Любовь между выстрелами

Кабинет Чонгука находился на втором этаже штаба, в конце длинного коридора, где пахло краской и бумагой. Тэхен шел медленно, но не потому, что боялся. Он шел медленно, потому что обдумывал каждое слово. Хватит. Хватит быть тряпкой. Хватит молчать, когда кто-то угрожает его семье. Хватит прятаться за спину Чонгука и делать вид, что ему всё равно. Он не знал, что скажет. Но знал одно: он больше не будет слабым. Не здесь. Не сейчас. Ради Кихёна. Ради себя. Ради альфы, который готов был уничтожить любого, кто посмеет тронуть его семью. Дверь в кабинет была приоткрыта. Тэхен толкнул ее, не стуча. Чонгук стоял у окна, спиной к двери. Его плечи были напряжены, руки сжаты в кулаки, и запах мускуса — тяжелый, животный — заполнял все пространство, делая воздух густым, почти осязаемым. Он не обернулся, но Тэхен знал — капитан слышал, как он вошел. — Ты должен был постучать, — сказал Чонгук, и его голос был ровным, но в этой ровности слышалось напряжение. — Я не твой солдат, — ответил Тэхен, и его голос прозвучал тверже, чем он ожидал. Чонгук медленно повернулся. И когда Тэхен увидел его лицо, у него перехватило дыхание. Глаза Чонгука горели. В них не было холода, которым он обычно смотрел на подчиненных. В них была ярость. Глубокая, сдерживаемая, почти невыносимая. Но Тэхен не отступил. Он смотрел в эти горящие глаза и чувствовал, как внутри него, в том месте, где раньше был страх, поднимается что-то другое. Злость. Уверенность. Решимость. — Юнги сказал, ты узнал про слухи, — сказал Тэхен, закрывая за собой дверь. — И про Кана. — Да, — Чонгук не двигался с места, но его взгляд был тяжелым, сканирующим. — Он сказал, что Кан угрожал твоему сыну. — Он угрожал, — Тэхен сделал шаг вперед. — Сказал, что в Сеуле неспокойно. Что мало ли что может случиться с маленьким мальчиком. Или с дедушкой, который уже не молод. Чонгук сжал челюсти. Тэхен видел, как на скулах заходили желваки, как побелели костяшки сжатых кулаков. Запах мускуса стал удушающим, и Тэхен чувствовал, как инстинкты омеги кричат: «Опасность, альфа в ярости, беги». Но он не побежал. Он стоял на месте и смотрел в глаза Чонгуку. — Ты должен был сказать мне раньше, — голос Чонгука был низким, почти рычащим. — Как только он сказал. — И что бы ты сделал? — Тэхен сделал еще шаг. Теперь между ними было меньше метра. — Пошел бы к нему? Набил бы ему лицо? Это только подтвердило бы слухи. Доказательство, что между нами что-то есть. Он получил бы то, что хотел. — Мне плевать на слухи, — Чонгук шагнул вперед, и теперь они стояли лицом к лицу. Тэхен чувствовал его дыхание — горячее, с запахом мускуса. — Мне плевать на мою репутацию. Если он посмеет тронуть твоего сына, я… — А мне не плевать! — перебил Тэхен, и его голос прозвучал громче, чем он хотел. — Мне не плевать на твою репутацию! Ты — капитан. У тебя есть отряд. У тебя есть солдаты, которые на тебя смотрят. Если ты начнешь драться с майором из-за гражданского врача, ты потеряешь всё! Всё, ради чего работал! Чонгук замер. Он смотрел на Тэхена, и в его глазах ярость медленно сменялась чем-то другим. Удивлением. — Ты переживаешь за мою репутацию? — спросил он, и в его голосе послышалась странная, непривычная хрипотца. — Да, черт возьми! — выпалил Тэхен, и внутри него что-то оборвалось. — Я переживаю за тебя! За то, что из-за меня ты можешь потерять всё! Ты думаешь, мне легко? Думаешь, мне не страшно? Я боюсь за Кихёна. Боюсь за папу. Боюсь, что Кан сделает что-то с ними. Но ещё я боюсь, — голос его дрогнул, но он не остановился, — что ты из-за меня влезешь в это и пострадаешь. Что ты потеряешь звание, отряд, всё, что у тебя есть. И я буду виноват. Он замолчал, тяжело дыша. Слова вылетали из него, как пули, и он не мог их остановить. Не хотел. — Ты не виноват, — сказал Чонгук, и его голос был тихим. — Ни в чем. Ты здесь ни при чем. Это Кан. Он — проблема. И я ее решу. — Как? — Тэхен посмотрел ему в глаза. — Как ты ее решишь? Если ты пойдешь к нему сейчас, ты дашь ему то, что он хочет. Доказательство. Он будет