Глава 22. Фестиваль.
5 мая 2026 г., 15:49
Прошло несколько дней, и, казалось, даже стены дворца стали свидетелями той перемены, что произошла в принцессе. Азула, прежде вечно хмурая и язвительная, словно сбросила с себя траурный покров. Теперь всё чаще в коридорах и залах можно было увидеть её с улыбкой и в голосе её вместо привычной горечи звенела лишь лёгкая, почти беззаботная ирония. Но одно оставалось загадкой для всех, включая слуг, семьи и дворян: принцесса избегала Тай Ли. Она просыпалась затемно, когда та ещё спала, и бесшумно ускользала из покоев, а возвращалась заполночь, ложась на самый край постели, будто боялась потревожить чужой сон. Слуги перешёптывались, Мэй хмурилась, Зуко украдкой бросал тревожные взгляды, но никто не решался спросить.
На тренировочной площадке, залитой утренним золотом, Азула и Корра заканчивали очередной спарринг. После того единственного раза, когда Аватару удалось поймать принцессу врасплох, всё переменилось: она не выиграла ни одной схватки. И сейчас, рухнув на лопатки с глухим стуком, Корра уставилась в сияющее небо, тяжело дыша.
— Мне кажется, — выдохнула она, не двигаясь с места, — Ты в тот раз специально мне поддалась. Чтобы потом унижать меня каждую тренировку.
Азула слабо засмеялась с той чуть надменной ленцой, которая вдруг сделала её лицо почти беззащитным. Она протянула руку ладонью вверх, помогая Аватару подняться. Корра потянулась к её пальцам, но принцесса в последний миг убрала руку, и девушка снова шлёпнулась на спину, взметнув облачко пыли.
Азула хмыкнула, сверкнув глазами, и с лёгкой укоризной заметила:
— К учителям, знаете ли, принято обращаться с уважением, Аватар. Это та вещь, без которой даже самый искусный ученик останется лишь неучтивым мальчишкой.
Она чуть склонила голову набок, разглядывая растерянное лицо Корры, и добавила с только ей присущей интонацией, в которой смешались насмешка и неожиданная мягкость:
— Не ты, а вы.
Корра, поражённая такой наглостью, вскинула руки вверх, будто сдаваясь, и фыркнула, но в её глазах плясали весёлые искры.
— Да-да, учитель. — протянула она с наигранной покорностью, картинно склоняя голову.
Азула, не скрывая усмешки, отошла к столику, стоявшему в тени раскидистого дерева. На нём в прозрачном кувшине золотилась вода, рядом темнел густой вишнёвый сок. Она взяла высокий стакан, сделала несколько медленных глотков, чувствуя, как прохлада разливается по горлу. Корра, словно не находя себе места, засеменила следом, принялась кружить вокруг принцессы, заглядывая то с одного бока, то с другого, пока наконец не остановилась, опершись локтями о столик.
— Хозяин Огня Зуко смертельно болен, — выпалила она, глядя на Азулу с притворной невинностью. — И вы скоро займёте трон?
Принцесса поперхнулась соком. Стекло звякнуло о деревянную столешницу. Она уставилась на Аватара, пытаясь понять, шутит ли та или всерьёз, и вдруг искренне прыснула, так, что напиток чуть не пошёл носом.
Корра показала ей язык, быстрый, озорной жест, за который любой учитель прибил бы ученика к позорному столбу. Но Азула лишь вытерла губы тыльной стороной ладони и с насмешливым прищуром ждала продолжения.
— Ну а чего ты... то есть вы такая довольная? — Корра запнулась, поправилась и чуть нахмурилась, но в складках её губ пряталась улыбка.
Азула пожала плечами, снова припала к стакану и жадно глотнула, чувствуя, как сладкая прохлада смешивается с остатками смеха, всё ещё щекочущего грудь. Ответить она не успела.
Среди дальних колонн, там, где солнечный свет дробился на мраморные плиты и ложился косыми, прозрачными полосами, мелькнула знакомая тень. Сначала только легкое движение, потом край тёмно-синего платья, и вот уже Катара, чуть склонив голову, шла к библиотеке, неся под мышкой стопку свитков. Она не смотрела в сторону площадки, но её поступь была медленной, словно она краем сознания ждала, что её окликнут.
Азула замерла. Стакан застыл в её пальцах, так и не донесённый до губ.
Они не говорили с того дня. Но каждое их столкновение в коридорах, за обеденным столом, случайные встречи в саду были заполнены ситуациями красноречивее любых речей. Взгляды, которые они не могли скрыть, быстрые и жадные, и тут же отведённые, чтобы никто не заметил. Мимолётные прикосновения, когда Азула поправляла перед обедом скатерть, а её пальцы встречались с ладонью Катары, берущей солонку или когда, проходя мимо, принцесса чуть задерживалась у плеча женщины, и сама вибрация воздуха говорила о том, что произошло.
Сейчас, глядя, как Катара исчезает в тени колоннады, Азула почувствовала, как внутри, где-то глубоко, шевельнулось что-то тёплое и тревожное. Она перевела взгляд на свой стакан и сделала ещё глоток, сок показался приторным.
— Учитель? — голос Корры прозвучал откуда-то издалека. — Вы что, оглохли?
Принцесса очнулась. Посмотрела на Аватара, та глядела на неё с недоумением, и в этом взгляде не было ни тени подозрения, только детское нетерпение.
— Займись дыхательными упражнениями, — бросила Азула, ставя стакан на столик с глухим стуком. — На сегодня хватит.
И, не дожидаясь ответа, быстрым шагом направилась прочь с площадки, туда, где за колоннами уже скрылась Катара.
Маг воды замерла у колонны, привалившись к прохладному мрамору плечом. Свиток в её руках был раскрыт на середине, и она водила по нему взглядом, делая вид, что поглощена текстом, хотя буквы прыгали перед глазами, не складываясь в слова. Она слышала легкие, но такие узнаваемые шаги за спиной. Азула не постеснялась. Не окликнула, не кашлянула, просто подошла вплотную сзади, и горячие ладони легли на её талию, смыкаясь в замок, притягивая ближе, так, что спина Катары коснулась груди принцессы, и жар чужого тела проник сквозь ткань платья, обжёг лопатки.
Катара вздрогнула всем телом, и свиток чуть не выпал из её рук. Сердце, которое последние дни билось где-то в горле, готовое выскочить при каждом скрипе двери, при каждом шорохе за спиной, теперь замерло, а потом заколотилось с такой силой, что, казалось, его стук разносится по всей колоннаде, выдавая их с головой. В последние дни её тревожность достигла предела. Ей чудилось, что каждый слуга, каждый придворный, сама Тай Ли смотрят на неё с особым, понимающим прищуром. Что все знают и все видят её насквозь — эту грязную, постыдную тайну, которую она носила под сердцем, как клеймо.
Поэтому она избегала Тай Ли. Не могла смотреть в её ясные, доверчивые глаза, не чувствуя себя последней тварью. Поэтому она старалась не взаимодействовать с Азулой. Не оборачиваться, когда та входила в комнату, не ловить её взгляд, не оставаться с ней наедине. Потому что каждое такое столкновение было как удар током, как прикосновение к обнажённому нерву, и она боялась, что однажды не выдержит, бросится к ней при всех, схватит за руку, вцепится в воротник.
И вот сейчас, чувствуя чужие ладони на своей талии, она застыла, не в силах ни вырваться, ни повернуться. Пальцы её сжали свиток так, что тот теперь вряд ли оправится. Она смотрела прямо перед собой, на мраморную колонну, на трещинку в камне, на пылинку, танцующую в луче света, и боялась вздохнуть. Боялась, что если выдохнет, то из груди вырвется не дыхание, а стон или всхлип.
— Я соскучилась. — прошептала Азула, склонившись к самому уху, и в этом шёпоте, низком и чуть хрипловатом, слышалось не только признание в долгих днях разлуки, но и напоминание о той близости, которая повисла между ними грузом недосказанности, требуя разговора. Катара закусила губу, опустила глаза, и этот короткий испуганный жест ясно дал понять: она не была готова. Не здесь, не сейчас, и, возможно, никогда, потому что последние дни она жила в давящем страхе, что все вокруг уже догадались.
Азула поняла это, и, не желая усугублять и без того хрупкое состояние женщины, только выдохнула и, чтобы разрядить повисшее напряжение, ловким движением выхватила свиток из холодеющих пальцев Катары, пробежалась глазами по странице и протянула с лёгкой, чуть насмешливой интонацией:
— Ого, читаешь про день летнего солнцестояния? Как мило... Но я бы рассказала тебе куда больше. У нас есть такие тайны, что ни в одном свитке не прочтёшь.
Катара, очнувшись от оцепенения, виновато и растерянно улыбнулась и, вырвав свиток обратно, прижала его к груди, будто это был единственный щит, способный уберечь её от чужого жара.
— Тебе достаточно и одного Аватара для обучения, а то будешь задирать нос ещё пуще прежнего.
Азула хмыкнула, не найдя слов для возражения, и просто уставилась на женщину, задержав взгляд на её лице, а потом скользнула ниже, замечая то, чего раньше не видела: тёмные, мягкие пряди, распущенные по плечам. Одна своенравная прядка спустилась на щёку, касаясь её при каждом движении, и в этом небрежном, почти домашнем беспорядке было что-то трогательное, отчего внутри Азулы вновь разлилось тепло. Она хотела сделать простой и нежный комплимент, без всякой задней мысли, сказать, что Катара сегодня особенно красива или что эти распущенные волосы идут ей куда больше прежней строгости, но слова застревали в горле, будто их удерживала невидимая рука, и вместо них в голову лезли совсем иные, пошлые и грязные, от которых она сама морщилась, потому что произносить их было почему-то легче, чем то, что действительно лежало на душе. Она мотнула головой, отгоняя это наваждение, и, в итоге не сказав ни слова, просто продолжала смотреть на Катару.
— Ты как? — робко спросила Азула.
Она двинулась вперёд, жестом приглашая Катару следовать за собой, и та, помедлив, шагнула следом.
— Я в порядке, — ответила Катара после недолгого молчания, и её голос прозвучал привычно спокойно. — Спасибо.
Она явно успокоилась, когда Азула перестала давить на ту самую тему, которую обе так старательно обходили. Принцесса кивнула, не оборачиваясь. Им всегда было трудно говорить друг с другом в обычной обстановке, без крайностей и без близости, которая всё объясняет без слов. Сейчас они учились этому заново.
— Завтра уже фестиваль, — проронила Азула, не поворачивая головы, и, помедлив, спросила чуть тише. — Ты пойдёшь?
Катара пожала плечами, и на губах её мелькнула та странная, полупечальная усмешка, которая появлялась всякий раз, когда речь заходила о чём-то, что было вне её воли.
— Аватар настаивает. — ответила она, и в этом коротком «настаивает» слышалось привычное раздражение от своенравной ученицы, но и почти благодарность за то, что кто-то решает за неё, избавляя от мучительной необходимости выбирать самой.
Азула не сдержалась. Она шагнула вперёд, сократив расстояние, и, прежде чем Катара успела опомниться, прижала её к последней колонне. Её губы нежно коснулись губ женщины.
Катара вздрогнула от острой тоски, которая пронзила её при этом прикосновении. Она мягко, но решительно отстранила Азулу, держа руки на её плечах, не позволяя приблизиться вновь.
— Азула, нет, — устало выдохнула она. — Я же сказала: я не готова. Я не хочу об этом говорить. И я не хочу это повторять. Пока что...
Принцесса нахмурилась, и в этой мгновенной, глубокой складке, прорезавшей переносицу, на секунду проступила та самая, давно знакомая Азула, которую мир знал по военным преступлениям и тяжёлому нраву. Принцесса не умела принимать отказы. С детства, когда мать отворачивался от неё, не замечая её успехов, каждое «нет» въедалось в её память, как ожог, и с годами она научилась не просить, а требовать. И сейчас этот тихий, усталый голос, бросивший «я не готова», ударил по ней с такой силой, что в ушах зашумело, а в груди поднялась злая волна.
