчилась, коснулась руки Тай Ли, сжала её пальцы, успокаивая. — Всё в порядке, правда. Просто... я скоро приду в себя. Тай Ли кивнула, хотя в её глазах осталось беспокойство. Она не стала задавать больше вопросов, только сжала руку Азулы в ответ и отвернулась, давая ей пространство. Принцесса снова посмотрела на Катару. Та украдкой бросила на неё быстрый взгляд и тут же отвела глаза, словно ничего не произошло. Но в этом взгляде было столько дерзости, столько вызова, столько того самого безумия, от которого у Азулы пересохло во рту. Она чувствовала, как ступня Катары скользит выше, как касается ткани платья у самых бёдер, как дразнит, как играет с ней, как сводит с ума. И внутри закипало то самое дикое желание. Но она сдерживалась. Она сжимала подлокотник кресла так, что костяшки пальцев побелели, и старалась ровно дышать, не показывая виду. Катара улыбнулась Зуко какой-то шутке, и её смех, звонкий и естественный, разнёсся по залу, как предвестник бури. А её нога под столом сделала последнее, самое откровенное движение. Азула ответила на дерзость сразу, не словами, не взглядом, а резким, почти грубым движением под столом. Её пальцы, длинные, холодные, с идеальным маникюром, сомкнулись вокруг ноги Катары, сжали крепко, с той бессильной злостью, которая требовала выхода, хотела причинить боль, наказать за это унижение. Чёрт возьми, кто она такая, чтобы вот так, запросто, переступать все границы? Азула чувствовала под пальцами горячую кожу, тонкую косточку лодыжки, пульс, бьющийся где-то там, под кожей, и сжала сильнее, почти до хруста. Но тут же увидела, как Катара закусила губу. Коротко, едва заметно, но так, что нельзя было не заметить. Этот жест, быстрый укус нижней губы, чтобы не вскрикнуть, чтобы не выдать себя, был красноречивее любых слов. Она была пьяна. Абсолютно, безнадёжно пьяна — это читалось в её мутных глазах, в том, как она странно моргала, раз за разом пытаясь сфокусироваться на чём-то, как тускло блестел её взгляд, как лихорадочно горели щёки, как её пальцы, лежавшие на краю стола, мелко дрожали, не в силах удержать бокал ровно. Она явно перебрала, не рассчитала свои силы. И Азула, заметив это, разжала пальцы. Но не сразу. Сначала она медленно, почти невесомо провела кончиками пальцев по её лодыжке, короткое, мягкое движение, в котором не было ни намёка на грубость, скорее извинение за прежнюю жестокость. А потом аккуратно опустила ногу Катары на пол, туда, где ей и положено быть. Она подняла глаза и оглядела зал. Никто ничего не заметил, кажется. Зуко о чём-то говорил с Мэй, Тай Ли сидела смирно, Изуми ковырялась в десерте. А Корра смотрела на неё с явной надеждой. Аватар ждала, когда же с ней заговорят. Азула заметила это и начала, голосом ровным, спокойным, даже чуть приветливым, словно ничего не произошло, словно её пальцы только что не гладили чужую кожу под столом. — Корра, через несколько дней будет праздник летнего солнцестояния. Думаю, вы проникнетесь духом нашей нации. А уже завтра я проведу вашу первую тренировку. Корра аж подалась вперёд, и её лицо, смуглое, живое, озарилось искренней радостью. — Правда? — её голос чуть дрогнул от облегчения. — Само собой, — Азула чуть склонила голову, и уголки её губ дрогнули в подобии улыбки. — Как вам местная еда? — Ой, вкуснотища! — Корра с энтузиазмом, почти по-детски, отправила в рот кусок мяса, зажмурилась от удовольствия и чуть не замычала. — Только остро. У нас на полюсе всё пресное, знаете, рыба, тюлени, водоросли, никаких тебе специй. А тут аж искры из глаз летят. Зуко по-доброму рассмеялся, свободно, легко, словно на мгновение забыв о своём титуле, о бремени власти, о том, что он