Любовь между выстрелами

Три месяца. Девяносто дней. Две тысячи сто шестьдесят часов. Тэхен перестал считать где-то на середине второго месяца, когда время перестало иметь значение. Дни слились в одно бесконечное полотно — подъем, лазарет, операции, перевязки, ужин, отбой. Иногда, очень редко, удавалось поймать связь и услышать голос Сокджина. И голос Кихёна — тоненький, радостный, который кричал в трубку: «Папа! Папа, когда ты приедешь? Я тебя жду!». И Тэхен улыбался, чувствуя, как к горлу подступает ком, и говорил: «Скоро, мой хороший. Совсем скоро». Чимин в такие вечера сидел рядом, держал его за руку и молчал. Потому что слов не было.

***

На шестьдесят третий день в часть приехал генерал-майор Ким Намджун. Тэхен узнал об этом от Хосока, который вбежал в лазарет с таким лицом, будто случилось что-то ужасное. — Генерал приехал, — сказал он, и его голос был напряженным. — Командующий. Собирает совещание. Все медики — в штаб через час. — Генерал? — Чимин поднял голову от карты, которую заполнял. — Какой генерал? — Ким Намджун, — ответил Хосок, и в его голосе послышалось что-то странное — уважение, смешанное с тревогой. — Он командует всеми частями в этом секторе. — Ты его видел? — спросил Тэхен, чувствуя, как внутри зарождается беспокойство. — Один раз, — Хосок понизил голос. — Когда меня сюда распределяли. Он меня лично принимал. Смотрит так, будто видит насквозь. И запах у него… хвоя. Смолистая, властная. Я таких альф за всю жизнь не встречал. — И что ему нужно? — спросил Чимин. — Совещание, — Хосок пожал плечами. — Наверное, хочет познакомиться с новыми медиками. Или… — он замолчал, не договорив. — Или что? — спросил Тэхен. — Или что-то изменилось, — ответил Хосок. — Учения затягиваются. Может, сроки сдвинут. Может, еще что. Тэхен почувствовал, как кровь отливает от лица. Сроки. Три месяца. Он отсчитал уже шестьдесят три дня. Оставалось двадцать семь. Двадцать семь дней, и он вернется домой. К Кихёну. К Сокджину. К жизни, которая была до всего этого. — Не думай о плохом, — Чимин коснулся его руки. — Может, ничего не изменится. — А может, изменится, — тихо сказал Тэхен. Совещание проходило в большом конференц-зале штаба. Тэхен никогда там не был — помещение было просторным, с длинным столом из темного дерева, на котором стояли флажки и карты. Окна выходили на плац, и серый свет делал лица людей в зале бледными, отстраненными. Медики сидели с одной стороны стола — Хосок, Тэхен, Чимин, Ли Наён, Кан Донук, Пак Чонсу, Чон Минхо, Ю Джихун. Напротив них расположились офицеры — Чонгук, Юнги, несколько командиров подразделений, которых Тэхен не знал. В торце стола, во главе, стояло пустое кресло. Тэхен сидел между Чимином и Хосоком, чувствуя, как напряжены плечи друга. Чимин смотрел на Юнги, который сидел напротив, и их взгляды встретились на секунду — Юнги едва заметно кивнул, и Чимин выдохнул, немного расслабившись. Тэхен перевел взгляд на Чонгука. Капитан сидел с идеальной выправкой, лицо его было непроницаемым, но Тэхен заметил, как он сжал челюсти, когда в зал вошел генерал. Ким Намджун был высоким — выше Чонгука, — широкоплечим, с мощной фигурой, которая, казалось, заполняла собой всё пространство. Он был в парадной форме, с генеральскими погонами, и его лицо — с резкими чертами, глубокими морщинами вокруг рта и тяжелым, проницательным взглядом — не оставляло сомнений: этот человек привык командовать. От него пахло хвоей — свежей, смолистой, властной. Намджун сел во главе стола, окинул присутствующих быстрым, цепким взглядом. — Учения затягиваются, — сказал он, и его голос был низким, рокочущим, без всяких вступлений. — Ситуация на границе обострилась. Запрет на увольнительные продлевается. Для всего личного состава. Включая гражданских медиков. Тэхен услышал эти слова, и мир вокруг него рухнул. Он слышал, как где-то справа Ли Наён всхлипнула. Слышал, как Чимин выдохнул, словно его ударили под дых. Слышал, как Кан Донук глухо выругался сквозь зубы. Но все эти звуки доносились откуда-то издалека, как сквозь толщу воды. Перед глазами стояло лицо Кихёна. Сын сидит на корточках, обнимает плюшевого зайца, смотрит серьезными глазами: «Папа, ты вернешься?». И Тэхен говорит: «Обязательно. Ты же мой самый главный альфа». Он не помнил, как встал. Не помнил, как стул с грохотом отъехал назад. Не помнил, как все головы повернулись к нему. Он помнил только, что смотрит на генерала, и в груди кипит что-то горячее, невыносимое. — Генерал, — сказал он, и голос его был чужим, хриплым, — у меня семья в Сеуле. Я не могу здесь оставаться. Намджун посмотрел на него. В его взгляде не было жестокости — только спокойная, непроницаемая серьезность. — Доктор Ким, — сказал он, и его голос был ровным, — сядьте. — Нет, — Тэхен уперся руками в стол, чувствуя, как дрожат пальцы. — Вы не понимаете. У меня же там… Меня ждут… Он не договорил. Что-то внутри него оборвалось, и слова застряли в горле. Он посмотрел на лица людей вокруг — испуганные глаза Чимина, напряженное лицо Хосока, непроницаемую маску Чонгука — и понял, что больше не может здесь находиться. Он развернулся и вышел. Не услышал, как за его спиной заведующий совещанием что-то сказал. Не услышал, как Чимин окликнул его. Он шел по коридору штаба, не видя ничего перед собой, и каждый шаг давался с трудом, как будто он брел по пояс в воде. Воздух на улице ударил в лицо холодом, но Тэхен не заметил. Он шел к лазарету, и внутри него было пусто. Абсолютно пусто. Ни гнева, ни страха, ни боли — только ледяная, давящая пустота, которая заполняла его изнутри, вытесняя всё остальное. В лазарете он сел за свой стол, взял стопку карт, которые нужно было заполнить, и начал писать. Рука двигалась механически, выводя буквы, цифры, диагнозы. Он не видел, что пишет. Перед глазами стояло лицо Кихёна — улыбающееся, когда они играли в динозавров. И плачущее, когда Тэхен уезжал. И серьезное, когда он сказал: «Я буду ждать». Слезы текли по щекам, но он не вытирал их. Он продолжал писать, и капли падали на бумагу, размазывая чернила. — «Я обещал ему, что вернусь через три месяца», — думал Тэхен. — «Я обещал». Он не знал, сколько прошло времени. Может, час. Может, два. Он не поднимал головы, не смотрел на дверь, не слышал ничего вокруг. Только бумага, ручка, слова, которые не имели значения. — Доктор Ким. Голос Хосока пробился сквозь вату в голове, но Тэхен не поднял головы. Он продолжал писать. — Доктор Ким, — повторил Хосок, подходя ближе. — Вас вызывает генерал. Тэхен не ответил. Рука замерла на секунду, но потом снова начала выводить буквы. — Тэхен, — Хосок сел напротив, и его голос стал тише, мягче. — Ты слышишь меня? — Слышу, — сказал Тэхен, не поднимая головы. — Я занят. — Тэхен, — Хосок положил руку на стопку карт, закрывая их. — Посмотри на меня. Тэхен поднял голову. Хосок смотрел на него, и в его глазах была тревога, смешанная