В голову, как ядовитые испарения болота, полезли грязные видения. Она представила, как чужое, тяжёлое тело придавливает Катару к постели, как его потные, мясистые ладони скользят по её телу, как он, даже не целуя, просто раздвигает ей колени, тяжело дышит в шею, и она терпит, зажмурившись, потому что надо, потому что он муж, потому что так правильно. Ей представилось, как его пальцы, короткие и грубые, сжимают её грудь, как он входит в неё постылым, механическим движением, и она, отвернувшись к стене, считает секунды, когда это кончится. А потом он поворачивается на другой бок и сразу засыпает, храпя на всю спальню, а она лежит с открытыми глазами, глядя в потолок, и думает о том, как могла бы иначе сложится её жизнь. И эти мысли, абсолютно ничем не подкрепленные, жгли принцессу сильнее любой ревности, потому что она понимала: Катара не получает от этого удовольствия. Она позволяет себя использовать. А ей, Азуле, отказывает не потому, что не хочет, а потому что боится, боится потерять контроль над собой, боится, что, вкусив настоящего удовольствия, уже не сможет вернуться к своей пустой, правильной жизни с мужем, который даже не замечает, что она думает о другой.
«Почему ему можно, а мне нет?» — пронеслось в голове, и эта мысль, как искра, подожгла накопившуюся ярость.
Кулак взметнулся сам собой, и с глухим, страшным стуком опустился на стену рядом с головой Катары. Камень жалобно охнул, и по его гладкой поверхности побежала тонкая, извилистая трещина, оставшаяся на месте вспышки. Азула даже не почувствовала боли, она смотрела не на свою руку, а на лицо Катары.
Катара отшатнулась так резко, что ударилась спиной о соседнюю колонну, и этот удар заставил её на секунду зажмуриться. Когда она открыла глаза, в них не было испуга, там пылала ярость. Такая же сильная, как у Азулы.
— Ты с ума сошла? — выдохнула она, и голос её дрожал от напряжения, с которым ей приходилось сдерживать рвущийся наружу крик. — Никому не позволено так со мной обращаться! Никому!
Она говорила негромко, но в каждом слове звенела такая боль, такая обида за все унижения, что Азула на мгновение замерла, не в силах пошевелиться. Катара медленно провела ладонью по лицу, словно пыталась стереть с себя этот страх, навязанный ей принцессой.
— Ты думаешь, если ты принцесса, если ты это ты, то можно... — она запнулась, махнула рукой, не договорив. — Ведёшь себя как ребёнок.
Она не стала толкать её, не стала демонстративно уходить. Она просто посмотрела на Азулу долгим, тяжёлым взглядом, а потом развернулась и пошла прочь. Не быстро и не медленно, с тем достоинством, которое не позволяло ей бежать, даже когда внутри всё кричало о побеге.
Азула осталась одна. Она привалилась к холодной колонне, чувствуя, как камень пьёт её жар, и смотрела на тонкую трещину на стене, оставленную её кулаком. Вся злость, все эти грязные мысли о чужой постели, вся эта вспышка — всё ушло в этот глупый удар, оставив лишь пульсирующую боль в костяшках. И вдруг ей стало ясно: она не знает, что ей делать. Она хочет только одного, чтобы Катара была рядом. Но этого нельзя было добиться старыми проверенным способами, придётся пробовать нечто новое.
Первый букет принесли Катаре, когда она ещё не вернулась из библиотеки, пышный, составленный из белых роз и веток жасмина, перевязанный алой лентой. Служанка, принявшая его, положила подарок на туалетный столик, у зеркала. Катара, войдя, даже не взглянула на цветы. Она сняла с них ленту, выдернула из вазы и, не раздумывая, швырнула в корзину для мусора, стоящую за дверью. Лепестки, осыпаясь, упали на каменный пол, и она, переступая через них, направилась к умывальнику.
К вечеру принесли второй, на этот раз алые розы, с короткими шипами и терпким, горьковатым запахом. Катара, взяв букет, замерла на секунду, вдохнула его аромат, потом, с каменным лицом, отнесла его к той же корзине и бросила сверху, на белые лепестки, уже начавшие вянуть. Служанка, стоявшая в углу, опустила глаза, стараясь не дышать.
В сумерках, когда коридоры опустели, а факелы зажглись, Азула, возвращаясь от Зуко, завернула к покоям Катары. У дверей она замерла, увидев корзину. Пальцы её, сжатые в кулак, побелели. Она смотрела, как два букета, переплетясь увядшими стеблями, лежат среди обрывков пергамента и чайной гущи. Ей показалось, что она видит не цветы, а свои собственные надежды, выброшенные вон. Она не стала ничего поправлять, не позвала служанку. Повернулась и ушла, не оглядываясь.
Вечером в её покоях было душно. Горели свечи, и их жёлтый, неровный свет дрожал на стенах, обтянутых тёмно-бордовым шёлком. Азула сидела за низким столиком в кресле, поджав под себя ногу. В одной руке она держала бокал с почти чёрным вином, другой нервно жестикулировала, указывая портным, суетившимся вокруг манекена, на котором красовалось платье. То самое, которое Тай Ли выбрала себе для фестиваля несколько дней назад. Она сама принесла эскиз, сама одобрила выкройку. Азуле оно сразу не понравилось — слишком простое, слишком скромное, не для такой яркой, живой женщины, как Тай Ли. И вот теперь принцесса перекраивала его под свой вкус, подгоняла по идеал, достойный её партнёра.
— Выше талию, — приказала Азула, и её голос, хриплый от выпитого за день, прозвучал резче, чем ей хотелось. — И уберите эту дурацкую вышивку с подола. Сделайте чуть короче спереди, чтобы были видны туфли. И добавьте золотые нити по вороту.
Портные кланялись, что-то бормотали, выхватывали ленты, мелки, сантиметры. Они уже давно привыкли к такой манере, принцесса говорила отрывисто, почти грубо, но каждое её слово было точным и выверенным. Никто не улыбался, никто не смел поднять глаз.
Дверь отворилась без стука. Тай Ли шагнула через порог, усталая и раскрасневшаяся, видимо, только что с прогулки по саду. Портные мгновенно замерли, потом, низко склонив головы, зашаркали к выходу, стараясь не встречаться взглядами ни с ней, ни с принцессой. Тяжёлая дверь закрылась за ними с тихим, почтительным стуком.
— Ты сегодня рано, — заметила Тай Ли, останавливаясь у манекена и разглядывая платье. — Это моё платье?
Азула молча кивнула, отпила вина, не сводя глаз с лица Тай Ли. Она хотела, чтобы Катара увидела это платье. Хотела, чтобы та завидовала, чтобы ревновала, чтобы бесилась, глядя, как Азула заботится о другой женщине, выбирает для неё наряд, дарит ей вечера, а не только украденные минуты в полумраке. Хотела, чтобы Катара поняла: у неё есть место, которое она может занять, но если она не хочет, это место займёт другая.
— Тебе нравится? — спросила Азула, и в её голосе прозвучала какая-то незнакомая Тай Ли нота, не то вызов, не то мольба, не то злая насмешка.
Тай Ли нахмурилась, провела пальцем по кружеву, по новым золотым нитям, которые вплели в ворот.
— Я же говорила, что хотела простое платье, полегче... — сказала она, и голос её стал жёстче. — Светло-зелёное, с вышивкой. А ты снова переделала всё по-своему. Ты меняешь всё, что я люблю.
Азула горько усмехнулась и сделала ещё глоток.
— То, что ты любишь, Тай Ли, осталось где-то в твоём цирке, — бросила она, не глядя на неё. — Вкус у тебя крестьянский. Прости, но это правда. Ты можешь обижаться, но я делаю тебя красивой, даже если ты сама этого не понимаешь.
Слова повисли в воздухе, как дым от свечей. Тай Ли замерла, её пальцы застыли на кружеве, и лицо её медленно побледнело от ярости, которую она редко показывала.
— Крестьянский? — переспросила она тихо, и в этом шёпоте слышалось что-то страшное, сдерживаемое. — Ты поэтому выбрала эти золотые вставки и этот паршивый около красный цвет? Потому что я для тебя всё ещё та девчонка из цирка, которую можно наряжать как куклу?
Азула не ответила. Она только поднесла бокал к губам, но пить не стала, замерла, чувствуя, как её собственные слова, уже сказанные, жгут горло. Тай Ли подождала минуту, другую, потом, не сказав больше ни слова, сняла новое платье с манекена и ушла за ширму. Азула осталась одна, глядя на пустое подобие человека, и почему-то ей показалось, что она только что потеряла что-то, что не вернуть. Она закрыла глаза и снова увидела корзину с увядшими розами.
Тай Ли вышла из-за ширмы, и платье с золотыми нитями по вороту, с юбкой, струящейся до самого пола, легло на её фигуру безупречно, как чешуя на диковинной рыбе. Ткань переливалась от нежного розового к перламутровому, делая её похожей на ожившую статуэтку из далёких сказок. Портные знали своё дело — каждый шов, каждая складка были выверены до миллиметра, и Азула, прищурившись, окинула женщину долгим оценивающим взглядом, прежде чем одобрительно хмыкнуть.
— Красота. — произнесла она, отставляя бокал и поднимаясь с кресла. Голос её звучал ровно, почти равнодушно, но в этом равнодушии сквозило самолюбование, будто не Тай Ли была хороша, а вкус Азулы, её выбор. Она обошла женщину кругом, остановилась перед ней, поправила воротник, зачем-то одёрнула кружево на рукаве. — Все обзавидуются.
Она говорила о платье. О том, как оно сделано, как дорого выглядит, как подчёркивает фигуру. Будто успех вечера зависел только от наряда. Будто каждый в этом дворце и так не был влюблён в Тай Ли, в её доброту, в её мягкую, ни на чью не похожую красоту, в её тихую, ничем не примечательную на первый взгляд, но такую цепкую прелесть. Азула приуменьшала её значение, сводя всё к шёлку и кружевам, к золотым нитям, которые она сама приказала вплести в ворот. Потому что признать, что Тай Ли дорога сама по себе, без этих нарядов, без этой роскоши, значило бы признать, что её любят не за платье, а за то, что внутри. А это было слишком сложно для Азулы, которая привыкла всё мерить властью и собственничеством.
Тай Ли молчала. Её лицо, освещённое колеблющимся пламенем, было неподвижно, и только тени плясали на скулах, выдавая ту сдержанную обиду, которую она не выплёскивала наружу. Она фыркнула и, отвернувшись, зашуршала за ширму. Там послышался тихий звон застёжек, шелест ткани, и через минуту платье, аккуратно снятое, уже висело на манекене, а Тай Ли, оставшись в тонкой сорочке, вышла, чтобы поправить его подол.
Азула стояла у столика, наливая себе ещё вина, и нагло разглядывала её. Взгляд её скользил по спине Тай Ли, по чуть сутулым плечам, по тонкой талии, перетянутой тесьмой, по длинным ногам, привыкшим не к паркету, а к цирковым канатам. И в голове её, против воли, зашевелились критические мысли. «Плечи слишком узкие, грудь не такая полная, как у Катары, бёдра недостаточно округлые». Она сравнивала. Она всегда сравнивала. Это было несправедливо и жестоко, но она не могла остановиться. Ей казалось, что если она заметит в Тай Ли хоть один изъян, то сможет оправдать свою холодность, свою измену, свою вечную, невысказанную тоску. Но изъянов не было. Была только разница. Тай Ли была другой. И эта другая любила её так, как никто не умел любить, без условий и без требований.
Азула отвела взгляд, сделала глоток, прокашлялась.
— Ложись спать, — сказала она глухо, и в голосе её не было прежней властности. — Завтра длинный день.
Тай Ли кивнула, не оборачиваясь, и её силуэт, тонкий и гибкий, в проёме спальни, где уже была приготовлена постель. Азула осталась одна. Она поставила бокал, подошла к окну и долго стояла, глядя в тёмное небо, где звёзды прятались за облаками, а ветер качал ветви старых деревьев. Она думала о сегодняшних букетах, которые лежали теперь в мусорном ведре у дверей Катары, смешавшись с другим мусором. Она думала о том, что не знает, зачем делает всё это. Зачем посылает цветы, зачем перешивает платья, зачем мучает Тай Ли и себя.
В голове пульсировало. Не мысль, а раскалённый гвоздь, который забивали в висок: «Хочу её. Хочу быть в её комнате, хочу слышать её дыхание, хочу касаться». Азула отставила бокал, и вино, недопитое, плеснулось на скатерть, оставляя тёмное, расползающееся пятно. Она встала, и комната качнулась и зазвенела хрусталём. Она вышла в коридор, стены сузились, потолок навис, свечи дышали жёлтым, чадящим огнём. Её собственные шаги казались чужими, приходящими откуда-то сверху.
Дверь Катары оказалась перед ней неожиданно, будто выросла из темноты. Азула не стала стучать, а просто нажала на медную ручку, и та, холодная, скользнула в ладони, как живая. Дверь подалась беззвучно, открывая жёлтый островок света: горели две свечи на столике, и их пламя трепетало от сквозняка.