Хозяин Огня. — Это наша традиция в еде, — сказал он, поднимая бокал, и вино в нём плеснулось, отражая пламя свечей. — Чем острее, тем крепче дух. По крайней мере, так говорят старые мастера. И деды наших дедов. — Тогда я буду есть острое каждый день. — решительно заявила Корра и покосилась на свою наставницу. Азула тоже улыбнулась, вымученно, через силу, но искренне. Она старалась выглядеть безмятежной, расслабленной, словно ничего не случилось, словно её сердце не колотилось где-то в горле, словно она не чувствовала на своём бедре фантомное тепло чужой лодыжки. Катара, впрочем, этого уже не замечала. Она выглядела очень пьяной: щёки пылали, как у больной в лихорадке, волосы растрепались, выбились из причёски, и она сидела, уставившись в одну точку, на вазу с белыми хризантемами, и почти не двигалась. Только изредка, через силу, подносила бокал к губам и делала крошечный глоток, и каждый раз её пальцы заметно дрожали. Казалось, она вот-вот уткнётся лицом в тарелку. Остальные тактично делали вид, что ничего не видят. Мэй усердно резала десерт, не поднимая глаз, притворяясь, что каждый кусочек пирожного требует её полного внимания. Тай Ли поправляла салфетку, вертела в руках бокал, но пить не пила. Даже Корра, перехватив взгляд Азулы, быстро отвела глаза и принялась сосредоточенно жевать, явно не понимая, что происходит, но чувствуя, что лучше не лезть. Никто не хотел нарушать ту хрупкую, болезненную гармонию, которая вдруг установилась за этим столом. Никто не хотел стать тем, кто разобьёт эту тишину вдребезги. Неожиданно Катара, превозмогая тяжесть в голове и, кажется, саму себя, почистила горло, короткий, сухой звук, который прозвучал в тишине зала как предупреждение. Она поднялась, чуть покачнувшись, но удержала равновесие, вцепившись пальцами в край стола. Её лицо было бледным, только щёки горели лихорадочным румянцем, а глаза, мутные и блестящие, искали точку опоры. — Извините меня. — произнесла она, и её голос, хриплый и чуть заплетающийся, всё же сохранил ту учтивость, которая была её второй натурой. Она вежливо склонила голову — жест, адресованный скорее Зуко, чем остальным, и, не глядя по сторонам, направилась к выходу, слегка касаясь стены для опоры. Зуко, заметив её состояние, уже открыл рот, чтобы кивнуть одной из служанок, застывших у стен, мол, проводите гостью, проследите, чтобы с ней всё было в порядке. Но Азула поднялась быстрее. Её движение было плавным, почти небрежным, словно она всего лишь потянулась за бокалом, но Тай Ли, сидевшая рядом, почувствовала это напряжение раньше, чем увидела. Пальцы Азулы скользнули по скатерти, отодвинули стул, и принцесса, не обращая внимания на удивлённые взгляды, произнесла: — Я провожу вас. Тай Ли среагировала мгновенно. Её рука метнулась к запястью Азулы, пальцы сомкнулись вокруг тонкой кости с такой силой, что стало неприятно. Голос её, обычно мягкий и певучий, прозвучал неожиданно жёстко, в нём слышалась сталь, которую Азула узнавала только в редкие минуты истинной угрозы. — Нашу гостью проводят слуги. — сказала Тай Ли, и её слова повисли в воздухе, как занесённый для удара клинок. Азула замерла. На мгновение в её золотистых глазах мелькнуло удивление, не столько от запрета, сколько от тона, каким он был произнесён. Но оно тут же сменилось усмешкой, которая появлялась на её губах, когда она чувствовала, что кто-то пытается надеть на неё невидимые цепи. Она наклонилась к Тай Ли почти вплотную, так близко, что её дыхание коснулось щеки девушки, и её голос, низкий и вкрадчивый, прозвучал как шёпот, предназначенный только для них двоих. — Но я не думаю, что слуги сходят за меня в туалет. — прошептала