с чем-то еще — уважением, кажется. Или сочувствием. — Тебе нужно идти, — сказал Хосок. — Генерал ждет. — Мне нечего ему сказать, — ответил Тэхен, и голос его был ровным, безжизненным. — Он уже всё решил. — Тэхен, — Хосок наклонился ближе, и его голос стал твердым, почти жестким. — Ты же умный парень. Не глупи. Сейчас, в данный момент, в данную минуту тебе ошибаться нельзя. Кому угодно, но не тебе. Будь сильнее этого. Он встал, посмотрел на Тэхена долгим взглядом и вышел, оставив его одного. Тэхен сидел, глядя на закрывшуюся дверь. В голове звенела тишина. Слова Хосока бились где-то на периферии сознания: «Будь сильнее этого». Он посмотрел на карты, на размазанные следами чернила, на свои дрожащие руки. И подумал о Кихёне. О том, что сын смотрит на него снизу вверх и говорит: «Папа, ты самый сильный». О том, что он обещал вернуться. О том, что если он сейчас сломается, он не сможет посмотреть в глаза этому маленькому человеку, который верит в него. Он встал. Медленно, тяжело, как будто поднимал непомерный груз. Вытер лицо рукавом, не глядя в зеркало — знал, что там увидит. И пошел. Кабинет генерала находился на втором этаже штаба. Тэхен поднялся по лестнице, чувствуя, как дрожат колени. Дверь была приоткрыта. Он постучал. — Войдите, — раздался голос Намджуна. Тэхен толкнул дверь и шагнул внутрь. Кабинет был просторным, с высокими окнами, выходящими на плац. Стол, несколько стульев, карты на стенах. Намджун сидел за столом, что-то писал, но когда Тэхен вошел, отложил ручку и поднял голову. — Доктор Ким, — сказал он, указывая на стул. — Садитесь. Тэхен сел. Он смотрел на генерала, и внутри у него всё кипело, но он сдерживался. Он обещал себе, что будет сильным. — Я понимаю ваши чувства, — начал Намджун, и его голос был спокойным, ровным. — Я знаю, что для вас значат эти три месяца. Знаю, что вы ждали возвращения. И знаю, как больно слышать, что сроки сдвигаются. Тэхен молчал. Он сжимал руки на коленях, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. — Но я хочу, чтобы вы поняли, — продолжил Намджун, — это не прихоть. Не желание сделать вам больно. Это необходимость. Ситуация на границе сложная. Нам нужны врачи. Вы нужны. — У меня есть сын, — сказал Тэхен, и голос его дрогнул. — Ему четыре года. Он ждет меня. Он считает дни. Я обещал ему, что вернусь через три месяца. Я обещал. — Я знаю, — кивнул Намджун. — И я знаю, что значит давать обещания ребенку. И знать, что не можешь их выполнить. Тэхен поднял глаза. — Откуда вам знать? — спросил он, и в его голосе прозвучала горечь. — Вы — генерал. У вас власть. Вы можете позвонить в любую минуту. Можете уехать, когда захотите. А я… — Я тоже был на вашем месте, Тэхен, — перебил Намджун, и его голос стал жестче. — Я служил на границе, когда мой сын был младше вашего. Я уезжал на полгода. Потом еще на полгода. Я пропустил его первый шаг. Его первое слово. Его первый день в школе. Тэхен замер. — У вас есть сын? — спросил он, и в его голосе послышалось недоверие. — Есть, — ответил Намджун, и в его глазах мелькнуло что-то, чего Тэхен не ожидал увидеть в глазах генерала — боль. — Я растил его один. Папы не было. Я оставлял его с нянями, с соседями, с чужими людьми. И каждый раз, когда уезжал, я видел его глаза. Он не плакал. Просто смотрел на меня и говорил: «Папа, ты вернешься?». В комнате стало тихо. Тэхен смотрел на генерала, и впервые за этот день внутри него что-то дрогнуло. — Я