Катара сидела на низкой скамеечке перед зеркалом, полуобернувшись. Её мокрые волосы лежали на плечах и груди, на концах их дрожали капли. Она медленно водила гребнем. Комната пахла травами.
Увидев Азулу, Катару бросило вверх, как пружину. Гребень выпал, звякнул о пол. Испуганные глаза скользнули по лицу принцессы, задержались на её руках, на позе.
— Что тебе надо? — слова вылетели обжигающе, как выдох в мороз.
Азула прислонилась к косяку. В горле пересохло, язык ворочался с трудом.
— Цветы... — выговорила она, и голос, чужой и надтреснутый, прозвучал где-то в углах комнаты. — Зачем ты их выбросила?
Катара нахмурилась, словно пыталась перевести с незнакомого языка.
— Ты пьяна, — сказала она, и это был не упрёк, а констатация, от которой Азуле стало тошно.
— Я спросила, — принцесса шагнула вперёд, и ковёр под ногами замялся, собираясь в складки. — Зачем ты их выбросила?
— Хочешь извиниться, — сказала она медленно, почти по слогам, — Делай это по-человечески. А не вонючими цветами.
Эта фраза повисла в воздухе. Азула вздрогнула. Внутри что-то оборвалось, и вместо ярости пришла глубокая печаль. Мать, её холодные пальцы и её голос: «Извинись. Извинись перед братом. Перед учителем. Перед дядей». И она извинялась, стоя на коленях на мраморном полу, а ковёр вонял нафталином. Всегда виноватая, даже когда не знала, в чём провинность. А мама не хотела и разбираться.
Азула развернулась. Дверь, та же самая, медная и прохладная, теперь манила её, выпихивала в коридор. Она вышла, не оборачиваясь, и с каждым шагом гул в ушах становился всё глуше.
Катара осталась одна. Она присела на край кровати, глядя на закрытую дверь, и вдруг почувствовала, как колотится сердце от стыда. Она не хотела этой жестокости. Она просто боялась, что если не ударит первой, то ударят её.
Азула весь следующий день не выходила из покоев. Если быть точнее, она просто не показывалась там, где могла встретить Катару — ни в библиотеке, ни в саду, ни в малой гостиной, где та обычно пила утренний чай. Она сидела в кресле у окна, поджав под себя ногу, и смотрела на разложенные на кровати наряды: тёмно-красный шёлк с золотыми драконами, чёрный бархат с алым солнцем, тяжёлый парчовый халат цвета воронова крыла. Ни один не радовал и не казался достойным.
Тай Ли ушла рано утром, ещё затемно, шепнув что-то о примерке и о старых друзьях из цирка, которые проездом в столице. Азула не стала её останавливать. К вечеру она так и не вернулась. В покоях было тихо, только ветер гудел в каминной трубе да свечи потрескивали, догорая. Азула выдохнула — выдох человека, который привык всё контролировать, но сейчас не мог контролировать ничего. Даже Тай Ли утекла сквозь пальцы, не удосужившись сказать, когда вернётся.
Не желая звать слуг, она оделась сама. Выбрала парчовый халат — строгий, почти аскетичный, без вышивки, без украшений. Волосы убрала в тугой высокий пучок, открыв лицо — бледное, напряжённое, с резкими скулами и плотно сжатыми губами.
Зуко уже ждал её у главного выхода, вместе с Мэй и Изуми. Он был в простом красном одеянии и выглядел усталым, но довольным. Мэй, в тёмно-красном, с высоким воротником, стояла чуть поодаль, придерживая дочь за плечо. Изуми, наряженная в розовое, крутилась, с трудом сдерживая желание побежать. Увидев Азулу, Зуко странно покосился на неё — рядом не было Тай Ли, но спросить не решился. Только кивнул и подал знак: пора.
Они вышли из дворца, и город открылся им во всей своей праздничной, ослепительной красоте.
Главная улица была затоплена светом. Тысячи фонариков — красных, золотых, оранжевых — свисали с карнизов, оплетали колонны, тянулись гирляндами от дома к дому. Воздух дрожал от жара бесчисленных свечей и факелов, и этот жар смешивался с запахом жареных каштанов, сладкой халвы, дыма от углей, на которых шипело мясо. Толпа, пёстрая и шумная, заполняла мостовые, люди в ярких, праздничных одеждах смеялись, пели и танцевали прямо посреди улиц. Кто-то играл на барабанах, кто-то кружил волчком, обмотанным светящимися лентами. Акробаты в блестящих трико кувыркались под сводами арок, жонглируя горящими факелами, и искры сыпались вниз, на восторженную толпу, как звёздный дождь. Повсюду были драконы — вырезанные из дерева, выкованные из металла, нарисованные на шёлке, — они вились по стенам, расправляли крылья над дверями, стелились под ногами в каменной мозаике.
Азула шла чуть позади брата, не касаясь его. Взгляд её скользил по лицам, по огням, по улыбкам, но не задерживался ни на чём. Она не видела праздника. Она искала одну фигуру и не находила. И от этого в груди становилось пусто, хоть шаром покати. Где-то в глубине души она понимала: Катара здесь. Где-то среди этой толпы, среди красок и огней, она смеётся, говорит, пьёт вино, и, может быть, её глаза сейчас такие же яркие, как эти фонари. Азула расправила плечи и пошла дальше, стараясь не выдать своей растерянности.
Они шли по главной улице, медленно рассекая плотную, праздничную толпу, которая гудела, как растревоженный улей. В этом сиянии тысячи огней, в этом гаме, в этом сладковатом запахе жареных каштанов и дыма растворялась сама реальность, уступая место древнему, почти мистическому действу. К ним, словно вихрь, ворвалась Корра — вынырнула из моря людских спин и огней, держа в руках пушистое облако сахарной ваты, розоватой и неестественно яркой, улыбающаяся во весь рот, как дитя, которому подарили весь мир. Азула, увидев её, тотчас встрепенулась и, наклонившись к самому уху ученицы, спросила, стараясь, чтобы никто из посторонних не слышал:
— Где Катара?
Корра что-то невнятно пробубнила, пытаясь одновременно запихнуть в себя всё сладкое лакомство и держать равновесие в напирающей толпе, и лишь стрельнула глазами в сторону дальней аллеи, откуда доносились звуки барабанов.
Они наконец вышли на центральную площадь. Воздух здесь был ещё горячее, пропитанный дыханием тысяч зрителей, и над головами колыхались знамёна с драконами и солнцем. Императорскую семью и Аватара встречали поклонами — низкими, почтительными, и в этом безмолвном признании власти было что-то от старого, ещё не забытого страха, но и от новой, хрупкой надежды. Они поднялись на высокий пьедестал, облицованный чёрным камнем, отполированным до зеркального блеску, и площадь, только что шумная и гудящая, замерла, словно затаив дыхание.
Зуко вышел вперёд. Он был в простом красном одеянии, без короны, без напыщенности — просто человек, стоящий на краю пропасти собственной истории. Ветер трепал его длинные волосы, и в свете факелов его лицо казалось старым. Он начал говорить — негромко, без пафоса, но так, что каждое слово достигало самых дальних рядов, потому что говорил он не с толпой, а с каждым, кто стоял перед ним.
— Сегодня, — произнёс он, и голос его, низкий и чистый, разлился над площадью, как тёплое масло по воде, — В день, когда солнце замирает на вершине своего пути, когда огонь достигает высшей точки, я должен сказать то, что молчало во мне много лет. Мой прадед, Созин, Хозяин Огня, правил страхом и железом. Он развязал войну, которая длилась сто лет, и в этой войне сгорел целый народ. Отец учил меня, что сила — в жестокости, а честь — в победе любой ценой. Я верил ему, потому что был слеп, потому что не знал другого мира, потому что он был для меня богом, а боги не ошибаются.
Азула смотрела на брата, и внутри неё что-то оборвалось, а потом забилось где-то в горле, мешая дышать. Она знала, о чём он скажет дальше. Знала, но не могла подготовиться, не могла зажать уши, не могла убежать.
— В этой войне, — продолжал Зуко, и голос его, уже не дрожащий, а спокойный, как море перед штормом, набирал силу, — В этой бесконечной, бессмысленной бойне, которую мы называли высшей целью, мы убили Аватара Аанга. Мы убили маленького мальчика, который хотел только мира, и который верил, что даже врага можно спасти. Он умер от молнии, что вырвалась из рук моей сестры.
Корра, стоявшая рядом с Азулой, осторожно, почти невесомо положила руку на плечо принцессы. Жест был коротким, но Азула почувствовала тепло сквозь плотную черную ткань и на мгновение замерла, не смея двинуться, не смея даже дышать, потому что боялась, что если пошевелится, то упадёт или закричит, или то и другое вместе.
— Но можем ли мы винить ребёнка, что рос в такой же пропаганде, что и мы все? Как наши деды, убивавшие мирных жителей, как наши отцы, что насиловали женщин и детей. Мы не можем вернуть тех, кого убили, — сказал Зуко, и в голосе его зазвучала та самая сталь, которую Азула слышала в нём только в минуты настоящей решимости, — мы не можем воскресить павших, не можем стереть их кровь с наших рук. Но мы можем помнить. Мы можем просить прощения и стараться стать лучше. Я прошу прощения у мира — у каждого, кто потерял дом, у каждого, кто потерял близких, у каждого, кто потерял веру в справедливость. Я знаю, что мои слова не залечат ран, не вернут мёртвых и не воскресят сожжённые города. Но они могут стать началом, той самой первой каплей, из которой рождается река.
Азула стояла, не двигаясь, и слушала, как брат говорит о жертвах, о тех, кто пал на полях сражений и в застенках, о тех, кто покинул этот мир, так и не дождавшись мира. И она знала, что он говорит не только о них, но и об Айро — о дяде, который после освобождения из тюрьмы исчез, не сказав ни слова, не попрощавшись, ушёл в неизвестном направлении, оставив после себя только пустоту и тишину. И эта тишина, как нож, вошла под рёбра, потому что Азула помнила, как Айро смотрел на Зуко в последний раз, когда он стоял на тюремной лестнице, а он отвернулся к стене и не проронил ни звука.
— Некоторые из нас не смогли найти в себе силы остаться, — произнёс Зуко, и голос его, наконец, дрогнул, став просто человеческим, усталым и сломленным. — Они ушли. А может быть, они простят нас потом, когда время сгладит острые углы и боль перестанет быть такой сильной. А может быть, этого не случится никогда. Но мы будем ждать. Мы будем помнить. И будем надеяться, что однажды они вернутся или хотя бы простят нас там, где они сейчас.
Люди внимали. Они стояли, не двигаясь, и жадно ловили каждое слово. Их лица — измождённые, просветлённые, старые и молодые — были обращены к Зуко, и в глазах многих стояли слёзы. Азула смотрела на них, и не узнавала себя в их взглядах, не понимала, зачем они плачут, когда она сама не может выдавить из себя ни одной слезинки. Она не знала, прощена ли и простила ли она себя сама.
— Пусть этот праздник, — закончил Зуко, поднимая голову к небу, где уже загорались первые звёзды, и голос его, снова обретший силу, разнёсся над площадью, как последний аккорд. — Станет не только памятью о прошлом, но и обещанием будущего. Мирного и справедливого. Для всех нас.
Зуко подхватил Изуми на руки, и девочка доверчиво прижалась к отцовскому плечу, спрятав лицо в складках его одеяния. Мудрец огня, древний старец в золотистых ризах, протянул Мэй горящий факел и пламя на его наконечнике почти не дрожало, словно сама вечность замерла в этом ожидании.
Они подошли к огромному каменному чану, что возвышался в центре пьедистала, к чаше, высеченной из цельной скалы, где уже были сложены дрова, пропитанные маслами. По преданию, этот огонь должен был гореть всю ночь, не угасая до самого рассвета, и в его свете, как верили предки, сгорали все печали прошлого.
Мэй, не колеблясь ни секунды, шагнула вперёд и бросила факел в чан. Пламя лизнуло щепу, но не разгорелось — только жалобно зашипело, умирая. Тогда Изуми, по знаку отца, протянула свои маленькие ладони, и из них вырвалось слабое, оранжевое пламя — первый, робкий огонь, который девочка училась призывать. Он коснулся дров, и те тихо затрещали.
Корра шагнула следом, её огонь, яркий и мощный, ворвался в чан, как порыв летнего ветра. Зуко, всё ещё держа дочь на одной руке, другой послал струю пламени, а за ним, нехотя, словно через силу, Азула. Её синий, холодный огонь смешался с остальными, и дрова наконец вспыхнули, взметнув высоко вверх столб красного пламени. Он осветил всю площадь, выхватив из темноты тысячи обращённых к нему лиц.