она, выделив последнее слово едва уловимой, но все ещё насмешкой. Она не ждала ответа. Высвободила руку, мягко, но уверенно, и, не оглядываясь, шагнула вслед за Катарой, исчезая в полумраке коридора. Тай Ли осталась сидеть, её пальцы всё ещё сжимали пустоту, и только напряжённая линия плеч выдавала ту бурю, которую она старалась не показывать. Зуко перевёл взгляд с закрывшейся двери на Тай Ли, потом на Мэй, та лишь чуть приподняла бровь и демонстративно отпила вина, не вмешиваясь. Корра, чувствуя неловкость, уткнулась в тарелку. Изуми, наоборот, смотрела во все глаза, но по строгому взгляду матери быстро опустила их. А в коридоре, за тяжёлыми дверями, уже слышались удаляющиеся шаги двоих женщин. Они вышли в полумрак коридора, где тяжёлые бархатные портьеры поглощали последние отблески свечей, и тишина стала вдруг совсем иной, нежели за столом, где звон бокалов и голоса создавали иллюзию безопасности. Здесь, в этой узкой галерее с высокими арочными окнами, в которых отражались лишь собственные расплывчатые силуэты, не было ни слуг, ни свидетелей. Только они вдвоём. Азула медленно брела за Катарой, глядя на её шаткую, неуверенную походку. Маг воды перебиралась, держась за стену, скользя ладонью по холодным каменным плитам, и каждый её шаг был маленькой победой над вином, которое уже давно взяло над ней верх. Её тёмно-синее платье, ещё час назад безупречное, теперь слегка сбилось на плече, открывая тонкую ключицу, а волосы, выбившиеся из причёски, пушились вокруг лица ореолом. Вдруг Катара остановилась. Резко, почти неловко, и обернулась к принцессе, привалившись плечом к стене. Её глаза, мутные, но при этом опасно блестящие, впились в лицо Азулы с каким-то странным, вызывающим выражением. — Снова будешь приставать? — спросила она, и в её голосе, хриплом от выпитого вина, звучала не столько угроза, сколько усталая, почти обречённая насмешка. Азула поморщилась, как от кислого вкуса. Это слово, «приставать», прозвучало так по-детски, так грубо и одновременно больно, потому что в нём была доля правды. Она неопределённо покачала головой, отрицая, отводя взгляд куда-то в сторону, на тёмное окно, за которым ничего не было. — Тебя жизнь не учит ничему? — спросила она, и её голос, строгий, почти учительский, был нарочно направлен в другую сторону, не туда, куда следовало. — Зачем так напиваться? Она говорила об этом, о вине, о глупости, о том, что Катара не умеет себя контролировать, но не о том, что происходило под столом. Не о том, как чужая нога скользила по её икре, как её собственные пальцы сжимали чужую лодыжку до синяков. Она надеялась, что этот разговор, этот фальшивый, безопасный поворот, заставит Катару забыть о той игре, о той дерзости, которая продолжала жечь Азулу изнутри. Но маг воды будто почувствовала это. Усмехнулась, криво, пьяно, бесстыдно, и оттолкнулась от стены, медленно сползая по ней, пока её спина не упёрлась в холодный камень, а сама она не оказалась почти на одном уровне с Азулой. Их взгляды встретились. — Но ты ведь хочешь этого, хочешь меня. — произнесла Катара, и это было не вопросом, а утверждением, брошенным в лицо, как вызов. Она играла с ней. С наслаждением, с той особенной, пьяной жестокостью, которая не знает границ. Её губы, запёкшиеся, с остатками помады, изогнулись в усмешке, и в этом изгибе губ было столько старого, знакомого издевательства, что у Азулы перехватило дыхание. Она покраснела. Физически и ощутимо, жар залил щёки, шею, даже уши, и она не могла это контролировать. Катара никогда не вела себя так вызывающе. Даже в той пещере, даже в самые отчаянные моменты, она была сдержаннее, холоднее. А сейчас она стояла перед