Below zero

Катара очнулась в незнакомой постели, и первые мгновения сознание отказывалось возвращаться к реальности: высокий резной потолок из тёмного дерева, тяжёлые портьеры винного цвета, приглушённый золотистый свет, сочившийся сквозь щель между шторами — всё было чужим. Но запах, тонкий аромат лаванды и старого камня, подсказал: дворец Нации Огня. Она приехала сюда вместе с Коррой, чтобы та обучалась у Азулы. Азула. Одно это имя, всплывшее из глубины памяти, заставило сердце пропустить удар, а в груди разлиться одновременно и жар, и парализующий холод. Катара резко села, и мир закачался, поплыл перед глазами, ударил по вискам тупой, пульсирующей болью. Голова раскалывалась, во рту стояла горечь, желудок неприятно сжимался — похмелье давало о себе знать тяжело и мучительно. Но физические страдания были ничем по сравнению с тем, что творилось в душе, когда воспоминания вчерашнего вечера хлынули сплошным и обжигающим потоком, одно за другим, как кадры старой, позорной плёнки. Вот она, сидя за столом напротив Азулы, чувствует, как её собственная нога, скинув туфлю, скользит под скатертью, касаясь чужой лодыжки, поднимается выше, по тонкой икре, замирает на колене. А потом выше, к бедру, и там, сквозь ткань платья, она ощущает жар, идущий откуда-то из глубины тела принцессы, от которого у самой Катары перехватывает дыхание и пульсирует где-то внутри живота. Она помнит, как Азула замерла, как её пальцы побелели, сжимая бокал, как она старалась не выдать себя, но частое, сбивчивое дыхание всё равно выдавало её с головой. Катара помнила этот момент — момент власти, когда она, пьяная и безумная, заставляла неприступную принцессу терять контроль, и от этого воспоминания щёки заливало жгучей краской, а под ложечкой возникало тошнотворно-сладкое чувство, которое она тут же давила, заставляя себя не думать о нём. Вот её язык медленно, с издевательской неспешностью, проводит по мочке уха Азулы и та вздрагивает, её ресницы трепещут, а по бледной шее пробегает лёгкий румянец. Катара чувствовала, как принцесса затаила дыхание, как её губы приоткрылись, не в силах вымолвить ни слова. И это беспомощное лицо, растерянное, пунцовое, неспособное справиться с нахлынувшими ощущениями, до сих пор стояло перед глазами, точно также вызывая глухую, болезненную пульсацию где-то внизу живота. Вот плевок. Горячий, мерзкий, точно в лицо. В тот миг, когда слюна коснулась щеки Азулы, Катара почувствовала не только отвращение к себе, но и острую, почти сладострастную вспышку торжества. Унизить её. Заставить сжаться, потерять контроль, увидеть в золотистых глазах ту самую растерянность, которую та так долго прятала. Она зажмурилась, но картинки не исчезали. Позор и жар смешались в один тягучий, мучительный комок, и где-то глубоко, там, куда она боялась заглядывать, пульсировало странное, запретное тепло, которое она не хотела признавать даже перед собой. «Что я наделала, — пронеслось в голове. — Какой позор». Катара откинулась на подушки, чувствуя, как жар сменяется липким холодом, как внутри, где-то глубоко, ещё бьётся отголосок того странного, почти возбуждающего напряжения. Ей хотелось провалиться сквозь землю, исчезнуть, никогда больше не встречаться с этой женщиной. Но тело желало другого. Тело помнило власть и тепло, и от этого становилось ещё тошнее. Солнце уже стояло высоко, золотистые лучи пробивались сквозь тяжёлые шторы, оставляя на паркете длинные, дрожащие прямоугольники света. Катара не знала, сколько проспала. Дверь тихонько скрипнула. В проёме возникла молодая служанка в скромном сером платье, видимо, почувствовав, что гостья проснулась, пришла предложить помощь. Катара, всё ещё не в силах вымолвить ни слова от стыда и головной боли, коротко махнула рукой. Жест был резким, не терпящим возражений. Девушка замешкалась на секунду, но, перехватив ледяной взгляд, молча поклонилась и бесшумно выскользнула вон. Катара никогда не любила чужих прикосновений. С детства привыкла собираться сама, и даже теперь, когда тело ломило, а голову сдавливало тугим обручем, она заставила себя подняться, чтобы собраться самой. Босые ступни коснулись прохладного паркета, и она, пошатываясь, побрела к умывальнику. Холодная вода полилась на лицо, смывая остатки сна, но не тот жгучий стыд, который разъедал изнутри, и не то странное, пульсирующее тепло, которое ещё не остыло где-то между бёдер. Катара подняла голову и встретилась взглядом с собственным отражением в мутном бронзовом зеркале. Бледная, опухшая кожа, красные глаза, следы былой красоты, истерзанные бессонницей и алкоголем. Губы пересохли, и она облизала их, почти чувствуя на языке привкус помады, что не до конца смылась. — Идиотка. — прошептала она, и это слово повисло в тишине. Катара оторвалась от бронзового зеркала и, чувствуя, как каждый шаг отдаётся глухой болью в затылке, направилась к двери, за которой, как она догадывалась, её ждала ванна. Служанки, даже получив отказ в помощи, всё же подготовили всё необходимое: в небольшой смежной комнате стояла деревянная кадка, наполненная горячей водой, пар поднимался над её поверхностью, смешиваясь с ароматами сухих трав, которые плавали в воде, мята, ромашка, что-то ещё, успокаивающее и горьковатое. Катара стянула с себя одежду и осторожно, ступая по нагретому камню, опустилась в воду. Тепло охватило тело, разлилось по мышцам, вытягивая напряжение, но не избавляя от мыслей. Она закрыла глаза, откинув голову на край кадки, и позволила воде делать своё дело, смывать усталость, но не память. Пальцы сами собой начали светиться слабым голубоватым свечением, и магия потекла по телу, как ручеёк, пробивающий себе путь сквозь камни. Катара направляла её в виски, в затылок, в желудок, разбивала похмельную тяжесть, гасила тошноту, возвращала ясность. Но полностью исцелить себя не удавалось: слишком глубоко алкоголь въелся в клетки, слишком много было выпито. С горем пополам она привела себя в состояние, когда можно было не падать при каждом шаге, когда голова перестала раскалываться на части. Она то и дело кусала губы  — привычка, оставшаяся с юности, когда нужно было зажать в себе крик или стон. Она