Люди взорвались аплодисментами, криками, и музыка, затихшая на время церемонии, зазвучала снова — громче и веселее, заставляя ноги сами собой пускаться в пляс.
Семья медленно спустилась с пьедестала, и как только они оказались в тени боковой галереи, скрытой от тысяч глаз, Зуко тяжело выдохнул, опуская дочь на землю. Его плечи поникли, и он провёл ладонью по лицу, стирая испарину.
Мэй подошла к нему, обняла, и её губы, сухие и тёплые, коснулись его щеки.
— Ты молодец. — сказала она тихо, и в этих простых словах слышалось всё: и гордость, и усталость, и долгое, мучительное «я знаю, как тебе тяжело».
Зуко слабо улыбнулся, сжал её пальцы в ответ и прошептал, глядя куда-то вдаль, на море огней и фонариков:
— Каждый раз, как в первый...
Азула, оказавшись скрытой от толпы, шумно выдохнула, будто выпускала из себя то, что сжимало её грудь весь этот вечер, весь этот год, всю эту жизнь. Корра, словно тень, неслышно скользнула за ней и замерла рядом, не решаясь заговорить.
Зуко, оправившись, повернулся к Аватару. Его голос, снова спокойный и ровный, прозвучал так, будто ничего не случилось:
— Пусть огни ярмарки ещё немного согреют вас этой ночью, а после мы будем ждать вас за одним столом — разделить хлеб и тишину.
Корра моргнула, и на её губах появилась та самая открытая, чуть озорная улыбка, которая шла ей куда больше любой торжественности.
— Спасибо, — сказала она, и голос её был живым, почти беспечным, но в глазах, устремлённых на Зуко, мелькнуло что-то серьёзное, почти благодарное. — Мы с Катарой обязательно придём. Только сначала я хочу увидеть, как эти гигантские огненные жуки танцуют под барабаны. Говорят, их в этом году целых три.
Она не ушла. Осталась стоять рядом с Азулой, чуть позади, глядя на мечущиеся тени и огни, и в её позе было что-то защитное, почти сестринское. Аватару не хотелось оставлять принцессу одну, даже если та делала вид, что не замечает этого жеста.
Азула стояла, прислонившись к холодной колонне, и смотрела на удаляющуюся семью. Она закрыла глаза и вдохнула горький, пропитанный дымом воздух, в котором ей почудился слабый, едва уловимый запах трав. Или ей просто показалось.
Азула терпела общество Аватара, ожидая, что девчонка хоть что-то скажет, но Корра молчала, только топталась рядом, нервно переступая с ноги на ногу, и этот её неловкий, детский страх перед чужим молчанием начинал раздражать. Принцесса уже открыла рот, чтобы оборвать эту затянувшуюся паузу, когда Корра вдруг вскинула голову и, даже не взглянув на Азулу, выпалила:
— Катара!
Она ринулась в сторону, и Азула, подняв глаза, увидела её.
Катара стояла у края светового круга, там, где тени от колонн встречались с золотым сиянием фонариков, и была похожа на видение из мира духов. На ней было то самое платье, которое Азула отправила слугами ещё в первый день, не надеясь, что Катара согласится его когда-то надеть, длинное, из тяжёлого красного шёлка, с узким лифом и широкой юбкой, что струилась при каждом шаге, как расплавленное вино. Золотые нити вились по вороту, спускаясь к подолу тонкими, извилистыми линиями, и на плече алело вышитое солнце — знак императорского дома, который Азула велела добавить втайне ото всех. Цвет платья, яркий и дерзкий, удивительно шёл к смуглой коже Катары, делая её ещё более таинственной, и золотые серьги-кольца, и заколка в виде маленького пламени, которую Азула выбрала из десятка других, поблёскивали в огнях, оттеняя тёмные, густые волосы.
Катара улыбнулась — спокойно, чуть вопросительно, будто спрашивала разрешения войти в комнату, где её не ждали.
— Я ничего не пропустила? — спросила она, и голос её, низкий и чуть насмешливый, прозвучал как музыка, которую Азула не слышала целую вечность.
Принцесса фыркнула, стараясь скрыть смущение, которое вдруг залило щёки жаром. Она отвела взгляд, потом снова посмотрела на Катару — и не могла оторваться. Так она и представляла её в своих самых смелых, самых потаённых мечтах: в шелках, с драгоценностями в волосах, с этим спокойным, чуть надменным выражением лица, которое говорило: «Я здесь, и я знаю, что ты меня ждала». Её женщина и её госпожа.
— Ты пропустила самое важное, — сказала Азула, стараясь, чтобы голос звучал ровно, но он всё равно дрогнул. — Речь брата. И то, как все эти люди... как они смотрели на меня, когда я зажигала огонь.
Она не договорила. Не сказала «и как я искала тебя глазами», не сказала «и как боялась, что ты не придёшь». Только сжала губы и отвернулась, делая вид, что разглядывает фонарики, висящие над головой.
Катара, не ожидая ответа, шагнула к ней ближе. Её лицо, освещённое снизу, было мягким, почти домашним, и в глазах плясали те самые чёртики, которые Азула так боялась и так любила.
— Я слышала, приехали танцоры из Королевства Земли, — сказала она, кивнув в сторону ярмарки, где играла музыка и кружились пары. — Пойдём посмотрим?
Азула хотела фыркнуть, сказать что-то резкое, колкое, припомнить, как Катара выкинула её цветы, как сбежала от разговора, как прятала глаза последние дни. Но слова застряли в горле, потому что Катара вдруг прильнула к ней, легко, почти невесомо, и её пальцы легли на плечо принцессы.
— Позволишь? — спросила Катара тихо, и в голосе её, обычно таком твёрдом, прозвучала робость.
Принцесса не ответила. Она только молча выставила локоть, и Катара взяла её под руку. Корра, которая всё это время стояла рядом, глупо моргая, переводила взгляд с одной на другую, пытаясь понять, что происходит. Но ничего не понимала и от этого чувствовала себя лишней.
— Вы идёте? — спросила она наконец, стараясь не смотреть на то, как тесно прижались друг к другу эти две женщины.
— Идём, — ответила Азула, и в её голосе слышалась такая решимость, будто она собиралась не на ярмарку, а в бой. — И ты с нами. Нечего шататься одной.
Корра хотела возразить, но передумала. И, вздохнув, побрела следом, чувствуя себя третьей лишней в этом странном, молчаливом шествии. Но уйти не могла. Потому что Аватару не положено бросать свою наставницу. Потому что она была любопытна. И потому, что эти двое, такие разные и такие невозможные, заставляли её верить, что даже после самой долгой зимы наступает весна, даже если в ней много слякоти.
Они брели по улицам, погружённые в этот живой, дышащий огнями праздник, и Азула то и дело косилась на Катару — не прямо, исподлобья, будто воровала чужое, не принадлежащее ей. Она не понимала, что между ними. Не понимала, зачем Катара пришла, зачем вцепилась в её локоть, зачем смотрит так, будто ничего не случилось, будто не было этих дней молчания, выброшенных цветов, трещины на колонне.
Она замечала взгляды. Люди оборачивались, провожали их глазами, и шепоток, как осенняя листва, шуршал за спиной: «Смотрите, это же она...», «Убийца Аватара...», «А рядом с ней...» Шёпот этот был липким, как паутина, и Азула кожей чувствовала, как он обволакивает её, путается в волосах, оседает на плечах. Ей захотелось отдёрнуть локоть и отстраниться, сделать вид, что они чужие, просто случайно оказались рядом. Но Катара, словно угадав её намерения, только крепче вцепилась в её руку, прижалась ближе, и её пальцы, тёплые и уверенные, легли на сгиб локтя.
Она состроила милую, почти детскую гримасу — губы бантиком, глаза вверх, — и заглянула Азуле в глаза так, что у той пересохло во рту.
— Я на каблуках, — сказала Катара, и в голосе её, вопреки всему, не было ни вызова, ни насмешки, только тихая, почти жалобная просьба. — Мне трудно идти. Ты же не бросишь меня?
Азула молча кивнула. Она не убрала руку. Не могла. Пальцы Катары, обвившие её локоть, жгли, как раскалённые прутья, но она терпела, потому что терпеть эту боль было слаще, чем дышать свободно.
Корра, шагавшая чуть позади, прокашлялась, разрушая их маленький, сплетённый из взглядов и прикосновений мирок.
— Те танцоры по программе выступают позже. Что хотите поделать? — спросила она, и голос её прозвучал неестественно бодро, как у человека, который старается не замечать слонов в посудной лавке.
Азула нахмурилась, оглядываясь по сторонам. Вдоль улиц тянулись ряды с едой: дымились котлы, шипело мясо на углях, пахло корицей, мёдом, жареным луком и чем-то ещё, сладким и тягучим, как детство. Где-то в конце аллеи горел костёр, и его пламя лизало звёздное небо, обжигая его снизу.
— Я бы поела, — сказала принцесса, и в её голосе вдруг поскользнула домашняя усталость. — Хочу мяса. И чтобы никто не смотрел на меня.
— Так пойдём, — усмехнулась Катара, потянув принцессу за собой. — Там, в конце, кажется, есть лавка с шашлыком. Я видела, когда шла.
Они зашагали к лавке, и ещё издали было видно, как торговка — маленькая сгорбленная бабуля с морщинистым лицом, напоминающим печёное яблоко, — засуетилась, заохала, узнав важных гостей. Её руки, узловатые, как корни старого дерева, забегали, хватая пылающие шампуры, смахивая невидимую пыль с деревянных подносов. Она совала им еду прямо в руки, отказываясь от платы, кланяясь, причитая что-то о чести и о том, что для принцессы и Аватара у неё всегда найдётся угощение.
Корра и Азула оскалились в довольных улыбках, как сытые коты, которым налили парного молока. Принцесса даже не пыталась скрыть своего удовольствия — острый, дымный запах мяса щекотал ноздри, и желудок требовал своё. Аватар же, не стесняясь, уже тянула руку к самому большому куску, перехваченному луковым кольцом.
Катара нахмурилась. Её брови сошлись к переносице, и на смуглом лице проступила тень не то неодобрения, не то усталой иронии.
— Принцесса и самый могучий маг в мире радуются тому, что ограбили бедную старушку, — произнесла она негромко, но так, что каждое слово повисло в воздухе, как капля дёгтя в бочке мёда. — Как мило.
Она молча, не спрашивая разрешения, достала кошелёк и отсчитала монеты, вложив их в дрожащую ладонь бабули. Та заохала, замахала было руками, но под взглядом Катары сдалась, только низко поклонилась и отошла в сторону, продолжая бормотать благословения.
Азула фыркнула, дожевывая кусок, и сок мяса, смешанный с жиром, блеснул на её подбородке.
— Я могла бы и сама заплатить. — бросила она, не глядя на Катару, и в голосе её прозвучала та самая детская обида, которую она так тщательно прятала под маской взрослой женщины.
— Но ты этого не сделала. — парировала Катара, и её тон был спокоен, хоть и поучителен.
Корра пожала плечами, не переставая жевать.
— А я не могла и не хотела, — сказала она с набитым ртом, и сок капал на воротник. — У меня даже денег с собой нет. И потом, она же не бедная. Посмотри на её серьги. Настоящее золото.
Катара только вздохнула, покачала головой и, взяв Азулу и юного Аватара под локти, повела их вглубь аллеи, где было поменьше людей и где тени от фонарей ложились на скамейки мягкими, уютными пятнами.
Они уселись на старую деревянную лавку, чьи спинки помнили не одно поколение влюблённых, и принялись за еду, хрустя луком, обжигаясь горячим соком, смеясь над неуклюжими попытками Корры удержать шампур в одной руке и платок в другой. Азула, приоткрыв рот, ловила кусок мяса, и на секунду их взгляды встретились — её и Катары. Маг воды улыбнулась краешком губ, и Азула, не выдержав, отвернулась, пряча смущение за новым куском.
Корра, доевшая первой, отложила пустой шампур в сторону и, облизнув перепачканные губы, заговорила, глядя на наставницу:
— Катара, почему ты опоздала?
Азула сделала вид, что ей неинтересно, отвернулась, уставившись на пляшущие языки пламени в ближайшем фонаре, но плечи её напряглись, и она невольно замерла, боясь пропустить хотя бы слово. Катара ответила не сразу, потирая пальцем край салфетки, и голос её, когда она заговорила, был почти виноватым:
— Мне нездоровилось. Не хотелось идти... Но сейчас мне уже лучше.
Азула обеспокоенно обвела взглядом женщину — скользнула по лицу, по губам, по тому, как она дышит, — потом вытерла рот салфеткой, отложила её в сторону и, стараясь, чтобы голос звучал безразлично, спросила:
— И как тебе праздник?