ней, пьяная, растрёпанная, с вызовом в глазах, и предлагала Азуле то, о чём та боялась даже думать. Принцесса сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Она заставила себя выдохнуть, медленно, ровно, возвращая себе контроль. — Ты пьяна, — сказала она, и её голос, наконец, обрёл ту самую уверенную нотку, которую она так отчаянно искала. — Тебе нужно проспаться. Но Катара, прищурившись, лишь усмехнулась шире, и её рука, дрожащая, легла на плечо Азулы, сжала ткань платья. Принцесса не убрала её руку. Только закусила внутреннюю сторону щеки, чтобы не выдать дрожи, и отвела взгляд на тёмное окно, за которым ничего не было, лишь бы не смотреть в эти мутные, но такие знакомые голубые глаза. Ей было неловко. Это была не та Катара, которую она знала, не та холодная, неприступная девушка, что осыпала её колкими репликами. Это была Катара без защиты, с одним лишь желанием: сделать больно или быть ближе. Азула выдохнула, чувствуя, как под рёбрами пульсирует что-то горячее и одновременно тоскливое. — Чего ты сейчас хочешь? — спросила она, и её голос прозвучал почти шёпотом. Катара, прислонившись спиной к стене, медленно провела пальцами по плечу Азулы, сжимая тонкую ткань платья. Её движения были пьяными, неуверенными, но в них чувствовалась отчаянная решимость. Она надломленно усмехнулась, но в этой усмешке больше не было вызова, только усталость и пустота. — Хочу забыть, как ты выглядишь, — сказала она, запнулась, облизнула пересохшие губы. — Как ты пахнешь. И твои губы с тёплыми руками под моей одеждой. Её голос дрогнул. Она оттолкнулась от стены, шагнула вперёд, почти вплотную, так что Азула почувствовала запах вина, смешанный с чем-то травяным, что всегда было её, Катары. — А ещё, — продолжила Катара, и её пальцы скользнули с плеча на шею, замерли там, где бился пульс. — Я хочу, чтобы ты сделала мне больно. Чтобы потом было за что тебя ненавидеть. Не дожидаясь ответа, она приблизила свои губы к уху Азулы. Поцелуя не получилось, это было нечто иное: влажное, медленное движение языка по мочке, почти ласка, почти насмешка, от которой у принцессы перехватило дыхание. Катара издевалась. Она знала, что делает, и этот пьяный, дерзкий жест был страшнее любого удара. Азула не выдержала. Её рука метнулась вверх, пальцы вцепились в волосы Катары, грубо и с злостью. Она натянула их, заставляя маг воды чуть приподнять голову, и прошипела, почти касаясь губами её щеки: — Ты в какую игру решила поиграть? Иди умойся и приведи себя в порядок. И не смей показываться мне на глаза, пока не проспишься. Катара сощурилась от отрезвляющей боли, но вместо того, чтобы вырваться или испугаться, на её губах расцвела ядовитая усмешка. В этом выражении было столько пренебрежение, что Азула почувствовала, как внутри закипает новая волна ярости. Дерзкая дрянь. Она натянула волосы сильнее, так, что Катара чуть приподнялась на цыпочки. — Ты слышала? — процедила принцесса, и в её голосе звенело нетерпение. И тогда Катара плюнула ей прямо в лицо. Горячая, липкая слюна попала на щёку, на уголок губ, на ресницы. Азула замерла. На одно короткое, оглушительное мгновение, не веря и не понимая. Потом её пальцы разжались сами собой, отпуская волосы. Она медленно, почти механически, вытерла лицо тыльной стороной ладони, стирая чужую мерзость, и в её глазах вспыхнуло желание ударить. Схватить за горло, швырнуть на пол, показать этой пьяной дуре, где её место, кто здесь сильнее. Но она сдержалась. Только сжала челюсти так, что желваки заходили под кожей, и с силой толкнула Катару вперёд, заставляя её сделать шаг, а потом ещё один. — Я сказала тебе, иди. — выдохнула Азула, и в её голосе, сорванном