была здесь всего один день, а уже успела сотворить такое, что старая Катара, та, которая верила в правильные поступки, в достоинство, в честь, покраснела бы до корней волос. Нога под столом, язык на чужом ухе, плевок в лицо — всё это было не просто безумием. Это было обнажением той части её души, которую она считала похороненной в ледяной пустоши много лет назад. Она думала, что те лихорадочные годы, та тяга к врагу, к убийце Аанга, была лишь ошибкой молодости, пубертатным бредом, который рассосался, как туман над морем. Но сейчас, когда её тело ещё помнило жар, исходивший от бёдер Азулы под столом, когда она чувствовала, как всё внутри сжимается от одного воспоминания о растерянном лице принцессы, она понимала: ничто не рассосалось. Это не было ошибкой. Это было частью её — грязной, неудобной, постыдной частью, которая отказывалась умирать, несмотря на годы, на расстояния, на данное себе слово. Скоро приедет Хару с их сыном. Маленький Аанг, названный в честь того, кого не стало, будет смеяться, бегать по этим чужим коридорам, задавать тысячу вопросов, и Катара должна быть сильной. Должна быть той идеальной матерью и женой, которую они заслуживают. Нельзя более допустить такого. Ни этих провокаций, ни этих намёков, ни этого горячего, липкого, унизительного возбуждения, от которого пересыхало во рту и темнело в глазах. Но она чувствовала, как внутри, где-то в самой тёмной глубине, это чувство пульсирует, как заражённая рана, которую не могут исцелить никакие воды. Катара вылезла из ванны, натянула на себя простую тёмно-синюю тунику, свободные штаны из мягкой шерсти, привычные кожаные сапоги — ту одежду, в которой чувствовала себя собой, а не марионеткой в чужом театре. Игнорируя приготовленный служанками наряд в стиле Нации Огня, она затянула пояс и вышла из ванной, чувствуя, как вода стекает с волос на плечи. Совсем скоро, когда Катара наконец привела себя в порядок и почувствовала, что голова перестала раскалываться на части, она вышла на тренировочную площадку — широкое, выложенное светлым камнем пространство, окружённое невысокими колоннами, увитыми диким виноградом. Утро уже перевалило за середину, солнце стояло высоко, и его лучи, отражаясь от гладких плит, слепили глаза, заставляя щуриться. На площадке уже вовсю кипела работа. Корра и Азула тренировались, и по тому, как двигались их тела, как воздух вокруг них вибрировал от всполохов пламени, было ясно: это не просто разминка, а полноценный спарринг. Катара замерла на краю, едва не споткнувшись о собственную ногу, когда её взгляд упал на принцессу. Азула была в широких чёрных штанах, перетянутых на поясе кожаным шнурком, и в коротком топе, открывавшем руки и живот. Её кожа, бледная и гладкая, блестела от пота, и под ней отчётливо проступали мышцы. Плечи, руки, пресс — каждая линия была выточена. Катара почувствовала, как кровь приливает к щекам, и потребовалось невероятное усилие воли, чтобы отвернуться, сделать вид, что она рассматривает деревья в дальнем конце площадки. Она пробормотала себе под нос что-то невнятное, проклиная и свою слабость, и эту женщину, которая умудрялась выглядеть так, будто сошла с полотен древних мастеров. Катара села под раскидистым деревом, прислонившись спиной к шершавому стволу, и принялась наблюдать, сложив руки на коленях. Корра и Азула двигались в своём странном, опасном танце: вспышки синего и оранжевого пламени, уклонения, блоки, выпады. Аватар, хоть и уступала принцессе в технике, брала напором и молодостью, и в какой-то момент, поймав Азулу на секундной растерянности, Корра ловко подсекла её, и принцесса, не удержав равновесия, рухнула на лопатки с глухим ударом, от которого из груди вырвался короткий, сдавленный выдох. — Юху! — Корра вскинула кулаки к небу, её лицо, залитое потом, сияло триумфом, как у ребёнка, который только что выиграл самую важную битву в своей жизни. Азула поморщилась, приподнявшись на локтях, и провела рукой по лицу, стирая пот и пыль. Её взгляд, устремлённый на Аватара, был мрачным, но в нём не было злобы, скорее досада на себя. — Не надо было отвлекаться на кое-кого. — Корра многозначительно поиграла бровями, покосившись в сторону дерева, где сидела Катара, и в её голосе зазвенела та особая, юная насмешка, которая была не обидна, а скорее игрива. Азула сделала вид, что не поняла намёка, и прошипела, поднимаясь с земли и отряхивая штаны: — У меня просто похмелье. Корра, не дожидаясь ответа, уже неслась к Катаре, её тёмные волосы развевались на бегу, а лицо светилось неподдельной радостью. — Катара, ты видела? — выпалила она, запыхавшись, и её голос звенел от гордости. — Я надрала ей задницу! Катара слабо улыбнулась, чувствуя, как губы двигаются через силу, и начала тихо аплодировать. Корра, разгорячённая недавней схваткой, всё ещё купалась в лучах собственной победы. Она вскидывала кулаки к небу, кружилась на месте, бросая вызов невидимым зрителям, но вдруг её энтузиазм угас, как спичка на ветру. Девушка опустила руки, перевела дыхание и, взглянув на свою наставницу, спросила с искренней тревогой в голосе: — Катара, ты как себя чувствуешь? Азула сказала, ты очень устала с дороги, и я не стала тебя будить утром. Катара на мгновение потеряла дар речи. Та самая Азула, которую она вчера унижала и домогалась, которую провоцировала и злила, прикрыла её позор перед Аватаром? Вместо того чтобы выставить её на всеобщее посмешище, рассказать, как она, пьяная и безумная, лезла под стол и плевалась, принцесса солгала. Сказала «устала с дороги». Катара почувствовала, как внутри разливается странное, горьковатое тепло, не благодарность, а скорее недоумение, смешанное с чем-то, чему она не хотела давать имени. Она покосилась на Азулу, которая стояла поодаль, скрестив руки на груди, и ответила, стараясь, чтобы голос звучал ровно: — Да, мне лучше. Спасибо. Корра довольно взметнула вверх большие пальцы, сверкнув улыбкой, и уже развернулась, чтобы бежать обратно, но Азула, даже не повышая тона, бросила ей в спину короткое, как удар хлыста: — За нарушение дисциплины пятьдесят отжиманий. Аватар закатила глаза с такой выразительностью, будто хотела этим