Катара пожала плечами, и в этом жесте было что-то обречённое, несмотря на её спокойное выражение лица. Пальцы её, лежавшие на коленях, слегка дрожали, и она сцепила их в замок, стараясь унять предательскую дрожь.
— Огни красивые... — сказала она, глядя куда-то вдаль, где толпа кружилась вокруг костра. — Люди радуются. Наверное, это и есть счастье — не помнить.
Она произнесла эти слова, и в голосе её прозвучала такая тоска, что Азула, несмотря на всю свою напускную отстранённость, нахмурилась.
А потом, после недолгой паузы, будто невзначай, принцесса обронила:
— Жаль, что Ваш муж и сын не смогли присутствовать. Им бы здесь понравилось.
Катара замерла. Её рука, тянувшаяся к новому шампуру, застыла в воздухе, и на лице, ещё секунду назад таком спокойном, промелькнула тень отвращения. Она медленно опустила руку, и глаза её, устремлённые на огни, стали пустыми, словно всё, что в них горело, погасло в одно мгновение. Она не ответила сразу — только сжала губы и отвернулась, делая вид, что разглядывает прохожих. Но Азула видела, как напряглись её плечи, как она сжала край скамьи.
— Да, жаль, — сказала наконец Катара, и голос её был холоден. — Но ничего не поделаешь.
Корра, только что собиравшаяся откусить кусок лепёшки, замерла с открытым ртом. Она перевела взгляд с Азулы на Катару, и обратно. «Ваш», а не «твой». Это было официально и холодно. Так обычно говорят с чужими. И это переключение было таким резким,что Корра почувствовала, как по спине пробежал холодок. Она не понимала, что происходит между ними, но что-то точно было. И это «что-то» было больше, чем просто старые обиды. Она крепче сжала лепёшку, но откусить так и не решилась.
— Может быть, в следующий раз, — надменно проговорила Катара. — Если будет следующий раз.
Она взяла новый шампур, но не откусила, а просто держала его, глядя, как стекает с мяса горячий сок. Азула, не получив ответа на свою колкость, почувствовала, как внутри закипает злость — на себя, на неё, на этот дурацкий праздник. Она отвернулась, снова уставившись на фонари.
Корра, чувствуя себя лишней, уже по привычке прокашлялась и спросила, ни к кому не обращаясь:
— А десерт здесь продают? Ну, пироженные может...
Никто не ответил. Только ветер, пахнущий дымом и жареным мясом, прошелестел по листве, да где-то вдали заиграла флейта, выводя грустную мелодию.
Корра посидела ещё немного, переводила взгляд с одной на другую, потом поднялась, не дождавшись ответа на свой вопрос о десерте.
— Ладно, я сама поищу. — бросила она и, не прощаясь, скользнула в толпу, оставляя за собой только лёгкое колыхание воздушных рукавов. Её оранжевое платье мелькнуло в золоте фонарей и растворилось среди пёстрых теней.
На скамье воцарилась тишина, было слышно, как потрескивает фитиль в ближайшем фонаре. Катара дышала глубоко, но неровно, и её пальцы теребили край шёлкового платка. Азула смотрела куда-то в сторону, на танцующую пару, которая кружилась у самого костра.
Она резко повернулась, почти по-военному, и слова посыпались из неё, как горох из прохудившегося мешка.
— Прости меня. За тот день у колонны, за то, что пришла к тебе пьяная, за цветы, за всё, что я наговорила. Я была дурой. Прости.
Она выпалила это, будто боялась, что если замолчит, то уже не соберётся с духом. Катара слушала, не перебивая, и только её ресницы вздрагивали при каждом слове, как крылья бабочки.
Когда Азула замолчала, тяжело дыша, маг воды ответила тихо, почти не разжимая губ:
— Я тебя искала сегодня по всему дворцу. К вам в покои не решилась зайти. Боялась доставить тебе неприятностей с Тай Ли. Я хотела поговорить...
Азула неожиданно осторожно коснулась пальцами её губ, останавливая этот поток откровений и забывая все обиды сразу же.
— Не надо сейчас. — Это звучало умоляюще. — Давай после праздника. А сейчас я просто хочу побыть с тобой. Идти рядом и не думать ни о чём.
Она встала, отряхнула одеяние и протянула Катаре ладонь. Жест был открытым, без тени привычной властности. Катара секунду колебалась, потом вложила свои пальцы в её руку. Азула сжала их, чувствуя, как холодная кожа постепенно согревается, и потянула женщину за собой — в гущу праздника, туда, где музыка заглушала все мысли, а огни делали лица незнакомыми и неважными. Они шли медленно, не касаясь плечами, но ладони их были сцеплены крепко.
Женщины двинулись обратно к центральной площади, откуда ушли совсем недавно, когда огни только зажигались, а толпа ещё не успела захмелеть от музыки и свободы. Небо над головой продолжало темнеть, становясь похожим на бархатную ткань, в которую кто-то небрежно всыпал горсть мелких бриллиантов. Совсем скоро, говорили вокруг, должны были запустить бумажные фонарики, и тысячи маленьких солнц уплывут в ночь.
Но неожиданно пространство вокруг них сжалось, наполнилось звуками барабанов и флейт. Из переулков, из-за спин, из-за каждого угла выросли танцоры и музыканты — в ярких лоскутах, с бубенцами на лодыжках, с лицами, разрисованными охрой и золой. Они кружились, хлопали в ладоши, утягивали прохожих в свой стремительный водоворот. Среди них отплясывала Корра — раскрасневшаяся, с кружкой в руке, явно уже приложившаяся к чему-то крепкому. Её движения были неуклюжи, но задорны, и она то и дело подмигивала проходящим мимо молодым людям: и девушкам, и парням.
Катару утянули первой. Чьи-то сильные руки подхватили её за талию, закружили, и она не сопротивлялась. Любила танцевать. Её красное платье развевалось, открывая то колено, то плечо, и она смеялась — звонко и беззаботно, запрокидывая голову. Азула осталась у столба, прислонившись к нагретому металлу, и смотрела, как Катара движется в кругу, как её пальцы касаются чужих ладоней, как она перекидывается улыбками с незнакомцами. В груди забилась ревность, Азула не заметила, как сжала скулы.
Катара, словно почувствовав её взгляд, вынырнула из толпы. Запыхавшаяся, с влажными прядями, прилипшими к вискам. Она подошла вплотную, взяла Азулу за запястье — пальцы её были горячими и липкими от пота.
— Иди ко мне. — сказала она, и голос её, низкий и чуть хриплый, перекрыл барабаны.
Азула отрицательно покачала головой, но ноги уже отклеились от земли. Катара не отпускала её руку, и они вошли в круг вместе. Сначала было неловко — принцесса двигалась скованно, будто училась ходить заново. Но Катара не смеялась и даже не подтрунивала. Она просто держала её за руки, иногда отпускала одну, кружилась вокруг, касалась спины, талии, плеч. Её ладони были везде — то ложились на поясницу, прижимая ближе, то скользили по предплечьям, заставляя Азулу поднять руки и повторить движение.
— Танцуй со мной. — прошептала Катара, и её губы почти коснулись уха принцессы.
— Я не умею. — также тихо сказала Азула, но сама уже плыла в ритме.
— Умеешь. — Катара усмехнулась и, взяв её за обе руки, потянула в быстрый поворот. Азула закружилась, и мир на секунду потерял чёткость — только огни, тени, горячее дыхание и эти пальцы, сжимающие её собственные.
Корра, проплывая мимо, крикнула им что-то одобрительное, но они не расслышали. Музыка заглушала всё — и будущее, и прошлое, и эту глупую, неподъёмную вину, которую они обе несли на плечах. Азула, наконец, расслабилась. Её рука легла на талию Катары, а другая продолжала сжимать запястье.
— Ты красивая. — сказала Азула, и слова вышли сами собой, без спроса.
Катара не ответила. Только крепче сжала её пальцы и улыбнулась.
Танец захватил их с новой силой, и тела заговорили на языке, забытом с того самого времени в пещере. Катара вела, прижималась и отстранялась, касалась пальцами запястий, плеч, талии. Азула подчинялась и замирала в опасной близости, чувствуя, как смешивается их дыхание, как стук сердец перекрывает гул толпы. Люди вокруг затихали и переставали танцевать. На их лицах, освещённых дрожащим светом фонарей, застыло недоумение. Кто-то приоткрывал рот, кто-то оглядывался на соседей, ища подтверждения, что это происходит наяву, а не в бреду: принцесса Огня и наставница Аватара кружатся в танце, и в каждом их движении читается то, что нельзя показывать на людях.
Но музыка требовала перемен, и Катара, рассмеявшись, перетекла к Корре. Аватар, раскрасневшаяся и слегка пьяная, подхватила её, и они завертелись в неуклюжем, но весёлом хороводе. Катара потрепала Корру по макушке, и та, закатив глаза, что-то крикнула, но слов было не разобрать.
В это мгновение к Азуле шагнула танцовщица в чёрном платье, и с лицом, скрытым под шёлковой маской. Незнакомка двигалась плавно, но в каждом жесте угадывалось мастерство, и принцесса, нехотя, позволила увлечь себя в новый круг. Она танцевала механически, не вникая в партнёршу, взгляд всё время возвращался к Катаре, к её смеху, к её руке, лежащей на плече Корры. И вдруг незнакомка резко, почти грубо, схватила её за подбородок и повернула к себе. Азула дёрнулась: какая-то уличная девка смеет трогать её? Возмущение уже готово было вырваться, но она заглянула в прорези маски и встретила знакомые серые глаза.
В тот же миг перед внутренним взором Азулы пронеслись обрывки лет: первый робкий поцелуй в покоях, тёплые пальцы, перебирающие её волосы после кошмара, тихий смех в пустом коридоре, ночные разговоры, когда мир сужался до двух сплетённых тел, и эта невыносимая, молчаливая преданность, которую она принимала как должное. И вот теперь эта женщина, которую она привыкла считать своею удобной игрушкой и преданной возлюбленной, — она стояла перед ней в чужом платье, с лицом, скрытым маской, и держала её за подбородок, как равная. Или скорее как судья. В её глазах не было злобы — только выстраданное достоинство. Азула растерялась. Кто после такого унижения теперь «уличная девка»?
Музыка затихла, и Тай Ли, не сказав ни слова, с силой толкнула Азулу в грудь. Та, не удержавшись, рухнула на холодные плиты, больно ударившись локтями и копчиком. Толпа ахнула, кто-то кинулся помогать, но принцесса не поднимала головы. Она смотрела в ту сторону, где мелькнул чёрный край платья и исчез в гуще людей, и внутри разгоралось пугающее понимание: Тай Ли, которую она никогда не воспринимала всерьёз, только что нанесла удар, от которого не отправиться, она просто ушла.
Катара, подбежавшая с другого конца круга, опустилась рядом на колени и, заглянув в лицо принцессы, тихо спросила:
— Что случилось? Азула, ответь.
Но она просто лежала, глядя в чёрное небо, и не отвечала. Всё её тело ныло, но сильнее болело другое. Она чувствовала себя ничтожеством, пойманным на месте преступления. И знала, что этой ночью она потеряла нечто большее, чем любовницу. Она потеряла человека, который был с ней всегда, а не только на ночь.
— Я в порядке, просто споткнулась.
Азула поднялась и на её лице появилась улыбка, которая не коснулась глаз. Катара, облегчённо вздохнув, вцепилась в её ладонь, пальцы её были горячи, дыхание ещё не унялось после танца, и она, раскрасневшаяся и растрёпанная, тихонько посмеивалась, глядя, как Корра кружится где-то в толпе с незнакомым парнем в зелёном.
Азула медленно обвела взглядом площадь, перебирая десятки лиц, множество теней, колышущиеся языки пламени, но Тай Ли нигде не было видно. Тогда она выдохнула и сказала негромко, почти шёпотом:
— Это была Тай Ли. Она видела нас.
Катара вздрогнула и отдёрнула руку, точно прикосновение обожгло. Она оглянулась, и в глазах её, широко распахнутых, мелькнуло беспокойство, совсем не похожее на прежнюю беспечность.
— Не тревожься, — Азула снова взяла её за руку, положила ладонь на её плечо. — Она видела не больше остальных. Только поняла больше них.
Но Катара думала не о себе. В голове её вертелась назойливая и горькая мысль: о той девушке с серыми глазами, о том, как ей сейчас, должно быть, одиноко и больно там, где-то за пределами этого шумного, залитого огнями круга. Азула, заметив это смятение, потянула её за собой и, склонившись к самому уху, прошептала:
— Забудь. Сейчас только мы.