врал ему, — продолжил Намджун, и его голос стал тише. — Я говорил: «Скоро». И уезжал. А он ждал. Считал дни. Рисовал картинки, чтобы показать мне, когда я вернусь. А я возвращался через три месяца, через полгода, через год. И он уже не помнил, как я выгляжу. Тэхен почувствовал, как к горлу подступает ком. — Как вы выдержали? — спросил он, и голос его сорвался. — Я не выдерживал, — ответил Намджун. — Я срывался. Кричал на подчиненных. Плакал по ночам. Думал, что схожу с ума. А потом я понял одну вещь. — Какую? — спросил Тэхен. — Что моя слабость не поможет ему, — Намджун посмотрел ему в глаза. — Если я сломаюсь, кто будет его защищать? Кто будет заботиться о нем? Кто вернется к нему, когда это всё закончится? Не сломленный, не раздавленный, а целый. Сильный. Такой, каким он меня запомнил. Тэхен молчал. Слезы текли по его щекам, но он не вытирал их. — Ваш сын, — сказал Намджун, — он ждет вас. Он верит, что вы вернетесь. И вы вернетесь. Но вернетесь сильным. Потому что если вы сейчас позволите себе сломаться, вы приедете к нему другим человеком. А он этого не заслужил. — Я знаю, — прошептал Тэхен. — Я знаю. Но я не могу… я не могу здесь оставаться. Я не могу не видеть его. Не слышать его голоса. Не знать, что с ним. — Я понимаю, — кивнул Намджун. — И я обещаю вам: как только ситуация позволит, вы вернетесь в Сеул. Я лично прослежу за этим. А пока… — он сделал паузу, — работайте. Ваш сын в безопасности. Ваш отец под защитой государства. Я позабочусь об этом. Тэхен смотрел на генерала, и в его глазах стояли слезы, но он кивнул. — Спасибо, — сказал он, и голос его был хриплым. — Я постараюсь. — Не старайтесь, — ответил Намджун. — Будьте. Сильным. Для него. В этот момент дверь открылась. Тэхен обернулся и увидел Чонгука. Капитан стоял на пороге с папкой в руках, и его лицо было бледным. Он смотрел на Тэхена — на его заплаканное лицо, на дрожащие плечи — и в его глазах было что-то, от чего у Тэхена перехватило дыхание. Не жалость. Что-то другое. Что-то глубокое, темное, что заставило сердце пропустить удар. Они смотрели друг на друга несколько секунд. Тэхен видел, как Чонгук сжал папку так, что побелели костяшки. Видел, как его челюсти напряжены, как взгляд мечется между ним и Намджуном. Чонгук слышал. Всё слышал. Тэхен почувствовал, как внутри всё обрывается. Он не мог здесь оставаться. Не мог смотреть на Чонгука, зная, что тот теперь знает. Знает о Кихёне. О том, что у Тэхена есть сын. О том, что он слабый, сломленный, раздавленный. Он встал. Не попрощался. Не посмотрел на генерала. Прошел мимо Чонгука, чувствуя его запах — мускус, тяжелый, животный, — и вышел в коридор. Дверь за ним закрылась с глухим, тяжелым звуком. В кабинете воцарилась тишина. Намджун сидел за столом, глядя на закрывшуюся дверь. Потом перевел взгляд на Чонгука. — Ты слышал? — спросил он, и в его голосе не было осуждения. Чонгук стоял, не двигаясь. Его лицо было каменной маской, но пальцы, сжимавшие папку, дрожали. — Да, — сказал он, и голос его был глухим. Намджун смотрел на него долгим взглядом. Потом откинулся на спинку стула, и на его лице появилась легкая, почти незаметная усмешка. — Он сильнее, чем я думал, — сказал Намджун. — Таких не сломать. И таких сейчас на вес золота. Чонгук молчал. Он смотрел на дверь, за которой исчез Тэхен, и в его груди кипело что-то, чему он не мог дать имя. — Ты знал? — спросил Намджун. — Про сына? — Нет, — ответил Чонгук, и