и глухом, не было больше ни угрозы, ни силы. Катара, покачнувшись, побрела прочь, держась за стену. Весь путь обратно в зал Азула машинально тёрла щеку тыльной стороной ладони, хотя следа плевка уже давно не осталось, но ощущение чужой слюны никак не желало исчезать, въевшись в кожу как клеймо, как напоминание о той пьяной, безрассудной дерзости, которая никак не укладывалась в голове. Она тёрла скулу снова и снова, стирая несуществующую грязь, и когда наконец опустилась на своё место рядом с Тай Ли, её лицо было непроницаемо, только лёгкая краснота на коже выдавала, что она только что терла её до раздражения. — Катара устала, — сказала Азула ровно, почти буднично, даже не глядя в сторону Тай Ли. — Я проводила её до покоев. Корра, сидевшая напротив, обеспокоенно сощурилась, перевела взгляд на пустой стул своей наставницы, потом обратно на принцессу. — С ней всё хорошо? — спросила Аватар, и в её голосе слышалась искренняя тревога за человека, который был ей не просто учителем, но и опорой в этом чужом, холодном дворце. Азула кивнула, коротко и резко, и уголки её губ дёрнулись в подобие усмешки, холодной и почти презрительной. — Устала с дороги. — ответила она и, не дожидаясь слуг, сама налила себе бокал, наполнив его почти до краёв алкоголем. Вечер тянулся дальше как вязкая смола: Зуко заговорил о завтрашних планах, Мэй вставила пару сухих замечаний, Корра пыталась поддерживать беседу, но Азула не слушала, сидела, сжимая бокал, и почему-то волновалась за эту пьяную женщину, которая сейчас, наверное, бродит по пустым коридорам или уже добралась до покоев и сидит на кровати, обхватив голову руками, пытаясь справиться с дурнотой и стыдом. Азула злилась на себя за эту тревогу, за то, что не могла выбросить из головы её мутные глаза, её усмешку, её язык, скользнувший по уху. Потом был конец ужина — формальные прощания, вежливые поклоны, долгий путь по коридорам под руку с Тай Ли, которая всю дорогу молчала, не глядя на неё. Азула не помнила, как они дошли до спальни, помнила только, что Тай Ли, не сказав ни слова, начала раздеваться, стянула через голову лёгкое платье, бросила его на спинку стула, и свет свечей заскользил по её обнажённым плечам, по спине, по изгибу талии, и в груди Азулы вдруг вспыхнуло острое, почти болезненное желание, не столько физическое, сколько отчаянное желание почувствовать власть и перестать думать о той, которая только что унизила её. Она поднялась с кровати, подошла сзади и обняла Тай Ли, прижимаясь всем телом к её теплой, гладкой коже. Одной рукой она сжала обнажённую грудь женщины, крепко и почти жадно, другой обвила талию, удерживая на месте, и выдохнула прямо в шею, чувствуя, как под губами бьётся чужой пульс. — Ты вкусно пахнешь. — прошептала Азула пьяно и в этом шёпоте было столько желания, что она сама испугалась собственного голоса. Но Тай Ли, не оборачиваясь, ответила сразу, без паузы, без растерянности, и её голос прозвучал холодно, почти брезгливо: — А от тебя несёт алкоголем. Отвратительно. Только после этих слов она дёрнулась, пытаясь сбросить руки Азулы, высвободиться из этого настойчивого, почти грубого захвата, но принцесса не дала. Пальцы Азулы лишь сжались сильнее, впиваясь в мягкую плоть, ещё крепче прижимая Тай Ли к себе, не позволяя сделать ни шагу в сторону. Её дыхание, горячее и неровное, касалось шеи девушки, и в этой тишине, нарушаемой только треском свечей, было что-то пугающие и необратимое. Услышав эти слова, Азула прищурилась и в глубине её глаз, ещё секунду назад затянутых винной пеленой, вспыхнули два угля, раскалённых добела. Её рука взметнулась, пальцы, как капканы, сомкнулись на подбородке