жестом заменить все возможные возражения, но спорить не стала: опустилась на руки и принялась методично сгибать и разгибать локти, её смуглые плечи напряглись, а на лбу выступили капли пота. Азула, проводив Корру взглядом, в котором не было и тени интереса, подошла к Катаре и опустилась на траву рядом. Её поза была безупречно прямой, будто она сидела не на земле, а на троне, и только лёгкое напряжение в плечах выдавало, что эта неподвижность даётся ей нелегко. Некоторое время они молчали, и тишина между ними висела хрупкая, как паутина, стоило шевельнуться, и она разорвалась бы. — О, чёрт, — выдохнула принцесса, и в её голосе проскользнула непривычная, почти человеческая уязвимость. — У меня дикое похмелье. Как ты вообще на ногах стоишь? Катара позволила себе слабую улыбку — уголки её губ дрогнули и она ответила коротко: — Магия воды. Азула кивнула, словно подтверждая давно известную истину, и откинулась назад, опираясь на руки. Она подставила лицо солнцу, прикрыв веки, и лучи заскользили по её коже, высвечивая острые скулы, блеск пота на шее, тени от длинных ресниц, упавшие на щёки. В этом свете она казалась одновременно хрупкой и несокрушимой. Катара молчала, чувствуя, что неловкость ползёт по спине, как липкая, назойливая муха. Азула, не открывая глаз, спросила: — Почему ты не переоделась в новые одежды? — её голос звучал ровно, почти безразлично, но в этом слышалась скрытая, как подводное течение, настойчивость. — Тебе бы пошёл красный цвет. Катара почувствовала, как кровь приливает к щекам, заливая их жаром, который не имел ничего общего с утренним солнцем. Значит, это она выбирала эти одежды? Принцесса Нации Огня собственноручно подбирала для неё наряд? Мысль была такой нелепой, такой неправильной, что Катара едва не рассмеялась, но смех застрял в горле, превратившись в горькую, почти физическую тяжесть. Она лишь пожала плечами, не в силах вымолвить ни слова, и уставилась на Корру, которая всё ещё отжималась, её движения стали более размеренными, почти механическими. Ветер шелестел листвой, и где-то далеко кричали птицы, а Катара сидела, не двигаясь, чувствуя, как присутствие Азулы давит на плечи, как тяжёлая, мокрая ткань. Они сидели на траве, и солнце, поднявшееся уже довольно высоко, золотило их волосы, плечи, руки, заставляя тени от ресниц танцевать на щеках. Где-то в стороне Корра мерно отсчитывала отжимания, но её голос, звонкий и сбивчивый, казался далёким, почти нереальным, как эхо, доносящееся из глубокого ущелья. Тишина, разлившаяся между двумя женщинами, была плотной, как янтарь, и вдруг Катара, не поднимая глаз, заговорила. Её голос прозвучал непривычно мягко, почти робко: — Извини меня за моё вчерашнее поведение. Слова упали в воздух, как первые капли дождя на сухую землю, невесомые, но оставляющие след. Азула растерялась. Её лицо, обычно такое непроницаемое, вдруг раскраснелось, пошло пятнами смущения, и она резко отвела взгляд, уставившись на травинку, которую бессознательно теребила пальцами. — И ты прости меня, — ответила она, запинаясь, будто каждое слово приходилось вытаскивать из глубины колодца. — За то, что было, когда там... Семь лет назад? — она дёрнула плечом, словно прогоняя муху, — Короче, прости, что... ну, трогала тебя. Катара подняла голову и уставилась на неё с таким изумлением, с каким смотрят на солнечное затмение, боясь пропустить хотя бы миг. Извинения от Азулы, от той самой Азулы, которая скорее дала бы себя сжечь, чем признала бы свою неправоту, были чем-то большим, чем просто неожиданность. Это было похоже на то, как если бы вековой ледник вдруг дал трещину, и из-под него показалась зелёная, живая земля. Сама того не замечая, Катара придвинулась ближе, сначала чуть-чуть, на ширину ладони, потом ещё на столько же, так что их плечи почти соприкоснулись. Она чувствовала тепло, исходящее от тела Азулы, и это тепло было совсем иным, чем вчерашний пьяный жар: оно было каким-то настоящим, живым, пугающим как прикосновение к обнажённому нерву. Азула, подняв взгляд на женщину, продолжала, и её голос, обычно стальной и уверенный, сейчас подрагивал: — И спасибо, что спасла меня тогда... Она облизнула губы, короткое, почти незаметное движение, от которого Катаре показалось, что воздух между ними стал тяжелее. Они смотрели друг на друга, обмениваясь странными любезностями, которые были больше похожи на снятие доспехов, и солнце светило им в лица, высвечивая каждую морщинку, каждую веснушку, каждый неуловимый отблеск чувств, которые они так долго прятали. Ветер колыхал траву, а они сидели, не в силах отвести взгляд, и внутри каждой боролись с тем, что нельзя было назвать, но невозможно было не чувствовать. — Не за что, — ответила Катара, и её голос прозвучал так, будто воздух в лёгких закончился раньше, чем фраза. — Ты тоже меня спасала много раз... Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь глухим, тяжёлым стуком в висках, в кончиках пальцев, в самом низу живота. Ей хотелось протянуть руку, коснуться чужой руки, лежащей на траве, провести пальцами по плечу, по шее, по этим острым скулам. И прежде чем разум успел остановить её, её пальцы уже легли на щёку Азулы, осторожно, почти невесомо. Кожа принцессы была горячей, и под ней, где-то глубоко, чувствовался неровный пульс. — Шрам почти не видно. — вымолвила Катара неловко, и эти слова, такие обыденные, такие неподходящие к моменту, сорвались с губ сами собой, чтобы заполнить тишину, которая стала слишком удушающей. Азула кивнула. Она не дышала или дышала так мелко, что это было незаметно. Её глаза, золотистые и напряжённые, смотрели на Катару, не моргая, и в них не было ни привычной насмешки, ни защиты — только вопрос, который она боялась задать. — Что снова происходит? — спросила она слабо, и её голос прозвучал шёпотом. Катара открывала рот, силясь поймать ускользающие мысли, которые разбегались, как стая испуганных птиц, но слова не складывались в связную речь. Воздух застревал в горле, и она чувствовала, как пульсирует кровь в висках, в кончиках пальцев, всё ещё лежавших на чужой щеке. Наконец она выдохнула долго и прерывисто, будто выпускала из себя что-то, что