И Катара, на миг задержав дыхание, поддалась, позволила увлечь себя в новый танец, оставляя за спиной эту пугающую жалость к чужой боли.
Они подошли к лавке, где старик с седыми, свалявшимися бровями продавал бумажные фонарики — хрупкие и полупрозрачные, похожие на кожицу лука. Он замахал руками, забормотал, что для принцессы и её гостьи у него всё даром, но под пристальным, строгим взглядом Катары Азула всё же отсчитала монеты и положила их в морщинистую ладонь.
Потом они, обгоняя толпу, тяжело дыша после пляски, почти бегом пересекли площадь и опустились на лавку, стоявшую в тени развесистого платана. Азула протянула Катаре фонарик — лёгкий, чуть шуршащий на сгибах, — и, переведя дух, заговорила:
— На листочке, что привязан к нему, пишут имена тех, кого не хотят забывать. Живой человек или мёртвый — не важно. Но чаще, конечно, вспоминают ушедших.
Она засмеялась, и Катара, такая же раскрасневшаяся, такая же выдохшаяся, с капельками пота на верхней губе, закивала, схватила листок и, не таясь, прямо перед Азулой вывела два имени: «Аанг» и «Кая». Писала она быстро, словно боялась, что передумает, и слова ложились неровно, с нажимом, оставляя глубокие борозды на бумаге.
Азула, напротив, отошла в сторону, присела на корточки у ствола, заслонив листок плечом, и выводила что-то долго, неловко прикусив губу. Катара заметила это, но промолчала, только отвернулась, делая вид, что разглядывает фонарики у соседей, и не увидела, как дрожащие пальцы принцессы вывели на бумаге имя «Озай». Она писала его медленно, словно выкапывая из глубины памяти то, что пыталась забыть много лет, и в этом имени, таком коротком и таком тяжёлом, было всё — и детский страх, и лютая ненависть, и та странная, неумирающая привязанность, которую не убить даже пощёчинами и ссылками. Закончив, она долго смотрела на написанное, потом резко, будто боясь передумать, привязала листок к фонарику и поднялась, не глядя на Катару.
Когда обе закончили, они вернулись в самую гущу, где люди уже отпускали в небо свои огоньки. Азула поднесла ладонь к фонарику Катары, и из её пальцев вырвалось маленькое, аккуратное пламя. Шёлк надулся, затрепетал, и фонарик, качнувшись, медленно поплыл вверх, присоединяясь к тысячам других.
Они стояли рядом, задрав головы, и смотрели, как огоньки взмывают всё выше, превращаясь в крошечные, дрожащие звёзды, а потом и вовсе исчезают в тёмной вышине, оставляя после себя только смутное чувство — не то печали, не то надежды. Толпа вокруг охала и ахала, дети визжали, старики держали руку на сердце, но для них, казалось, не существовало никого, кроме этих умирающих огней.
И тогда Катара, не глядя, робко коснулась пальцев Азулы, а потом, набравшись смелости, переплела свои пальцы с её, сжала ладонь принцессы, будто силясь сказать: «Я здесь. Я с тобой.». Азула не отдёрнула руку. Только чуть заметно вздохнула и тоже сжала в ответ, чувствуя, как тепло чужой ладони заглушает страх и стыд, что никогда не покидали её.
Корра, уже начинавшая трезветь после нескольких глотков свежего ночного воздуха, брела по дальней аллее, где фонари горели реже, а тени сгущались, пряча в себе укромные скамьи. В руке она сжимала деревянный шампур, с которого свисал последний, уже почти остывший кусок мяса, и думала о том, как странно устроен мир: сегодня её угощали, заглядывали в глаза, называли «Ваше Святейшество», а завтра, быть может, проклянут. Слава Аватара была скользкой, как рыба, и Корра ещё не научилась удерживать её. Она шла, глядя под ноги, на выщербленные плиты, и, может быть, так и прошла бы мимо, если бы не звук, разорвавший тишину.
Кто-то плакал.
Не всхлипывал украдкой, а плакал навзрыд как ребёнок. Корра подняла голову и увидела на скамье, под старой акацией, согнутую фигуру в чёрном. Даже не разглядев лица, она узнала её сразу. По тому, как были беспомощно опущены её плечи, по длинным волосам и тому особому тембру голоса, что успокаивал и возвращал в детство.
— Извини... — Корра неловко переступила с ноги на ногу, чувствуя, как деревянные сандалии скользят по мокрой траве. Она стояла перед Тай Ли, не зная, куда деть руки, и от этого казалась себе огромной, неуклюжей и нелепой. — Ты в порядке?
Тай Ли подняла голову, и в свете далёкого фонаря Корра увидела её лицо — опухшее, мокрое от слёз, с размазанной тушью. Увидела и тут же отвела взгляд, уставившись на шампур, не делая смущать женщину.
— Да, да... — забормотала Тай Ли, торопливо вытирая щёки. — Я просто... не знаю...
Она не договорила. Корра вздохнула и, не спрашивая разрешения, опустилась на скамью рядом. Она протянула Тай Ли шампур — не как угощение, а как предлог, как зацепку, за которую можно держаться. Тай Ли приняла его, и этот маленький жест, казалось, немного успокоил её.
— Азула убила меня, — сказала Корра, глядя в темноту, где над крышами уже взлетали последние фонарики. — В прошлой жизни. Она просто... не очень хороший человек. Понимаешь? Для близких отношений она не создана.
Тай Ли подняла на неё глаза, и в них, кроме горя, мелькнуло недоумение.
— Она же твой учитель... — прошептала Тай Ли. — Разве ты можешь...
— Могу, — перебила Корра, и голос её, вопреки мягкости, прозвучал твёрдо. — Я уважаю её. Она даже нравится мне, сама не знаю за что. — девушка чуть усмехнулась, но тут же подавила это. — Но это ничего не меняет, она такая, какая есть.
Они помолчали. Тай Ли откусила маленький кусочек мяса, прожевала и сказала, не глядя на собеседницу:
— Она и Катара...
Корра пожала плечами. Она и сама не понимала, что происходит между её наставницей и принцессой, боялась думать об этом, боялась даже подбирать слова, которые могли бы обозначить эту болезненную связь. Наконец она выдохнула, чувствуя, как ночной воздух холодит лёгкие, и ответила:
— Я не знаю, что у них. Может быть, они сами не знают. Но тебе... тебе стоит с ней поговорить. Серьёзно.
Тай Ли ничего не сказала. Только откусила ещё кусочек и снова тихо заплакала. А Корра сидела рядом, смотрела в небо, где гас последний фонарик, и думала, как трудно быть той, кто любит, когда любимый смотрит на другую. И как трудно быть той, кто смотрит. И что ни та, ни другая, наверное, не найдут покоя, пока не научатся говорить правду. Даже если эта правда обожжёт жизни обеих.
Внезапно Корра вскочила, точно её подбросила невидимая сила, и, пританцовывая на месте, запела вполголоса, подражая уличным скоморохам:
— Хватит печалиться, о дева прекрасная, пойдём веселиться!
От этого неожиданного, полудетского выкрика Тай Ли вздрогнула, и сквозь непросохшие слёзы пробился смех. Корре, услышавшей это, вдруг стало легче.
Тай Ли принялась вытирать размазанную тушь, пальцы её путались, не слушались, и она то и дело промахивалась, размазывая чёрные полосы ещё шире. Тогда Корра, порывшись в кармане, извлекла маленькое овальное зеркальце в потрескавшейся оправе — дар одного из многочисленных почитателей, — и молча протянула его женщине.
Та подняла на неё глаза, ещё влажные, удивлённые.
— Это мне подогнали, — пояснила Корра, пожимая плечами, — за то, что я... — и тут же, махнув рукой, добавила с усмешкой. — Впрочем, это я. Аватару, знаете ли, всякие блага.
Акробатка снова засмеялась — на этот раз легче, без надрыва, и в этом смехе, наконец, не слышалось той щемящей, болезненной ноты, что была минуту назад. Корра показалась ей забавной и доброй, она была подростком, случайно забредшим во взрослый, запутанный мир и недоумевающим, почему здесь все так несчастны.
А потом Аватар, внезапно посерьёзнев, сказала тихо, почти шёпотом:
— Ты не такая, как они. Я про Азулу и Катару. Ты искренняя. И ты правда помогла мне здесь освоиться. Спасибо тебе.
И прежде чем Тай Ли успела вымолвить слово, Корра отвесила ей низкий, почти шутовской поклон — такой низкий, что её хвост коснулся земли. В этом жесте была лишь немного неуклюжая благодарность, на которую способны только очень молодые и очень чистые сердцем.
Тай Ли растерялась. Она привыкла быть тенью, привыкла, что на неё не смотрят, а если и смотрят, то лишь затем, чтобы оценить, удобна ли она и не мешает ли. И вдруг Аватар, само воплощение мира и равновесия, склоняется перед ней — не перед Азулой, не перед Катарой, а перед ней, Тай Ли, той, кого никто никогда не воспринимал всерьёз. Она замахала руками, залепетала что-то смущённое, и щёки её, ещё недавно бледные, залились румянцем.
Корра терпеливо ждала, пока Тай Ли, шмыгая носом и промокая уголки глаз тыльной стороной ладони, наконец приведёт себя в порядок. Она не торопила, не задавала лишних вопросов, только сидела рядом, глядя на то, как в чёрном зеркальце, поданном ею, отражается чужое, распухшее от слёз лицо. В голове у Аватара уже созрело твёрдое, упрямое решение: завтра же, при первой же возможности, она серьёзно поговорит с Катарой. Не как ученица с наставницей, а как одна женщина с другой. О том, что нельзя играть с чужими сердцами, даже если свои собственные горят в огне.
Наконец Тай Ли поднялась, поправила воротник чёрного платья и сцепила пальцы перед собой в замок — жест неуверенный, почти детский, совсем не подходящий женщине, прожившей такую долгую и сложную жизнь.
— Пойдём? — спросила она, не глядя на Корру.
Аватар радостно закивала, и они побрели рядом по аллее, среди запах увядающих цветов. Корра рассказывала, оживлённо жестикулируя, о том, сколько удивительного она увидела на ярмарке: и огненных жонглёров, и танцующих медведей, и старика, который вырезал из дерева фигурки, похожие на неё. Её голос звенел, перекрывая далёкие отголоски музыки, и Тай Ли слушала этот звон, словно детскую сказку — с грустью о том, что сама уже не верит в чудеса, но с благодарностью за то, что кто-то ещё верит.
И когда Корра, запыхавшись, замолчала, Тай Ли, не поднимая глаз, сказала тихо, почти неслышно:
— Спасибо тебе, Аватар Корра.
Эти слова прозвучали так просто и так тяжело, что Корра вдруг почувствовала, как к горлу подступает ком. Она не ответила — только взяла Тай Ли за руку, сжала её ладонь и повела дальше, туда, где музыка ещё играла, но уже не так громко, и пары кружились медленнее. Фонарики почти все погасли в вышине, оставив небо чистым, чёрным, усыпанным настоящими звёздами, которые никуда не улетают и не гаснут до утра. Они шли молча и Аватар чувствовала, что в эту ночь она, сама того не желая, взяла на себя ответственность за спасение чужой разбитой души. И не знала, справится ли она, но была уверена, что попытаться стоит.
Катара и Азула, слегка покачиваясь после крепкой медовухи, купленной в подозрительном ларьке у самой окраины ярмарки, с трудом добрались до покоев мага воды. Принцесса первой переступила порог, но ковёр, услужливо загнувший уголок, подставил ей подножку, и она, не удержавшись, с глухим стуком рухнула на пол. Катара, прислонившись к косяку, чтобы не упасть, принялась стаскивать туфли, которые вдруг стали тесны и непослушны, и при этом искренне, по-детски рассмеялась.
— Смейся, смейся. — проворчала Азула, с трудом поднимаясь на четвереньки, и, не вставая, поползла к Катаре. Она ловко, будто всю жизнь только и делала, что снимала обувь с уставших женщин, расстегнула пряжки и стянула вторую туфлю, бережно опустив обувь на прохладный пол.
Катара держалась за её плечо и проговорила с лёгкой, пьяной грацией:
— Как мило с твоей стороны.
Азула поднялась, и, не глядя на неё, направилась к дивану. Катара же, прежде чем последовать за ней, вдруг поймала себя на мысли, что Хару, её добрый и заботливый муж, который угадывал её желания, который носил на руках их сына и никогда не повышал голоса, даже он не ползал перед ней на коленях, помогая снять обувь после долгого дня. Никто не делал этого. И от этой мысли внутри разлилось что-то запретное.