голос его был хриплым. — Не знал. Намджун кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то, отдаленно похожее на понимание. — Теперь знаешь, — сказал он. — Подумай, что ты с этим сделаешь. Чонгук ничего не ответил. Он развернулся и вышел, оставив генерала одного. Тэхен шел по коридору, не разбирая дороги. В голове было пусто, сердце колотилось где-то в горле, и он чувствовал, как каждое слово, сказанное в кабинете, врезается в память. «Я тоже растил его один». «Я пропустил его первый шаг. Его первое слово». «Будьте сильным. Для него». И глаза Чонгука. Темные, тяжелые, когда он смотрел на Тэхена. Когда понял, что у Тэхена есть сын. Что Тэхен — омега-одиночка, который растит ребенка один. Что Тэхен — слабый, сломленный, раздавленный. — «Теперь он знает», — думал Тэхен. — «Теперь он знает, кто я на самом деле. Не врач, не хирург. Омега с ребенком, который не может даже защитить свою семью». Он вышел на улицу, и холодный ветер ударил в лицо, прогоняя остатки мыслей. Он стоял на крыльце штаба, глядя на серое небо, и чувствовал, как внутри него что-то меняется. Не ломается. Меняется. — «Будь сильным», — сказал Намджун. — «Для него». Он закрыл глаза, и перед ними встало лицо Кихёна. Серьезное, с нахмуренными бровками, когда он говорил: «Я же альфа». И голос: «Я буду ждать. И дедушку защищать». — Я вернусь, — прошептал Тэхен в пустоту. — Я обещал. Он открыл глаза и пошел к лазарету. Шаг за шагом. Медленно, тяжело, но — вперед. Не назад.

***

После разговора с Намджуном Тэхен закрылся. Это не было решением — это случилось само собой, как естественная реакция организма на боль, которую невозможно вынести. Он работал. Работал как автомат, как машина, которая не знает усталости. С утра до ночи. Операции, перевязки, карты, аптека. Если Хосок говорил: «Доктор Ким, вам нужно отдохнуть», Тэхен отвечал: «Я в порядке». Если Чимин пытался заговорить о чем-то, кроме работы, Тэхен находил способ уйти. Если Чимин настаивал, Тэхен смотрел на него пустыми глазами и молчал. Чимин не отступал. Он сидел рядом в столовой, молча пододвигал еду, которую Тэхен не ел. Он приходил в лазарет раньше и уходил позже, чтобы Тэхен не оставался один. Он говорил, говорил, говорил — о погоде, о солдатах, о Юнги, который снова пришел с головной болью и уснул у него на плече, — и делал вид, что не замечает, как Тэхен смотрит в одну точку и не слышит ни слова. — Ты пугаешь меня, — сказал Чимин на третий день, когда они сидели в лазарете, и Тэхен уже два часа заполнял карты, не поднимая головы. — Ты как робот. Как будто тебя выключили. — Я в порядке, — ответил Тэхен, не отрываясь от бумаг. — Ты не в порядке, — голос Чимина дрогнул. — Ты даже не ешь. Ты не спишь. Я слышу, как ты ворочаешься ночью. Тэ, пожалуйста… — Чимин, — Тэхен поднял голову, и в его глазах была такая пустота, что Чимин замолчал на полуслове. — Я в порядке. Просто много работы. Чимин открыл рот, чтобы сказать что-то еще, но Тэхен уже вернулся к картам. На четвертый день Чимин не выдержал. — Тэ, — сказал он, когда они вышли из столовой после обеда, — ты хоть понимаешь, что делаешь? Ты загоняешь себя. Ты… — Чимин, — Тэхен остановился и посмотрел на друга. В его глазах не было злости — только усталость. Такая глубокая, что Чимин почувствовал, как у него самого сжимается сердце. — Я знаю, что ты хочешь помочь. Но я не могу сейчас… не могу говорить. Не могу думать. Если я начну, я не остановлюсь. А