держала взаперти годами. — Не знаю, — сказала она, и голос её был почти испуганным. — Просто хочется касаться тебя. Это признание упало между ними, как камень в стоячую воду, тяжёлое и неожиданное, расходящееся кругами, которые было не остановить. Азула вздрогнула, и в её золотистых глазах, ещё секунду назад тёплых и растерянных, мелькнула тень, воспоминание о Тай Ли, о её серых, полных боли глазах, о том разговоре, который не выходил из головы. Она аккуратно, почти невесомо, взяла руку Катары и опустила её от своего лица. — У тебя есть муж и ребёнок, — произнесла принцесса, и её голос, дрогнул. — Не делай то, о чём потом пожалеешь. Хорошо? Катара кивнула неуверенно и несколько раз, будто проверяя, не обманывает ли её собственное тело. Её щёки горели, и она не знала, кому принадлежит этот жар, солнцу или стыду. Азула, не дожидаясь ответа, поднесла ладонь женщины к своим губам и чмокнула её, коротко, почти целомудренно, как целуют руку даме на прощание, зная, что больше никогда её не увидят. Потом она отпустила пальцы и продолжила, стараясь, чтобы голос звучал ровно: — Мы не будем говорить о таком. Не будем вспоминать ничего... такого. — Она запнулась, проглатывая ком, который вдруг встал в горле. — Просто будем знакомыми. Хорошо? Азула боролась сама с собой, произнося эти слова. Каждое из них давалось ей с трудом, как будто она вытаскивала из себя занозы, оставляя кровоточащие раны. Ей хотелось накинуться на Катару, прямо здесь, под этим деревом, сжать её в объятиях, забыть про Тай Ли, про её мужа и сына, про всё, что было правильно и неправильно. Но она держалась, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. И наконец окончательно разжала пальцы, отпуская чужую руку, которая так и осталась лежать на траве, рядом. Катара подалась вперёд, и воздух между ними превратился в раскалённую проволоку. Её глаза, ещё мгновение назад смущённые, теперь горели теми самыми липкими языками пламени, который Азула узнала бы из тысячи. Губы Катары нависли над самым ухом принцессы, дыхание, влажное и прерывистое, скользнуло по коже, заставив ту застыть, как перед ударом. — Ты стала такой покладистой, — шепнула Катара, и в этом тоне слышалась усмешка, старая, как их многочисленные стычки. — Я почти тебе поверила. Она не отстранилась, наоборот, придвинулась ещё ближе, чувствуя, как напряглись плечи Азулы, как её дыхание замерло где-то в горле. Катара провела языком по губам, смакуя момент, и продолжила, понижая голос до почти неразличимого шёпота, который, однако, врезался в тишину, как нож в масло: — Ты думала обо мне этой ночью? О том, как моя нога скользила выше, к твоим бёдрам? О том, как ты хотела, чтобы я не останавливалась? — она сделала паузу, давая словам пропитаться горечью и мёдом. — Или ты представляла, как мой язык спускается по твоему животу, ниже, туда, где ты таешь? Утоли моё любопытство, Азула. Скажи, ты кончала, думая обо мне? Азула медленно повернула голову, и их лица оказались в опасной близости, дышать стало нечем, воздух превратился в стекло. Но вместо того, чтобы отшатнуться или ударить, принцесса усмехнулась. В этой усмешке было только странное замешательство. — Ты абсолютно свихнулась, — произнесла она, и её голос прозвучал как приговор и как комплимент одновременно. — Я почти восхищена. Катара замерла, не ожидая такого ответа. Её губы приоткрылись, но она не успела ничего сказать, Азула уже поднялась, отряхнула траву с одежды и, не глядя на неё, бросила напоследок, небрежно, будто роняла окурок в пепельницу: — И да, я часто думаю о тебе, но не только в этом смысле. Она ушла, не оборачиваясь, и её спина, прямая и недосягаемая, светилась в золотом утреннем свете, как стена, которую невозможно пробить. Катара осталась сидеть на траве, чувствуя, как внутри всё переворачивается от этих коротких, обжигающих слов. Она не знала, что сильнее, унижение от того, что её игру раскусили, или странное, почти болезненное удовольствие от того, что эту игру приняли. Она вернулась в свои покои, и дверь за ней захлопнулась с таким глухим, окончательным звуком, будто отрезала её от всего правильного и разумного. Катара прислонилась спиной к холодному дереву, прикрыла глаза и выдохнула, и в этом выдохе было столько накопившейся за годы злости, столько подавленного, тлеющего под пеплом жара, что ей показалось, будто стены сейчас вспыхнут. Она так долго злилась на Азулу. Так долго убеждала себя, что та чудовище, враг, тень, которую нужно забыть. Она закапывала своё желание в самые тёмные уголки памяти, заваливала камнями праведного гнева и правильных решений. Но сейчас, после этого утра, после этих шёпотов, после того, как принцесса посмотрела на неё и сказала: «Я думала о тебе не только в этом смысле» — вся плотина, которую она строила пятнадцать лет, рухнула в одно мгновение. Катара отошла от двери, шатаясь, как пьяная, хотя в крови не было ни капли алкоголя. Она прошлась по комнате, цепляясь за спинки стульев, за край стола, за шторы, которые срывала с карнизов, не замечая этого. Голова гудела, но не от похмелья, от вихря мыслей, которые налетали одна на другую, сталкивались, разбивались и снова собирались в новый, ещё более безумный узор. «Может, дать волю чувствам? — пронеслось в голове, и эта мысль была такой сладкой, такой запретной, что у неё перехватило дыхание. — Просто переспать с ней. Один раз. Тогда меня отпустит. Я забуду её. Это просто похоть, просто физиология, просто...» Она пыталась засунуть мысли о семье куда-нибудь подальше — о Хару, который приедет через неделю, о маленьком Аанге, об их уютном доме, где всё было правильно, чисто, предсказуемо. Она пыталась не задавать себе вопросы, которые жгли изнутри: «Что я за мать? Что я за жена? Как я могу даже думать о таком?» Но руки тряслись. Колени подгибались. Она села на край кровати, обхватила голову ладонями и замерла, чувствуя, как где-то внизу живота пульсирует жар, но то было не возбуждение, а липкий страх. Страх перед самой собой. «Что я творю? — подумала она. — Что я несу? О чём я думаю?» Она подняла голову и встретилась взглядом со своим отражением в зеркале, бледное, растерянное лицо, глаза, блестящие