Тай Ли, вдавившись в кость, и принцесса с рывком повернула её лицо к себе, заставляя встретиться взглядами. — Что ты сейчас сказала? — голос Азулы, сорвавшись на хрип, прозвучал как лезвие, которое точат о точильный камень. Но Тай Ли не дрогнула. Она смотрела на принцессу ясно и прямо, как смотрят на неизбежное, и в её глазах не было ни тени привычной покорности, только отсвет чужого, давно копившегося холода. — Я сказала, что от тебя несёт. — выдохнула она, и каждое слово легло между ними, как камень на дно колодца. С этими словами она толкнула Азулу обеими руками в грудь, сильно, со всей накопившейся обидой, и принцесса, потеряв равновесие, отшатнулась назад, выпустив девушку из захвата. Тай Ли мгновенно натянула рубашку, запахнув полы так, будто ставила точку, и её пальцы, побелевшие на узлах, дрожали, но лицо оставалось непроницаемым. Азула застыла, глядя в одну точку на полу, и не могла пошевелиться, будто невидимые нити пришили её к месту. Что это значило? Её только что унизила Катара, плюнула в лицо, растоптала, как ненужную вещь. А теперь Тай Ли, её верная тень, её тёплая гавань, в которой она всегда пряталась от штормов, вдруг показывает когти? Она выдохнула сквозь зубы, этот звук напоминал шипение раскалённого металла, опущенного в воду, и запустила пальцы в волосы, сжав их у корней, будто пыталась унять головную боль, которая пульсировала где-то за глазами. В памяти, как обрывки старой плёнки, замелькали картинки: Катара, отворачивающаяся от неё в коридоре, Катара, с ледяной усмешкой цедящая колкости, Катара, которую она хотела с такой животной, беспощадной силой, что у неё темнело в глазах. А рядом другая плёнка: она сама, которая не взяла то, что ей предлагали, которая развернулась и ушла, вернулась к Тай Ли, выбрала её. И это знание жгло изнутри сильнее любого вина. Она отказалась от соблазна, от той, кого жаждала до ломоты в костях, а эта, всегда податливая, всегда готовая принять, сейчас отодвигается в сторону, смеет критиковать, смеет говорить, что от неё несёт? Что за нелепая, дикая несправедливость? Азула рванулась вперёд, как пружина, разжавшаяся с глухим щелчком. Её пальцы вцепились в ворот рубашки Тай Ли, сминая ткань, и она, не думая, швырнула девушку на постель. Она упала на спину, взметнув руками, и замерла, растрёпанная и босая, с покрасневшими от резкого движения щеками, но в её глазах по-прежнему не было страха. Только тихая, выжженная пустота человека, который слишком долго ждал и наконец перестал надеяться. Азула нависла над ней, тяжело дыша, и чувствовала, как где-то под рёбрами клокочет чёрная, удушающая смесь из ярости, обиды и того голода, который не знал, на ком сорваться. Комната плыла перед глазами, и единственным якорем оставалась эта женщина внизу, такая знакомая и такая чужая в эту минуту. Она села на неё, тяжело, всем телом, придавливая к постели, будто хотела вдавить в матрас непокорную волю, которая вдруг выросла у той, кого она всегда считала своей послушной спутницей. Пальцы Азулы, как железные прутья, сомкнулись на запястьях Тай Ли, прижимая их к постели по обе стороны от головы, и принцесса наклонилась так низко, что её губы почти касались уха девушки. — Ревность тебе не к лицу, Тай Ли. — прошептала она, и в этом шёпоте, ласковом и ядовитом, слышалось то самое, старовластное, которое когда-то заставляло подчинённых сжиматься в комок, а Тай Ли улыбаться и подставлять щёку для поцелуя или удара. Девушка дёрнулась, резко, всем телом, пытаясь высвободить руки, но хватка принцессы была мёртвой. — Отпусти меня, сейчас же, — голос Тай Ли, обычно мягкий и текучий, как шёлк, зазвенел злостью. — Я не шучу. Азуле