Они сели на небольшой диван, обитый тёмным бархатом, не вплотную, но так, что колени их почти касались. Азула разливала сок, и руки её, ещё минуту назад дрожавшие от выпитого, были тверды и уверенны: алкоголя, она решила, достаточно. А Катара смотрела на неё. Она видела перед собой не принцессу, не бывшую палача, не ту, кто жёг города и метала молнии. Она видела женщину — уставшую, с тёмными кругами под глазами, с тонкими морщинками в уголках рта, появившимися от долгих лет, проведённых в напряжении и лжи. Волосы Азулы, обычно стянутые в тугой, безжалостный пучок, сейчас выбивались, падали на плечи влажными прядями, делая её моложе, незащищённее и почти домашней. Одеяние сбилось на одно плечо, открывая ключицу и след от старого шрама.
Катара смотрела на её руки — на сломанный ноготь, на ссадину на костяшке, оставленную той самой колонной, на то, как эти руки, умевшие убивать, сейчас так бережно, почти дрожа, держали стеклянный графин. Она видела, как Азула дышит — тяжело, но ровно, как подрагивают её ресницы, когда она наклоняет голову, как на щеке играет жёлтый свет свечи, высвечивая пушистые, едва заметные волоски. И в этом лице, в этой позе, в этой нечаянной, домашней простоте было что-то бесконечно трогательное, что-то от той девчонки, которую Катара когда-то узнала в пещере.
— Ты чего так смотришь? — спросила Азула, не поднимая глаз, и в её голосе прозвучала робость.
Катара не ответила. Только взяла свой бокал, сделала маленький глоток и почувствовала, как сок, тёплый и сладкий, стекает по горлу.
— Ты красивая. — вдруг произнесла Катара. — Она улыбнулась. — Я заметила это ещё в нашу первую встречу. Получается... Семнадцать лет назад, почти восемнадцать
Азула густо, до самых корней волос, покраснела. Она провела ладонью по шее, почесала за ухом.
— Кхм, — выдохнула она, смущённо. — Вау. Спасибо.
Между ними повисла мягкая домашняя тишина. Катара отщипнула виноградину, пожевала, и её лицо вдруг омрачилось — она нахмурилась, будто вспомнила что-то обидное.
— А ты? — спросила она, проглотив. — Неужели не скажешь мне того же?
Азула усмехнулась с грустью, с какой вспоминают собственную юношескую глупость. Она откинулась на спинку дивана, заложила руки за голову и, глядя в потолок, проговорила:
— Ну... ты была очень грязной. В какой-то потрёпанной одежде, пропахшей дымом и кровью. И с этой дурацкой косичкой. Так что я...
Не дав ей договорить, Катара запустила в неё подушкой. Короткий, стремительный полёт — и та с мягким, смачным шлепком врезалась в плечо принцессы. Азула даже не успела увернуться, только развела руками, признавая поражение, и обе, не сговариваясь, расхохотались.
— Я не говорю, что ты была некрасивой, — сказала Азула, вытирая выступившие от смеха слёзы. — Может быть, я просто тогда не заметила этого. Слишком занята была, знаешь ли.
Они замолчали снова, не зная, что говорить, хотя, очевидно, темы для разговора присутствовали. Катара доела виноград, вытерла пальцы о салфетку и подумала: наверное, счастье не в больших жестах и не в громких обещаниях, а в этом — просто сидеть рядом, после долгого вечера.
Свечи догорали, оплывая, и воск стекал по бронзовым подсвечникам, застывая прозрачными, янтарными каплями. Катара долго смотрела на этот стынущий воск, потом перевела взгляд на свои пальцы, лежавшие на колене, и спросила, будто сама у себя:
— А что ты теперь будешь делать с Тай Ли?
Азула резко повела плечом, словно сбрасывала невидимую, но тяжелую ношу.
— Не могла же я удерживать её всю жизнь, — ответила она, и голос её, нарочито спокойный, всё же дрогнул на последнем слоге. — Может так даже лучше.
Говорила она это, а пальцы её, лежавшие на подлокотнике дивана, сами собой сжимались в кулак, говоря совсем иное.
— Но меня вот что занимает, — принцесса подняла голову, и в её голосе вдруг прорезался тот самый тон, которым она привыкла рубить правду-матку, — Отчего это ты сегодня была так беспечна? Словно тебе вовсе всё равно, что о нас завтра скажут люди.
— А мне и впрямь всё равно, — ответила она. — В глазах света мы останемся лишь добрыми подругами.
Она поправила Азуле воротник, пальцы её, теплые и мягкие, задержались на ткани дольше, чем того требовала простая забота, и в этой задержке угадывалась невысказанная собственническая нота. Принцесса не отстранилась, только нахмурилась, ожидая продолжения.
— А на деле? — спросила она тихо, почти шепотом.
Катара закусила губу, помедлила, а после сказала:
— Любовницы? Подруги с особыми привилегиями? Как ты сама пожелаешь назвать это — так и будет.
Азула сжала губы. Каждое из этих слов казалось ей неподходящим, как чужое, не по размеру сшитое платье. Ей хотелось ответить: «Ты моя». Одним этим словом, полным и исчерпывающим. Но язык не повернулся, и она только отвела взгляд в сторону — туда, где на стене, освещённой последним живым огоньком, плясали две тени, почти слившиеся в одну. Лицо её стало замкнутым, отстранённым, будто она не здесь, а где-то далеко, в том мире, где нет ни этого вечера, ни этого разговора, ни этого тяжёлого выбора.
Катара не стала настаивать. Она молча взяла её руку, переплела пальцы и просто сидела рядом, глядя, как догорает последняя свеча.
— А если я хочу, чтобы ты была моей полностью?
Катара тяжело вздохнула. Она отвела взгляд, освободила свою руку из пальцев принцессы — медленно, будто боялась сделать больно, но всё же сделала.
— У меня ребёнок, — сказала она, и голос её дрогнул. — Ты понимаешь?
Азула почувствовала, как в груди закипает глухая, знакомая ярость. Ей хотелось крикнуть: «А я? Я что, ничего не значу?». Хотелось схватить её за плечи, встряхнуть, заставить смотреть в глаза, но она сдержалась. Не сейчас. Не тогда, когда этот вечер был таким хрупким и таким долгожданным.
— Я понимаю. — тихо соврала она, потупив взгляд.
Катара вдруг схватила её за руки — обе сразу, крепко, почти отчаянно — и прижалась губами к её пальцам, к сломанному ногтю, к ссадине на костяшке.
— Послушай меня, — заговорила она быстро, боясь, что Азула перебьёт, что передумает. — Позволь мне вырастить его. Дай время. А потом... потом мы придумаем что-то.
Азула закусила губу. Она молча кивнула, и в этом кивке было всё: и согласие, и горечь, и понимание того, что сейчас она сама становится Тай Ли в чьей-то чужой истории. Удобной и страстной, но, быть может, не самой любимой. Она смотрела на свои руки, которые только что целовали чужие губы, и не узнавала их, всё было не так.
Азула молча жевала виноград, и сок, сладкий и чуть терпкий, напоминал ей о чём-то далёком, почти забытом — быть может, о детстве, а быть может, о той первой встрече, когда они ещё не знали, чем обернутся их перепалки и взгляды. В комнате снова повисла неловкость. Чтобы разорвать её, принцесса решилась на вопрос, который давно жёг губы, но никак не решалась слететь:
— Когда ты поняла, что я тебе... нравлюсь?
Она не осмелилась назвать это чувство любовью, слишком огромным, слишком страшным словом, которое могло рассыпаться при первом же прикосновении.
Катара не отвела взгляда. Помедлила, и в её молчании чувствовалось, как она перебирает в памяти те давние дни, покрытые льдом и пеплом.
— Не знаю... — заговорила она наконец. — Раз за разом, когда ты продолжала спасать меня со сломанной ногой. Ты волочилась, падала, поднималась, но не бросала. Это было так отчаянно и так безнадёжно, что я невольно восхитилась.
Азула слабо усмехнулась, скрывая стеснение. А Катара, словно подстрекаемая вином и этим тёплым, полумрачным покоем, решилась на большее — на ту пьяную, ничем не прикрытую откровенность, которая не ведает стыда.
— А после того, как мы встретили Иджирака... мне приснилось, что ты касаешься меня.
Принцесса поперхнулась виноградиной, закашлялась, и рука её, чуть дрожа, потянулась к стакану. Она и не думала, что это случилось так рано, ещё там, на входе в пещеру.
— Ого, — выдохнула она, и в голосе её, несмотря на смущение, проступила та лёгкая девичья игривость, какой в ней никто не знал. — Вот это подробности... Ты знаешь, что когда ты пьяная, у тебя язык без костей? — сказала Азула, и голос её чуть насмешливый, дрожал от испуганной нежности.
Катара ничего не ответила. Вместо слов она подалась вперёд, и старый диван скрипнул. Их колени соприкоснулись, и грубая ткань брюк Азулы зашуршала.
— Мы можем проверить это утверждение. — выдохнула Катара, и в этом шёпоте, в этом долгом, немигающем взгляде было столько откровенного, столько долго сдерживаемого, что Азулу бросило в жар, будто кто-то раздул в ней угли, которые она считала давно погасшими.
Она сглотнула и хотела ответить, но не смогла. Потому что Катара, плавно, как вода, стекающая с нагретого солнцем камня, опустилась на пол прямо между её ног. Её лицо, освещённое снизу последним трепетом догорающих свечей, оказалось так близко, что Азула видела каждую ресницу, каждую родинку на виске, каждую едва заметную трещинку на губах, ещё хранивших вкус медовухи и виноградного сока.
— Я всегда хотела попробовать это. — прошептала Катара, и её пальцы легли на колени принцессы, скользнули выше, к поясу брюк, к тому месту, где под тонкой тканью сорочки угадывалось тепло живого тела.
Азула замерла, боясь дышать, боясь, что этот миг, такой долгожданный, такой неправдоподобный, рассыплется от одного неловкого движения. Катара подняла на неё глаза — и в этой синеве плескалась выстраданная нежность, которую она, быть может, сама в себе не признавала. И принцесса, наконец, поняла: не только её тело истекает по этой близости. Душа тоже.
Она протянула руку, тронула тёмные, мягкие волосы Катары, и та, закрыв глаза, прижалась щекой к её колену, как кошка.
Азула приподняла бёдра, и это движение было таким покорным, что Катара на мгновение замерла, не веря, что это происходит наяву. Пальцы её, ещё дрожащие после алкоголя и долгого вечера, потянули ткань брюк — грубую и тёплую, хранящую жар чужого тела. С каждой расстёгнутой пуговицей, с каждым сантиметром обнажающейся кожи ком в горле рос, и она вдруг поняла, что боится. Не Азулы, а себя. Своего неумения, своей неловкости, того, что она, прожившая столько лет, так и не научилась дарить удовольствие женщине.
Азула ждала. Её тело мелко дрожало — и от холода, и от нетерпения Она смотрела на опущенную голову Катары, на её спутанные волосы, на то, как неуверенно двигаются её пальцы, и в ней боролись два желания: помочь, направить, прошептать «не бойся» — и просто замереть, позволить ей всё сделать самой, впервые в жизни не контролируя ничего.
Когда брюки, скользнув по щиколоткам, упали на пол, Катара замерла, глядя на вульву принцессы, приоткрывшуюся в полумраке.
Маг воды облизнула пересохшие губы, вглядываясь в тёмный, пушистый треугольник, в разрез, уже блестящий от влаги. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Она никогда не делала этого, во всяком случае — с женщиной, во всяком случае — с Азулой, во всяком случае — вот так, пьяная, опустившись на колени между её ног.
Первый пробный мазок языка вышел робким, скользким, и на вкус принцесса оказалась солоноватой, с горьковатым оттенком — незнакомым и от того волнующим. Азула выдохнула, и этот выдох, длинный и прерывистый, обжёг уши. Катара, ободрённая, лизнула снова — шире, глубже, проходясь по всей длине, чувствуя, как под языком набухают, твердеют складки.
Осмелев, она обхватила губами клитор, втянула его, и принцесса вцепилась пальцами в её волосы, сжимая их, но не отталкивая. Вкус усилился, стал резче, и Катара, повинуясь какому-то древнему, животному инстинкту, принялась лизать быстрее, оставляя на нежных складках блестящие, липкие дорожки слюны, смешанной с чужим соком. Азула застонала — низко, глухо, и бёдра её задвигались, приподнимаясь навстречу языку, требуя больше, глубже и сильнее.