лихорадочным огнём. И вдруг усмехнулась горько и надломленно. «Боже, я и правда свихнулась». Но почему это было так приятно? Почему, когда она позволила себе представить руки Азулы на своей талии, её губы на своей шее, её шёпот «я думаю о тебе», внутри всё сжималось в сладкую, мучительную судорогу? Почему стыд смешивался с таким острым, почти болезненным наслаждением, что хотелось выть? Она не помнила, как опустилась на подушки. Не помнила, как её руки сами собой скользнули под одежду, как пальцы, дрожащие и нетерпеливые, коснулись разгорячённой, влажной плоти. Она не помнила, как долго это длилось, минуту или вечность. Она помнила только вспышку, ослепительную, оглушительную, которая разорвала её изнутри, заставив выгнуться дугой и закусить губу, чтобы не закричать. А потом пустота. Тяжёлая, оглушающая, полная стыда и облегчения. Катара лежала, глядя в потолок, и чувствовала, как по щеке течёт слеза от чувства унижения. Она столько лет позволяла себе сдерживаться, столько лет была сильной, правильной, идеальной. И вот — один день, один разговор, одно прикосновение, и вся её броня рассыпалась в прах. Семья прибудет через неделю. А она позволяет себе думать о таком. Делать такое. И хуже всего было то, что она не знала, сможет ли остановиться, если Азула снова посмотрит на неё этим взглядом — золотистым, насмешливым, понимающим. И от этого незнания становилось ещё страшнее. Азулу трясло, когда она шагала в свои покои после тренировки. Не от холода, не от усталости, от той лихорадочной, колючей дрожи, которая пробирает до костей, когда мир, выстроенный с таким трудом, вдруг даёт трещину. Её пальцы, сжимавшие край туники, были ледяными, хотя солнце стояло высоко и воздух был тёплым, почти душным. Катара сошла с ума. Эта мысль билась в висках и не желала успокаиваться. Эта дикарка, эта безумная женщина с голубыми глазами потеряла голову. Или сделала вид, что потеряла? Азула не знала, что хуже. Она быстро, почти грубо, бросила служанкам приказ подготовить ванну, и те, привыкшие к её крутому нраву, засуетились бесшумно, как тени. Когда пар поднялся над водой, смешиваясь с ароматами сухих трав, Азула наконец осталась одна. Она скинула одежду, даже не глядя, куда та упала, и погрузилась в горячую воду по самые плечи. Тепло охватило тело, но не выгнало ту дрожь, которая поселилась под рёбрами. Она закрыла глаза, откинув голову на край, и попыталась собрать мысли, разбегающиеся, как испуганные мыши. «Это всё бред, — убеждала она себя, чувствуя, как вода смывает пот и пыль, но не тот постыдный жар, который засел где-то глубоко. — Этой сумасшедшей надо уехать. Немедленно. Прямо сейчас. Пока она не разрушила всё, что я строила годами». Но внутри, там, куда она боялась заглядывать, пульсировало что-то другое, воспоминание о том, как Катара шептала ей на ухо, как её дыхание обжигало кожу, как её голос, низкий и хриплый, произносил слова, от которых у Азулы пересыхало во рту. Она не могла это так оставить. Не могла просто отсиживаться в ванне, притворяясь, что ничего не случилось. Азула резко выпрыгнула из воды, расплёскивая её по каменным плитам. Наскоро вытерлась, натянула на себя сухую одежду, простую и тёмную, без украшений, даже не взглянув в зеркало. Волосы, ещё влажные, тяжело упали на плечи, но она не стала их собирать. Ей было не до приличий. Прямо сейчас она пойдёт к ней. В её покои. И расставит все точки над и. Скажет всё, что думает. Заставит её замолчать. Шаги сами несли её по коридору, быстрые, уверенные, не терпящие возражений. Азула даже не потрудилась постучать. Дверь с глухим ударом распахнулась, ударившись о стену, и она ворвалась в покои, как пламя, прорвавшее преграду. Катара вздрогнула, резко обернувшись от окна, и её лицо, бледное, с припухшими веками, выражало смесь испуга и той притворной невинности, которая бесила Азулу до зубовного скрежета. — Ты чего? — голос Катары прозвучал хрипло, с ноткой растерянности, будто она и правда не понимала, что наделала. Азула выдохнула, этот звук был похож на шипение раскалённого металла, опущенного в воду. Она прошлась по комнате, не находя себе места, её шаги были тяжёлыми, почти топочущими, и казалось, что ковры вот-вот задымятся от соприкосновения с её яростью. — Тебе нужна медицинская помощь, — прорычала принцесса, останавливаясь напротив. Её голос, низкий и вибрирующий, резал воздух, как лезвие. — Ты сошла с ума. Она говорила быстро, жестикулируя, и каждое слово было как камень, брошенный в стекло. — У тебя муж и ребёнок! Тебе не стыдно? Приезжаешь в чужой дом, с Аватаром, и устраиваешь такое? Говоришь такие... — она замялась, подбирая слово, но не нашла ничего лучше, чем выплюнуть. — Мерзости? Ты ведёшь себя как уличная девка. Как последняя шлюха. Катара стояла у окна, и её тело мелко тряслось. Она прижималась спиной к подоконнику, словно искала опору, и её пальцы впивались в дерево так, что, казалось, вот-вот оставят следы. Глаза её покраснели, но она сдерживалась, не давая слезам упасть, только губы дрожали, как у обиженного ребёнка. Азула шагнула к ней вплотную, сократив расстояние до опасного, и наклонилась к самому её лицу. Её дыхание обожгло щёки Катары, а голос превратился в шипение: — У тебя кризис средних лет? — прошипела она, и в этом шёпоте было столько яда, что он мог бы убить. — Тебе девку вызвать, чтобы твои экзотические фантазии угомонить? Катара не выдержала. Её рука взметнулась, и пощёчина, хлёсткая, звонкая, опустилась на щёку Азулы. Звук разнёсся по комнате, как выстрел. А следом из глаз Катары хлынули слёзы, не скупые, сдерживаемые, а настоящие, солёные и обжигающие. Они текли по щекам, капали на грудь, на пол, и она даже не пыталась их вытирать. — Да, я отвратительная, — проговорила она сквозь рыдания, и её голос ломался, как сухая ветка под ногой. — Мерзкая, тошнотворная, сумасшедшая. Всё так. — Она всхлипнула и, глядя Азуле прямо в глаза, выдохнула. — Но я стала такой из-за тебя. Ты меня сделала такой. И не смей читать мне мораль, когда сама... когда мы обе... — она не договорила, только махнула рукой и отвернулась к окну, плечи её вздрагивали от беззвучных рыданий. Катара