останавливаться нельзя. — Почему? — спросил Чимин, и голос его сорвался. — Потому что если я остановлюсь, я вспомню, — ответил Тэхен. — Вспомню, что Кихён там один. Что он ждет. Что я не знаю, когда вернусь. И я сломаюсь. А я не имею права ломаться. Чимин смотрел на него, и в его глазах стояли слезы. — Ты не один, — сказал он. — Ты же знаешь. Я здесь. Я с тобой. — Знаю, — Тэхен коснулся его плеча, и это было первое движение, которое он сделал за четыре дня не по работе. — Поэтому я и держусь. Он пошел дальше, а Чимин остался стоять, глядя ему вслед, и чувствуя, как внутри поднимается что-то темное, тяжелое. Не на Тэхена — на себя. Потому что он не знал, как помочь. Потому что он был бессилен. На пятый день Кан снова появился. Тэхен шел в архив за картами — на этот раз с Чимином, который наотрез отказался отпускать его одного. Они уже взяли нужные папки и выходили в коридор, когда навстречу им вышел Кан. Майор остановился, увидев Тэхена, и его лицо расплылось в масляной, предвкушающей улыбке. — Доктор Ким, — сказал он, и его голос был сладким, как патока. — Слышал, у вас проблемы? Семья в Сеуле? Сын, кажется? Тэхен замер. Чимин рядом с ним напрягся, сжав кулаки. — Майор, — сказал Тэхен, и его голос был ровным, но внутри всё сжалось, — нам нужно идти. Пропустите. — Не спешите, — Кан не отодвинулся. Он смотрел на Тэхена, и в его глазах горело злорадство. — Я хочу помочь. У меня связи. Могу устроить звонок в Сеул. Могу узнать, как там ваш мальчик. За услугу, конечно… — он сделал паузу, и его улыбка стала шире, — вы понимаете. Чимин шагнул вперед, но Тэхен остановил его, положив руку на плечо. — Майор, — сказал Тэхен, и в его голосе зазвенел лед, — вы не можете мне помочь. Потому что вы — пустое место. Вы не майор. Вы — трус, который прячется за папины погоны и пристает к тем, кто слабее. Отойдите. Сейчас же. Кан побледнел. Его лицо исказилось в злой, презрительной гримасе. — Вы пожалеете, — прошипел он, но отступил. Тэхен прошел мимо, не оглядываясь. Чимин шел рядом, тяжело дыша. — Тэ, — сказал он, когда они вышли на улицу, — ты был великолепен. — Ничего великолепного, — ответил Тэхен. — Просто правда. Чимин посмотрел на него, и в его глазах впервые за эту неделю появилось что-то, кроме тревоги. Уважение. — Ты сильнее, чем я думал, — сказал он. Тэхен не ответил. Он смотрел на серое небо и думал о том, что сказал Намджун: «Будьте сильным. Для него». Он старался. На шестой день, поздно вечером, Тэхен сидел в лазарете один. Чимин ушел в казарму час назад, Хосок закрылся в своем кабинете, и в помещении было тихо — только тикали настенные часы да ветер бился в окно. Тэхен сидел за столом, сжимая в руках чашку с остывшим чаем, который так и не выпил. Он смотрел в одну точку на стене, не видя ничего, и думал. Думал о Кихёне. О том, что сын, наверное, уже спит, обнимая плюшевого зайца. О том, что Сокджин, наверное, сидит в гостиной, пьет зеленый чай и смотрит новости. О том, что они ждут. И он вернется. Обязательно вернется. — «Но когда?» — спрашивал он себя. — «Через месяц? Через два? Когда я смогу посмотреть в глаза сыну и сказать: "Я вернулся, как обещал"?» Он не услышал, как открылась дверь. — Доктор Ким. Голос Чонгука раздался от порога, и Тэхен вздрогнул. Он поднял голову и увидел капитана. Тот стоял в дверях, и в руках у него был поднос. — Капитан? — Тэхен нахмурился, не понимая. — Что… — Вы не ели сегодня, — сказал Чонгук, и