Катара, уже не помня себя, погрузилась в тугую, влажную глубину, втягивая в рот, чувствуя, как пульсируют стенки, как сжимаются, обволакивают. Губы её были мокры, вязкая жидкость текла по подбородку, но она не останавливалась, не утиралась — двигалась в этом жарком ритме, пока Азула не вскрикнула, не выгнулась дугой, не замерла на миг и не обмякла, тяжело дыша.
После чего Катара ещё долго лежала у её ног, уткнувшись лицом во влажную, дрожащую плоть, чувствуя, как бьётся под щекой чужой пульс, и не решалась поднять головы. Только тлел где-то в углу огонёк свечи, освещая их спутанные волосы, размазанный по лицу блеск, и слышалось хриплое, прерывистое дыхание.
Внезапно Азула рывком подняла Катару с пола, одной рукой обхватив за талию, другой вцепившись в ворот её платья. Ткань затрещала, поддаваясь нетерпеливым пальцам, и дорогой шёлк, расшитый золотыми нитями, разошёлся от плеча до самого подола, открывая смуглую, влажную от испарины кожу. Катара ахнула, но не сопротивлялась — только прижалась ближе, чувствуя, как грубая ткань праздничной туники Азулы царапает её грудь. Принцесса, не глядя, стянула тунику через голову, бросила её на пол, и теперь они стояли друг перед другом — обнажённые, пьяные, дрожащие в полумраке, где пахло вином, потом и дорогими благовениями.
Швырнув Катару на постель, Азула уставилась на женщину под собой — на её разметавшиеся по подушке волосы, на потемневшие от желания глаза, на блестящий, мокрый подбородок, который ещё хранил вкус её самой. Она наклонилась, медленно, почти лениво, провела языком по этому влажному, липкому следу, чувствуя солоновато-горький привкус, и, не отрываясь, втянула губы Катары в долгий, глубокий поцелуй, в котором смешались их слюна, вино и тот постыдный, сладкий нектар, что только что пила маг воды.
Катара застонала, обвивая руками шею принцессы, и Азула, не прерывая поцелуя, повела дорожку вниз — по подбородку, по шее, по ключицам, оставляя на смуглой коже влажные, блестящие следы. Губы её добрались до груди, и она замерла, лизнула напряжённый сосок, покрутила его языком, потом взяла в рот, посасывая, пока Катара не выгнулась дугой, вцепившись пальцами в её плечи. Азула не останавливалась — скользнула ниже, по животу, по тонкой полоске тёмных волос, и замерла там, где воздух был влажным и горячим.
Она подняла взгляд на лицо Катары — раскрасневшееся, с прикушенной губой, с полузакрытыми глазами, — и тихо усмехнулась: та была такой милой и такой потерянной. Азула решила сделать иначе. Она ввела два пальца — медленно и осторожно, чувствуя, как влажные, горячие стенки сжимаются, принимая, обволакивая. Катара выдохнула, и Азула начала двигать ими — сначала плавно, почти лениво, наслаждаясь тем, как тело под ней отзывается на каждое движение, как ахает, вздрагивает, подаётся навстречу. Потом быстрее, глубже, и в комнате, кроме их хриплого дыхания, слышался только влажный, ритмичный звук.
Наконец, она добавила язык. И Катара, закусив губу, попыталась сдержать рвущийся наружу стон — но принцесса почувствовала это сдерживание, эту судорожную, нелепую попытку сохранить хотя бы видимость приличий в том, что уже давно их утратило. Её это не устраивало. Она хотела слышать. Хотела, чтобы эти стены, этот старый бархат, эта ночь запомнили каждый сорванный, хриплый выдох.
Не прерывая ритма, Азула прикусила нежную складку — не больно, но чувствительно, — и Катара вскрикнула, коротко и сдавленно, как от неожиданного укола. Принцесса усмехнулась, чувствуя, как её собственные пальцы, погружённые в горячее, влажное нутро, сжимаются в ответ на этот крик. Она ускорила движения языка, настойчиво, почти грубо, надавливая на самый чувствительный бугорок, и маг воды, потеряв остатки самообладания, застонала уже открыто — низко, протяжно, нимало не заботясь о том, кто может услышать. Азула подняла голову, блестя от чужой влаги, и, глядя снизу вверх на раскрасневшееся, искажённое наслаждением лицо Катары, прошептала хрипло:
— Вот так. Не сдерживайся. Я хочу слышать тебя.
И, не дожидаясь ответа, снова припала к её лону, работая языком и пальцами в едином, всё ускоряющемся ритме, пока тело под ней не выгнулось дугой, не замерло на миг и не обмякло, сотрясаемое долгими, прерывистыми вздохами.
Но Азула не отпускала. Катара, ещё трепещущая после разрядки, попыталась извернуться, отползти — слишком остро, слишком жарко было каждое прикосновение к распухшей, неестественно чувствительной плоти. Но принцесса, в которой вдруг проснулось что-то собственническое, лишь крепче сжала её бёдра, притягивая обратно, и в этом жесте, почти грубом, была не сила, а та скупая, выверенная власть, от которой у Катары перехватило дыхание.
— Куда ты? — прошептала Азула, и голос её, низкий и хриплый, прозвучал в темноте, как предупреждение.
Она почти не двигалась, понимая, что сейчас каждое движение — пытка. Её язык, медленный и ленивый, едва касался набухшего клитора, описывая круги такие невесомые, что Катара, не в силах вынести этого сладкого мучения, застонала — уже не от удовольствия, а от бессилия. Она хотела, чтобы Азула либо уже убрала руки, либо сделала больно, но принцесса только улыбалась в темноту, чувствуя, как под ней вздрагивает, выгибается, стонет это когда-то неприступное, холодное тело. Катара пыталась оттолкнуть её голову, но пальцы лишь скользнули по влажным волосам, и Азула, поймав её ладонь, поцеловала каждый палец — нежно, почти благоговейно, — продолжая при этом своё медленное, мучительное движение языком. Катара сдалась. Её тело обмякло, и она, закрыв глаза, позволила этой пытке длиться, пока наконец вторая, более глубокая, более долгая волна не накрыла её с головой, заставив выгнуться и закричать — уже не сдерживаясь, не стыдясь, не думая ни о чём, кроме этих губ, этого языка, этих рук, которые держали её на грани боли и блаженства, не отпуская ни на миг.
Катару сотрясала крупная, лихорадочная дрожь — не озноб, а та сладкая, изматывающая судорога, которая разливается от самых глубоких тайников до кончиков пальцев, заставляя их сами собой сжиматься и разжиматься. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но вместо слов вырвалось лишь сдавленное, хриплое дыхание, и она покачала головой, беззвучно признавая: «ты меня доконала».
Азула легко, с какой-то кошачьей грацией поднялась, облизывая губы, всё ещё хранившие вкус Катары. Она провела ладонью по груди мага воды — нарочито медленно, собственнически, сжимая то одну, то другую, и в этом жесте, ласковом и властном, было столько сказанного без слов, что Катара, собрав остатки сил, вдруг перевернула её на спину и оседлала, прижимая бёдрами к постели.
Прижавшись к ней бёдрами, она на мгновение замерла, чувствуя, как влажная, горячая плоть соприкасается с чужой, скользкой и пульсирующей. Она начала двигаться — медленно, пробуя ритм, и их лобки встретились, раздвинулись, и снова сошлись в липком, мокром поцелуе. Азула выгнулась навстречу, и её пальцы впились в бёдра Катары, помогая, направляя, заставляя двигаться быстрее.
— Так? — выдохнула Катара, и голос её, сорванный, хриплый, прозвучал в темноте как вопрос, на который она уже знала ответ.
Азула не ответила — только сильнее сжала бёдра, ускоряя ритм, и Катара, поняв без слов, задвигалась быстрее, почти грубо, и их стоны, сначала сдержанные, стали громче, неприличнее.
— Сильнее. — прошептала принцесса, и в этом шёпоте, требовательном и жадном, было столько нетерпения, что Катара, повинуясь, вдавилась в неё с такой силой, что кожа на бёдрах покраснела.
Они терлись друг о друга — то плавно, почти лениво, то резко, порывисто — и каждый толчок рождал влажный, хлюпающий звук, который в этой темноте, в этом полубеспамятстве казался неприличнее любых слов. Их соки смешивались, стекали по внутренней стороне бёдер, и воздух наполнился терпким, пряным запахом возбуждения.
— Какая же ты мокрая. — усмехнулась Азула, и в этой усмешке, хрипловатой, с ноткой торжества, слышалось и восхищение, и собственническая гордость.
— Боже, закрой рот. — выдохнула Катара, и её голос дрожал, срывался, но в нём не было обиды, только то сладкое, изматывающее наслаждение, которое она наконец перестала скрывать.
Азула приподняла бёдра, меняя угол, и Катара вскрикнула — коротко, сдавленно, как от неожиданного удара.
— Не смей останавливаться. — прошептала принцесса, и в этом шёпоте, почти приказе, было столько власти, что Катара, повинуясь, задвигалась ещё быстрее, ещё отчаяннее, забыв о стыде, о приличиях, о том, что завтра им снова придётся делать вид, будто они просто хорошие подруги.
Они не целовались — только смотрели друг на друга, и в их взглядах, тёмных, блестящих, читалась та же животная, ничем не прикрытая страсть, которая заставляла их двигаться, тереться, сжиматься, не в силах остановиться. Их дыхание смешалось, и тела, сплетённые в тугом, сладком узле, двигались в едином, всё ускоряющемся ритме, пока мир за окном не перестал существовать, оставив только эту комнату, эту постель, эти два голоса, слившиеся в одном протяжном, прерывистом стоне.
Азула скользнула ладонями по спине Катары, притягивая её ближе, и, касаясь губами мочки уха, прошептала хрипло, с той особенной, вязкой интонацией, от которой у маг воды подкосились колени:
— Я так долго ждала этого. Ты и представить не можешь, как часто я представляла тебя на месте Тай Ли. Как ты двигаешься. Как стонешь. Как смотришь на меня снизу вверх...
Катара выдохнула, срываясь на стон. Она хотела ответить, но язык не слушался, и Азула, усмехнувшись, продолжила, не давая ей опомниться:
— Ты ещё более сексуальная, чем я думала. Твои бёдра, твоя грудь, этот запах... — она втянула ноздрями воздух, и её пальцы, скользнувшие к груди Катары, сжали сосок, заставив ту вскрикнуть. — Ты течёшь, как река. Прямо на меня. Чувствуешь?
Катара соврала бы, если бы сказала, что её это не заводит. Слова Азулы, такие грязные, такие неприличные, падали на раскалённую кожу, как капли расплавленного воска, и каждый шёпот, каждое движение губ у самого уха усиливали то сладкое, мучительное напряжение, которое росло где-то внизу живота, готовое вот-вот прорваться.
— Да... — выдохнула она, не в силах больше сдерживаться. — Да, чёрт возьми...
И это было последней каплей. Тело её выгнулось, свело судорогой, и мир вокруг перестал существовать — остались только эти руки, эти губы, этот хриплый, торжествующий смех Азулы, которая, наконец, добилась своего. Катара упала на неё, обессиленная, мокрая от пота и чужой влаги, и долго лежала так, чувствуя, как бьётся сердце принцессы где-то под ребрами, и не решалась поднять головы, боясь, что этот миг, такой долгожданный, такой невероятный, рассыплется, как только она откроет глаза. Но Азула молчала. Только гладила её по спине, перебирала спутанные волосы, и была в этой ласке, тихой и усталой, та нежность, которой не было ни в одной из её ночей.
Катара, обессиленная, опустила голову на плечо Азулы, и её дыхание, тёплое и прерывистое, коснулось шеи принцессы. Свечи давно погасли, и в темноте не было видно ничего, кроме смутных очертаний тел, сплетённых в усталом, довольном полузабытьи. Пальцы маг воды бесцельно блуждали по груди Азулы.
— Я люблю тебя. — прошептала Катара, и голос её, сонный и срывающийся, был похож на последний выдох перед тем, как провалиться в глубокий, беспамятный сон.
У Азулы защемило сердце. Она предполагала, что это всего лишь отголосок пережитого наслаждения, пьяное марево, которое рассеется с первыми лучами солнца. Но всё равно, не в силах сдержаться, она ответила, тихо, почти беззвучно:
— И я тебя люблю.
Катара уже спала, её дыхание стало ровным и глубоким, а Азула лежала, глядя в потолок, чувствуя, как тепло чужого тела разливается по её собственной коже, и думала о том, что завтра они проснутся, и, быть может, ничего не скажут друг другу, а потому сейчас она будет лежать так, пока не потеряет сознание.