рыдала не тихо, не сдержанно, а с каким-то надрывным, освобождающим воем, который, казалось, шёл из самой глубины, где годами копилась гниль. Она закрыла лицо ладонями, но слёзы всё равно текли сквозь пальцы, стекали по запястьям. Её тело тряслось, плечи ходили ходуном, и она сжималась, будто пыталась стать маленькой, незаметной, исчезнуть. — Мне так плохо, — выдохнула она, и голос её был мокрым, разбитым, как чашка, упавшая на каменный пол. — Плохо, что я такая. Что я порчу жизнь тем, кого люблю. Что у меня в голове такая грязь. Я стараюсь, Азула, правда стараюсь быть хорошей. Для своей семьи. Для себя. Но у меня не получается... Она зажимала рот рукой, пытаясь остановить этот поток, но слова прорывались сквозь пальцы, хриплые, захлёбывающиеся, полные такого отчаяния, что у Азулы заледенело внутри. Принцесса стояла, не в силах пошевелиться, глядя на эту женщину, в которой не осталось ничего от той светлой, смеющейся девушки с косичками, что когда-то шагала по миру с верой в справедливость. Вместо неё перед ней была развалина, истерзанная собственными желаниями и чужими поцелуями. — Зачем ты меня поцеловала тогда? — Катара подняла на неё мокрое, опухшее лицо, и в её глазах, красных, блестящих, не было злобы — только мучительное недоумение. — В оазисе. Зачем? И на том празднике, семь лет назад. Зачем ты это сделала? Зачем ты лезешь в мою голову? Я не хочу этого чувствовать! Не хочу! Её голос срывался, переходил в крик, в визг, и она озиралась по сторонам, будто искала спасения, но комната была пуста, только тени плясали на стенах, насмехаясь над её болью. Катара обхватила себя руками, сжалась в комок, попятилась к стене, и её пальцы вцепились в подоконник, как в последнюю надежду. — Я не хочу этого чувствовать. — повторила она, уже тише, почти шёпотом, и в этом было столько усталости, сколько бывает только у людей, которые слишком долго плыли против течения и наконец выбились из сил. Азула смотрела на неё, и внутри у неё всё переворачивалось. Ей было стыдно. Стыдно так, что в горле встал колючий, тугой ком, который не проглотить. Она смотрела на эту женщину. На ту, которую помнила: светлую, живую, с ледяными глазами и твёрдой решимостью в каждом жесте. И на ту, что стояла перед ней сейчас: сломленную, потерянную, истекающую слезами и болью. И не знала, кто из них больше виноват в том, что эта светлая девушка исчезла. Может быть, они обе. А может быть, никто. Просто так вышло. И от этого было ещё тошнее. У Азулы самой стояли слёзы в глазах, непрошенные и горькие, которые она не могла сдержать, как ни пыталась. Эта разбитая, плачущая женщина, сжимающаяся в комок у окна, была так не похожа на ту, которую она знала, что у неё разрывалось сердце. Она шагнула вперёд, неслышно ступая по ковру, и молча обняла её, крепко, почти до хруста, прижимая к себе, как самое дорогое, что у неё было. Катара вздрогнула, но не отстранилась. Её тело, всё ещё сотрясаемое рыданиями, обмякло в чужих руках, будто наконец позволило себе упасть. — Зачем ты приехала сюда, глупая? — прошептала Азула, и в её голосе, низком и хриплом, не было ни упрёка, ни насмешки, только усталая, почти материнская ласковость. Она гладила Катару по спине, по волосам, по вздрагивающим плечам. Катара мотала головой, уткнувшись ей в грудь, и её голос, сдавленный, прерывающийся, вырывался сквозь всхлипы: — Я наставница Аватара... Я должна... Я... — она запнулась, вдохнула дрожащим ртом и выдохнула, почти беззвучно. — Хотела увидеть тебя. Она прижималась к Азуле, тянулась, обнимала в ответ, пальцы её вцепились в ткань, будто боялись, что принцесса исчезнет, растворится в воздухе. Азула продолжала размеренно шептать: — Прости, что поцеловала тебя... Прости, что тронула. Я не хотела, чтобы всё было так. — она замерла на миг, собираясь с силами, и добавила, и голос её дрогнул, обнажая то, что она прятала годами. — Я правда желаю тебя. Не просто в том самом смысле. А как... как тебя. Всю. Со всей этой болью, которую мы друг другу причинили. Катара не ответила. Только сильнее уткнулась лицом в её плечо, чувствуя, как тепло чужого тела заливает пустоту, которая образовалась где-то под рёбрами, и не знала, плакать ей от облегчения или от ужаса. Потому что эти слова, сказанные шёпотом, были страшнее любой пощёчины. Они обещали то, чем она не может просто владеть. Катара подняла голову, и её лицо, мокрое от слёз, с опухшими веками и припухшими губами, было таким беззащитным, что у Азулы на секунду перехватило дыхание. — Мы не можем. — прошептала Катара, и голос её сорвался, превратившись в хриплый выдох. — Я знаю, — так же тихо ответила Азула. Но когда их взгляды встретились, все доводы рассыпались в прах. Азула провела большим пальцем по мокрой щеке Катары, стирая дорожку от слезы, и спросила, почти неслышно: — Я хочу... Я могу поцеловать тебя? В её голосе не было привычной властности, только хрупкая, почти детская надежда, такое уважительное, почти молящее «можно», которое Катара слышала от неё впервые. Катара не ответила. Она смотрела на Азулу, и в её глазах что-то перегорело. Словно она приняла решение, от которого уже не было пути назад. Вместо того чтобы подставить губы для нежного поцелуя, которого ждала принцесса, она сама рванулась вперёд. Катара вцепилась в Азулу с такой жадностью, будто хотела выпить её, проглотить, растворить в себе. Её язык ворвался в рот принцессы грубо, без предупреждения, и поцелуй сразу стал мокрым, грязным, почти неприличным. Азула, застигнутая врасплох, не успела ничего понять, только почувствовала, как Катара кусает её нижнюю губу, как тянет на себя, как их языки сплетаются в медленном, тягучем, влажном танце, от которого у принцессы подкосились колени. Слюна потекла по подбородку, и Катара, не стесняясь, слизала её, втянула в себя, и этот жест был таким откровенным, таким пошлым, что Азула едва не застонала. В отличие от неё, Катара не стеснялась, она стонала — глухо, протяжно, прямо в рот принцессы, и этот вибрирующий звук разлился по телу горячей волной. Она то набрасывалась, то отстранялась на секунду, чтобы перевести дыхание, и тут же снова припадала, не в силах