его голос был ровным, но в нем слышалось что-то — напряжение? беспокойство? Тэхен замер. Он не ожидал, что кто-то заметит. Не ожидал, что Чонгук будет следить за тем, ест он или нет. — Я не голоден, — сказал он, отворачиваясь. — Спасибо, но… — Это не вопрос, — перебил Чонгук, и в его голосе появились металлические нотки. Он подошел к столу, поставил поднос прямо перед Тэхеном, и запах горячего супа, риса, тушеного мяса заполнил помещение. — Вы будете есть. Тэхен посмотрел на поднос, потом на Чонгука. Капитан стоял напротив, сложив руки на груди, и его лицо было жестким, непроницаемым. — Капитан, я сказал — я не голоден, — повторил Тэхен, и в его голосе послышалось раздражение. — У меня много работы. Я не могу… — Можете, — голос Чонгука стал ниже, и в нем появилось то, от чего у Тэхена по спине побежали мурашки. — Вы работаете уже четырнадцать часов. Вы не спали нормально эту неделю. Вы не ели по-человечески с того совещания. Это приказ. Тэхен поднял голову, и в его глазах загорелась злость. — Я не ваш солдат, капитан. Вы не имеете права мне приказывать. — Тогда просьба, — Чонгук не отступил. Он наклонился ближе, и его запах — мускус, тяжелый, животный — стал сильнее, почти осязаемым. — Поешь, пожалуйста, Тэхен. Тэхен смотрел на него. В груди кипело — усталость, злость, боль, все, что накопилось за эту неделю, рвалось наружу. — Зачем вы это делаете? — спросил он, и голос его дрогнул. — Потому что вы себя губите, — перебил Чонгук, и в его голосе прорвалось что-то, что Тэхен никогда раньше не слышал. Не холод. Не контроль. Ярость. Глубокая, сдерживаемая, но ярость. — Вы думаете, что если будете работать сутками, если перестанете есть, если перестанете спать — то сможете забыть? Сможете заглушить боль? Не сможете. Вы только себя убьете. А ваш сын ждет не труп. Он ждет папу. Тэхен замер. Слова Чонгука ударили больнее, чем он ожидал. Он открыл рот, чтобы ответить, но не смог. В горле стоял ком. — Вы не знаете, — прошептал он, и голос его сорвался. — Вы не знаете, что такое… — Не знаю? — Чонгук резко выпрямился, и в его глазах вспыхнуло что-то темное, горячее. — Думаете, я не знаю, что такое ждать? Думаете, я не знаю, что такое смотреть на дверь и надеяться, что она откроется? Что такое просыпаться по ночам и слышать голос, которого нет рядом? Тэхен смотрел на него, не в силах вымолвить ни слова. Впервые маска капитана исчезла полностью, и он видел перед собой не командира отряда «Когти», не идеального офицера, а человека. Человека, который тоже ждал. Который тоже боялся. Который тоже смотрел на дверь и надеялся. Чонгук замолчал. Его грудь тяжело вздымалась, кулаки были сжаты, и запах мускуса стал таким плотным, что Тэхену казалось, он может попробовать его на вкус. — Я не хочу, чтобы вы проходили через это один, — сказал Чонгук, и его голос стал тише, почти шепотом. — Я не могу изменить ситуацию. Не могу вернуть вас в Сеул. Не могу обещать, что вы увидите сына завтра. Но я могу сделать так, чтобы вы не убили себя здесь. Чтобы вы остались живы. Чтобы вы вернулись к нему. — Он помолчал. — Ешьте. Тэхен смотрел на поднос. Суп уже почти остыл, но пар еще поднимался. Рис, мясо, овощи — простая армейская еда, которую он ел каждый день. Но сейчас она казалась чем-то большим. — Я не могу, — прошептал он. — Если я начну есть, если я позволю себе остановиться, я сломаюсь. — Тогда сломайтесь, — сказал Чонгук, и в его голосе не было