стало смешно. С чего вдруг? Эта женщина всегда принадлежала ей, с самого детства, с того момента, как хрупкая акробатка с огромными серыми глазами впервые посмотрела на неё с обожанием. И это не могло измениться, не имело права меняться. Азула улыбнулась снисходительно, как улыбаются капризному ребёнку, который решил показать характер. Одной рукой она продолжала удерживать запястья Тай Ли, прижимая их к постели, а другой медленно, почти игриво, потянула за край рубашки, стягивая ткань с плеча. Она не собиралась делать больно и серьёзно заниматься сексом сейчас. Просто хотела напомнить, кто здесь хозяйка, кто решает, когда близости быть, а когда нет. Просто показать её место, там, где оно всегда было: рядом, под рукой, в её постели. Но Тай Ли вырывалась по-настоящему. Её тело извивалось, как пойманная птица, бьющаяся о прутья клетки, и это была не игра, это была борьба за право не быть вещью. И вдруг то же самое ощущение, та же мерзкая, горячая влага на лице Азулы. Плевок. Меткий, как удар кнута. Азула замерла, не веря. Её рука, тянувшая ткань, застыла в воздухе. Она моргнула, чувствуя, как по щеке стекает капля и в голове взорвалась красная пелена. — Вы что, совсем охренели? — процедила она, и её голос, низкий и хриплый, заставил вздрогнуть. Пальцы Азулы скользнули по горлу Тай Ли, сомкнувшись на нём с пугающей жестокостью, она душила её и целовала одновременно, смешивая два акта насилия и страсти в один тягучий, мучительный узел. Её губы вдавливались в чужие, жёстко, требовательно, а внутри неё копилась солёная, обжигающая влага, которую она не могла и не хотела выпускать, слёзы унижения, стыда, бессильной злобы на себя, на Катару, на весь этот проклятый вечер. Она ощущала, как ресницы становятся тяжёлыми, но сдержалась, не дала ни одной капле упасть на лицо Тай Ли. Девушка под ней не подчинялась. Она билась в захвате, как рыба, выброшенная на берег, выгибалась, пыталась сбросить с себя вязкую тяжесть принцессы, и её голос, прорвавшись через поцелуй, прозвучал глухо, но отчётливо. — Знаешь что? — выдохнула она с такой горечью, будто каждое слово приходилось вырывать из себя щипцами. — Я терпела твою ледяную замкнутость, твои редкие, но точные унижения, я пережила даже тот случай, когда ты в припадке злости заехала мне по лицу... Слова хлестнули Азулу, как пощёчина. В голове, как молния, вспыхнуло воспоминание: её занесённая рука, глухой удар, и ошеломлённое, но не плачущее лицо Тай Ли с рассечённой губой. Она тогда сказала себе, что это был просто срыв, что она не хотела, что это не повторится. Но Тай Ли запомнила. Девушка, не отводя взгляда, продолжила, и в её серых глазах, обычно таких ясных и открытых, сейчас полыхал холодный огонь: — Но если я узнаю, что ты мне изменяешь... — она замерла на мгновение, вбирая воздух, и выплюнула последние слова, как выплёвывают косточку. — Пошла ты к чёрту, Азула. Принцесса закусила губу, ощущая почти медный привкус крови. Ей захотелось рассмеяться, громко, истерично, посмотреть в глаза этой женщине и спросить, куда она, интересно, денется от неё. Но смех застрял в горле, превратившись в беззвучный спазм, потому что в глубине души она знала: Тай Ли может уйти. Раз и навсегда. Оставить её одну с этой пустотой, которую никто больше не заполнит. И она кивнула. Молча, едва заметно, одним коротким опусканием подбородка. Это было не поражение. Это было признание чужой воли, что для Азулы было почти тем же самым. И горечь этого осознания жгла сильнее, чем любой плевок, сильнее, чем любая пощёчина. — А ты не смей больше плевать мне в лицо, — Она на миг замолчала, собирая разбегающиеся осколки своей гордости, и продолжила, роняя