насытиться. — Чёрт, — выдохнула Азула, отрываясь на мгновение, и её трясло от эмоций. — Я хотела просто... Но Катара не слушала. Она снова схватила её за затылок, притянула к себе и продолжила с той же бесстыдной жадностью от которой у Азулы темнело в глазах. Поцелуй был грязным, липким, почти животным, и принцесса чувствовала, как её руки сами собой сжимают талию Катары, притягивают ближе, так, что между ними не оставалось ни миллиметра. Она понимала, что эту грань они уже переступили, и что простого поцелуя здесь уже не будет. Только это сбивающее дыхание безумие, которое началось с одного уважительного «можно». Катара толкнула Азулу на постель, и та, не успев даже охнуть, рухнула спиной на мягкие подушки, приподнявшись на локтях в изумлении. А женщина уже была сверху, оседлала её бёдра, прижимаясь всем телом, горячая, тяжёлая, нетерпеливая, и снова впилась в губы принцессы, продолжая красть её дыхание. Она целовала её с каким-то исступлением, и одновременно с тем начала медленно покачиваться. С каждым движением всё настойчивее втираясь в чужие бёдра. Это была не просто ласка, это была болезненная потребность. Она тёрлась об Азулу, как кошка, которая сошла с ума от течки, и её прерывистте дыхание обжигало лицо принцессы. Азула чувствовала, какая Катара мокрая даже сквозь ткань, как её бёдра сжимают её собственные, как каждое движение отдаётся где-то внизу живота пульсирующей волной. Она была в шоке от того, что все её запретные желания, которые она хоронила годы, вдруг взяли и сбылись. Без просьб, без уговоров и насилия, просто судорожная фантазия, ставшая реальностью. Катара раздевалась сама, не дожидаясь помощи. Стянула через голову тунику, бросила её куда-то в сторону, и её грудь, большая, с твёрдыми сосками, оказалась прямо перед лицом Азулы. Пальцы женщины дрожали, когда она расстёгивала штаны, и принцесса видела, как она возбуждена, по тому, как расширены её зрачки, как покраснела кожа на шее, как быстро она дышит. Катара сама стаскивала с себя одежду, не глядя, куда она падает, и в каждом её движении была такая похоть, что Азула задыхалась. Принцесса не двигалась, только смотрела, заворожённая, боясь спугнуть это наваждение. Ей казалось, что сейчас она проснётся, что это очередной сон, слишком яркий, чтобы быть правдой. Но Катара была настоящей. И она продолжала тереться об Азулу, сжимать её бёдрами, и в глазах её больше не было ни стыда, ни сомнений, только это бесконечное, голодное «хочу», от которого у принцессы отнимались конечности. Внезапный стук в дверь прозвучал коротко, как щелчок взведённого курка. Азула замерла, её тело под Катарой окаменело, и она инстинктивно вцепилась пальцами в бёдра женщины, пытаясь прервать движение. Но Катара, напротив, даже не подумала сбавлять темп. Её бёдра продолжали то же самое медленное, тягучее покачивание, только плавнее, почти лениво, как вода, омывающая камни. — Извините, — раздался голос Тай Ли, мягкий, но с едва уловимой напряжённой ноткой. — Я пришла сообщить, что через пятнадцать минут подадут обед и... я хотела поговорить. Катара склонилась к уху Азулы и прошептала, почти касаясь губами мочки: — Не смей останавливать меня. Её бёдра снова пришли в движение. Она чувствовала, как Азула под ней напряжена, как её пальцы впиваются в кожу, но не останавливают, а лишь сжимаются в такт движениям. Из груди Катары вырвался тихий, прерывистый стон, не сдавленный, а нарочито громкий. Следом второй, откровеннее, с хрипотцой, и этот звук разлился по комнате маслянистым пятном. Азула, услышав это, панически прижала ладонь к её рту, зажимая звук. Её пальцы дрожали, лоб покрылся испариной, а сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. — Тш-ш-ш... — прошипела принцесса, едва шевеля губами. Катара, не отрывая взгляда от её перепуганного лица, медленно, почти издевательски, провела языком по её ладони, от запястья до кончиков пальцев. А потом легонько укусила подушечку указательного пальца. Зубы сомкнулись на нежной коже без боли, но с той особенной, интимной насмешкой. Там, за дверью, стояла законная женщина принцессы. Но сама она была здесь, под ней, и Азула была в её власти — в плену этого тела, запах и ничем не сдерживаемого желания. Тишина за дверью стала тягучей. А потом послышались шаги, медленные и нерешительные, но удаляющиеся. Тай Ли ушла. Девушки выдохнули одновременно, и этот выдох был похож на вздох ныряльщика, который наконец достиг поверхности. Катара засмеялась сначала тихо, а потом всё громче, и смех её, нервный, почти истерический, вибрировал в теле, передаваясь Азуле. Она обессиленно упала на принцессу, уткнувшись лицом в её шею, и её тело, влажное и дрожащее, было таким тяжёлым и таким желанным, что Азула растерялась. Она не ответила. Только крепко обняла её. Они молча лежали, сплетённые в тугой, горячий узел, и тишина после бури была почти такой же оглушительной, как сама буря. Только хриплое дыхание нарушало покой, да стук сердец, которые никак не могли вернуться в нормальный ритм. Азула чувствовала, как Катара прижимается к ней, как её пальцы блуждают по спине, оставляя за собой дорожку мурашек. И вдруг услышала влажный шепот прямо в ухо: — Я хочу ещё. Только теперь ты разденешься. Азула горько усмехнулась. Её рука скользнула к запястью Катары, сжала его, останавливая. Не больно, но ощутимо. Здесь, в этой комнате, пахло не столько страстью, сколько безысходностью. Грязное, запретное удовольствие, которое они обе не могли назвать своим именем. Очевидно одно: они любовницы. Но не те, кто обсуждает чувства и строит планы. Те, кто берёт, не спрашивая, и отбрасывает, когда приходит время уходить. И всё же принцесса решила попытать счастья. Голос её, низкий и усталый, прозвучал почти просяще: — Мы обсудим произошедшее? Катара, это серьёзно. Но женщина даже не желала слушать. Она резко поднялась, и её тело, всё ещё блестящее от пота, мелькнуло в полумраке, как призрак. Катара начала одеваться не спеша, но и не медля, с вызывающей грацией. — Твоя подружка сказала, что скоро обед, — бросила она через плечо, и её голос звучал отстранённо, будто они обсуждали погоду. — Давай как-нибудь в другой раз. Она