жестокости. — Сломайтесь здесь. Со мной. А потом соберитесь. Для него. Тэхен поднял голову. Чонгук смотрел на него, и в его глазах не было жалости — только спокойная, непоколебимая уверенность. И что-то еще. Что-то, чему Тэхен боялся дать имя. — Почему? — спросил он, и голос его был хриплым. — Почему вы заботитесь обо мне? Вы могли пройти мимо. Могли не замечать. Как в первый день. Почему не проходите? Чонгук молчал. Он смотрел на Тэхена долгим, тяжелым взглядом, и в этом взгляде было столько всего, что Тэхену казалось, воздух в комнате становится густым, вязким. — Потому что, — сказал Чонгук наконец, и его голос был низким, почти хриплым, — я смотрю на вас и вижу себя. Десять лет назад. Я тоже ждал. Тоже не ел. Не спал. Думал, что если буду работать сутками, то смогу забыть. Не смог. Он сел напротив, и теперь они были на одном уровне. Тэхен видел его лицо — уставшее, серьезное, но не холодное. — Я не знаю, что вы чувствуете, — продолжил Чонгук, и его голос стал тише. — Я не знаю вашего сына. Не знаю, каково это — быть отцом. Но я знаю, что такое ждать. Я знаю, что такое смотреть на дверь и не видеть того, кто должен войти. Я знаю, что такое просыпаться и думать: «Сегодня? Может, сегодня?». Тэхен чувствовал, как слезы подступают к глазам, но он сдерживался. Он не хотел плакать. Не здесь. Не перед ним. — Не беги от моей помощи, Тэхен, — сказал Чонгук, и его голос был мягким, почти нежным, таким, каким Тэхен никогда его не слышал. — Позволь кому-то быть рядом. Позволь себе не быть одному. Я знаю, что такое ждать. И я знаю, как тяжело ждать в одиночестве. Тэхен смотрел на него, и впервые за эту неделю внутри него что-то дрогнуло. Не лед треснул — нет, лед был слишком толстым. Но где-то глубоко, в самом сердце этой мерзлоты, появилась маленькая, едва заметная трещина. — Я… — начал он, но голос сорвался. — Ешь, — повторил Чонгук, и в его голосе не было приказа — только просьба. — Пожалуйста. Тэхен взял ложку. Рука дрожала, но он зачерпнул суп и поднес ко рту. Вкуса он не чувствовал — только тепло, которое разливалось по горлу, спускалось в грудь, согревало изнутри. Чонгук сидел напротив и смотрел. Не отводил взгляда. Не давил. Просто был рядом. Тэхен съел несколько ложек, потом отодвинул поднос. — Не могу больше, — сказал он, и голос его был слабым, чужим. — Хватит, — кивнул Чонгук. — На сегодня хватит. Он встал, но не ушел. Посмотрел на Тэхена, и в его глазах было что-то, от чего сердце Тэхена пропустило удар. — Вы сильный, Тэхен, — сказал Чонгук. — Сильнее, чем думаете. Но даже сильным иногда нужно, чтобы кто-то был рядом. Позвольте мне быть этим кем-то, хотя бы иногда. Он развернулся и вышел, оставив Тэхена одного. Тэхен сидел, сжимая в руках ложку, и чувствовал, как слезы текут по щекам. Но это были не слезы отчаяния. Не слезы боли. Это были слезы облегчения. Впервые за эту неделю он позволил себе выдохнуть. «Позволь мне быть рядом», — сказал Чонгук. И Тэхен, вопреки всему, захотел позволить.

***

Ночью он спал. Не крепко, не спокойно — но спал. Ему снился Кихён. Сын сидел на полу в квартире Сокджина, окруженный игрушечными динозаврами, и смеялся, запрокидывая голову. А рядом с ним сидел кто-то еще — Тэхен не видел лица, только широкие плечи, сильные руки, которые держали стегозавра, и слышал низкий, теплый голос, который говорил: «Этот динозавр — самый сильный. Как твой папа». Он проснулся с улыбкой на лице. Впервые за долгое время.