слова, как капли расплавленного свинца. — Ведешь себя как портовая девка, которой платят медяки. Тай Ли смотрела на неё, и в глубине её серых глаз сейчас плескалась такая обнажённая боль, что воздух между ними, казалось, загудел, как натянутая струна. Это сравнение было пощёчиной, не столько её происхождению, сколько её чувствам. Она была из благородной семьи, выросшей под шёлковыми балдахинами, среди почтительных слуг. Но дело было не в титуле. Дело было в том, кто это говорил. Азула — та, ради которой она стирала себя, выносила холод, глотала обиды, отказывалась от собственных желаний. В последние годы принцесса стала почти ласковой, заставляя забыть старые шрамы, и вот теперь эти годы рассыпались в прах под тяжестью грубых, уничижительных слов. Азула заметила это мгновенное крушение надежды на лице Тай Ли. Что-то кольнуло её под рёбрами: не раскаяние, скорее досада оттого, что она переступила какую-то невидимую черту. И она молча, почти невесомо, как осенний лист, касающийся земли, чмокнула девушку в лоб, жест, в котором смешались и извинение, и подачка, и желание зашить нанесённую рану. — Я тебе никогда не изменяла, — произнесла Азула, и её голос, ещё секунду назад жёсткий и рубленый, теперь струился, как тёплый мёд, обволакивая слух. — И не изменю. Я с тобой. Я всегда выбирала и буду выбирать тебя. Ложь. Эта ложь была приторной, как перезрелый фрукт, который уже начал подгнивать изнутри. Потому что в самых сокровенных уголках своего сознания, куда она не пускала даже себя, Азула знала: в её запретных мечтах, в тех лихорадочных, сладких фантазиях, которые она прокручивала перед сном, вместо Тай Ли всегда была другая, непокорная и колючая, с глазами цвета неба. Катара. Именно её она хотела видеть рядом за ужинами, под собой в смятых простынях, в каждом вздохе, в каждом ударе пульса. Но сейчас она говорила не то, что было правдой, а то, что Тай Ли жаждала услышать. И женщина кивнула. Этот кивок был подобен глотку воды после долгого пути по пустыне, обманчивым, но единственно возможным. Слова Азулы звучали слишком сладко, слишком заманчиво, чтобы в них можно было не поверить, даже чувствуя под ними горечь и фальшь. Она кивнула, и в этом движении было столько измученной, усталой благодарности, что у принцессы на мгновение защипало в горле. Близость не продолжилась. Азула молча стянула с себя платье, бросила его на пол и легла рядом на ту же подушку. Тай Ли, чувствуя, как между ними снова вырастает невидимая стена, попыталась отодвинуться к краю, оставить между собой и принцессой хотя бы ладонь холодного, ненарушимого пространства. Но властная рука Азулы, горячая и нетерпеливая, скользнула по её талии, крепко обняла, притягивая обратно. И губы принцессы коснулись её спины, прямо между лопаток, короткий, скупой поцелуй, похожий на извинение, которое не высказано словами. Тай Ли сжала глаза, стиснула веки так, что перед глазами вспыхнули багровые круги. Слёзы жгли изнутри, просились наружу, но она не позволила им упасть, только закусила губу. Всё было так хорошо. Последние годы текли как одна долгая, светлая река: нежность, забота, будничное, тёплое счастье, которого у неё никогда не было. Азула была рядом, не идеальная, но её. Училась быть мягче, даже извинялась иногда. И Тай Ли почти поверила, что прошлое отпустило, что шрамы затянулись, что они могут просто жить. Что случилось? Этот вечер. Этот проклятый ужин. Взгляды, которые Азула бросала на Катару, голодные и жадные, не скрывающие даже попытки притворства. Тай Ли чувствовала, как воздух между ними искрил, как натягивалось желание. И она поняла: всё это — не о ней. О Катаре. Всегда было о Катаре.