переодевалась перед Азулой, не стесняясь, даже нарочито медленно, будто специально демонстрируя влажное бельё, прилипшее к телу, следы их недавнего интима. Этот жест был таким вызывающим, таким пренебрежительным, что у принцессы перехватило дыхание. Она устало фыркнула, и в этом звуке слышалась и насмешка, и горечь. — Это очаровательно, — произнесла Азула, глядя в потолок. — Но Кальдера вызывает Катару, которая в себе. Давай поговорим. Она не смотрела на неё, но чувствовала каждое движение, как натягиваются штаны, как застёгиваются пуговицы, как собираются в узел волосы. И ждала, хотя и знала, что ответа не будет. По крайней мере, сейчас. Потому что Катара уже была не здесь, она была там, за дверью, где её ждали обед, Аватар и правильные решения. А здесь оставалась только ложь, которой они обе кормили себя. Катара резко развернулась, и это движение было таким стремительным, будто она хотела вырваться из невидимых пут, которые только что сама на себя надела. Её подбородок взлетел вверх, глаза, ещё влажные после недавних слёз, сверкнули тем самым опасным, диким огнём, который Азула так хорошо знала и так боялась. Тёмные волосы, растрепавшиеся после их близости, упали на лицо, и Катара не поправила их, только смотрела, не моргая, с вызовом, с болью, с той странной, почти детской обидой, которая делала её одновременно уязвимой и недосягаемой. — Что значит «Катара, которая в себе»? — спросила она, и её голос, низкий после недавних стонов, прозвучал как предупреждение. Азула закатила выразительно глаза, будто хотела этим жестом показать всю безнадёжность того, что сейчас происходило. Она откинулась на подушки и уставилась на Катару. — Я про ответственную Катару, — произнесла принцесса, и её голос был ровным, почти скучающим. — Которая понимает вес решений. Которая рыдала тут двадцать минут назад, корила себя за обычное желание. Которая просила прощения у мужа, которого здесь нет. А теперь, когда мы переспали, соизвольте снова призвать эту Катару и серьёзно всё обсудить. Потому что если нет, то зачем всё это? Зачем эти слёзы, эта истерика, эта игра? Катара замерла. Её взгляд, ещё секунду назад такой дерзкий, вдруг упёрся в пол, в стык паркетных досок, где свет от окна падал жёлтой, пыльной полосой. Она смотрела на эту линию, как на спасательный круг, который уплывал всё дальше, и её пальцы, сжатые в кулаки, дрожали. Азула предлагала нечто трудное, не ласку, не объятия, не новый поцелуй, а разговор, после которого нельзя будет сделать вид, что ничего не случилось. Катара отвела глаза, закусила губу, и в этом жесте было столько детской растерянности, что у принцессы кольнуло под рёбрами. — Что ты хочешь обсудить? — выдохнула Катара, и её голос дрогнул, рассыпался, как песок сквозь пальцы. — Я замужем. У меня ребёнок. Это не поменялось. Азула невесло усмехнулась, глубоко внутри она и не ждала другого. Она поднялась с постели, поправляя одежду и стряхивая с себя остатки их близости, как ненужную пыль, как паутину, которая прилипла к коже. Принцесса прошлась по комнате и остановилась у окна, прислонившись плечом к холодному стеклу. — И что ты предлагаешь? — спросила она, и в её голосе зазвенело такое презрение к себе, к этому разговору, к этой комнате, где ещё пахло потом и страстью, что у мага воды перехватило дыхание. — Удовлетворять тебя в спальне, пока твой благоверный далеко? А когда он вернётся, делать вид, что мы чужие? Просто знакомые? Просто старая знакомая, с которой ты когда-то... — она не договорила, махнула рукой. Катара опустила взгляд. Её плечи поникли, и она вдруг стала маленькой, потерянной, не той женщиной, которая только что стонала на Азуле, а той, которая плакала у окна, прижимая ладони к лицу. Она не знала, что ответить. И от этого незнания голова гудела и на глаза напрашивались слезы. — Я не узнаю тебя, — продолжила Азула, и голос её стал тише, почти беззащитным, и она сама удивилась этой интонации, которая вырвалась из неё помимо воли. — Ты другая. Совсем другая. Катара вскинула голову, и её щёки залились багровым румянцем от ярости, такой горячей, что, казалось, воздух вокруг заискрился. Её глаза, влажные и блестящие, впились в лицо Азулы, и в этом взгляде было столько гордой решимости, что принцесса, которая видела её насквозь, поняла: сейчас они снова на грани. — Не нравится то, какая я? — процедила Катара. — Так просто уйди. Я не держу тебя. Она выпрямилась, вскинула подбородок, и в этой позе было столько столько страха быть отвергнутой, что Азула почувствовала, как её собственное сердце сжалось. Принцесса медленно приблизилась к ней. Она мягко взяла Катару за подбородок и приподняла её лицо, заставляя смотреть в глаза, а после поцеловала, не жадно и не требовательно, а так, как целуют любимую жену при прощании. Губы их встретились на мгновение, и это прикосновение было теплее, чем все предыдущие поцелуи, потому что в нём не было похоти, была попытка достучаться. — Не говори глупости, — прошептала Азула, отстраняясь, и её голос обволакивал, как тёплый шёлк. — Ты мне нравишься. Я просто хочу всё обсудить. И если ты сейчас не готова, это одно, но не надо вести себя... так. Катара смотрела на неё, и её глаза, всё ещё красные от недавних слёз, постепенно прояснялись, в них возвращался фокус, осознание. Она быстро кивнула несколько раз, будто боялась, что Азула передумает, что этот миг растает, как дым. А потом снова прильнула к губам принцессы, и этот поцелуй был уже не успокаивающим, а благодарным, почти молящим. Азула засмеялась и смех её был похож на шорох листвы за окном. — Боже, от меня, наверное, перегаром несёт, — сказала она, и в её голосе сквозила такая непривычная искренность, что Катара невольно улыбнулась. — А ты не отцепляешься никак. Маг воды усмехнулась в ответ, провела пальцами по щеке Азулы, останавливаясь на шраме, который когда-то сама же и оставила. — Мне даже нравится. — ответила она, обвивая руками шею женщины. Они молча смотрели друг на друга, и в этой тишине было всё: и неуверенность, и влечение, и страх перед будущим, и странное, пугающее спокойствие. Как перед бурей, когда воздух застывает, а сердце замирает в ожидании.