использовать это против тебя. Против нас. — Я не пойду к нему, — ответил Чонгук. — Я сделаю кое-что другое. — Что? Чонгук посмотрел на него долгим взглядом. Потом сказал: — Я позвоню. Есть люди, которые могут проследить за твоим папой и сыном. Защитить их. Тэхен смотрел на него, не веря своим ушам. — Ты можешь это сделать? — спросил он, и в его голосе впервые за этот разговор появилась надежда. — Прямо сейчас? — Прямо сейчас, — кивнул Чонгук. — У меня есть связь. Не та, которой пользуются гражданские. — Какая связь? — спросил Тэхен. — Откуда? Чонгук молчал. Его лицо было непроницаемым, но Тэхен видел, как он колеблется. — Чонгук, — Тэхен шагнул ближе. Теперь между ними было всего несколько сантиметров. — Ты можешь мне доверять? Хотя бы сейчас? Чонгук смотрел на него. В его глазах была буря — сомнение, страх, надежда. Все, что он прятал за маской идеального капитана. — Мой отец, — сказал он наконец, и его голос был тихим, почти шепотом. — Ким Намджун. Он — мой отец. Тэхен замер. Слова Чонгука повисли в воздухе, и он не мог заставить себя сделать вдох. — Что? — выдохнул он. — Генерал Ким Намджун, — повторил Чонгук, и в его глазах мелькнуло что-то, чего Тэхен никогда не видел. Уязвимость. — Он мой отец. Но мало кто знает. Я не хотел, чтобы меня воспринимали как сына генерала. Я хотел добиться всего сам. Тэхен смотрел на него, и в голове крутились слова, которые говорил Кан: «Капитан Чон — ходячая проблема». И слова Намджуна: «Я тоже растил сына одного». — Поэтому ты так на него смотрел? — спросил Тэхен. — Когда он приехал? — Я не хотел, чтобы кто-то знал, — ответил Чонгук. — Это моя жизнь. Моя карьера. Я не хотел, чтобы обо мне говорили как о сыне генерала. — Но ты сказал мне, — тихо сказал Тэхен. Чонгук посмотрел на него. В его глазах не было сомнений. — Сказал, — ответил он. — Потому что ты имеешь право знать. Потому что я хочу, чтобы ты знал. Потому что я… — он замолчал. — Что? — спросил Тэхен, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — Потому что я доверяю тебе, — сказал Чонгук, и в его голосе была такая искренность, что у Тэхена перехватило дыхание. Тэхен смотрел на него, и внутри него что-то рухнуло. Не лед — лед уже давно растаял. Рухнула последняя стена, которую он строил годами. Стена между ним и этим альфой, который стоял перед ним, уязвимый и сильный одновременно. — Я тоже тебе доверяю, — сказал он, и голос его дрожал. — Я боюсь. Боюсь за Кихёна. Боюсь за тебя. Боюсь, что Кан сделает что-то. Но я знаю: ты сделаешь всё, чтобы защитить их. Защитить нас. Я знаю. Чонгук смотрел на него долгим взглядом. А потом сделал то, чего Тэхен не ожидал. Он шагнул вперед и обнял его. Крепко, по-альфийски, так, что Тэхен чувствовал каждый мускул его тела, каждый удар его сердца. Запах мускуса окружил его, теплый, живой, и Тэхен уткнулся лицом в плечо Чонгука, чувствуя, как напряжение, которое держало его все эти дни, наконец отпускает. — Я позвоню, — сказал Чонгук, и его голос был тихим, но твердым. — Я сделаю всё, чтобы они были в безопасности. Обещаю. Тэхен кивнул, не в силах говорить. Он стоял, прижавшись к Чонгуку, и чувствовал, как его руки — сильные, надежные — держат его, не давая упасть. — Ты больше не один, Тэхен. — прошептал Чонгук ему в волосы. — А теперь иди, я приду позже. Тэхен закрыл глаза и позволил себе поверить.

***

Чонгука пришел через два часа. Тэхен сидел в лазарете, сжимая в руках чашку с остывшим чаем, который Чимин сунул ему полчаса назад, когда дверь открылась и на пороге появился Чонгук. Его лицо было спокойным, но Тэхен заметил, как он устал — тени под глазами, складка между бровей. Но в глазах — облегчение. — Всё хорошо, — сказал Чонгук, и эти два слова упали на плечи Тэхена как камень, который он носил в себе весь день. — Я связался с отцом. Он отправил людей. За Сокджином и Кихёном присмотрят. Тэхен смотрел на него, чувствуя, как слезы подступают к глазам. Он не плакал — не здесь, не перед ним. Но внутри всё дрожало. — Они… — начал он, и голос его сорвался. — С ними всё в порядке? — В полном, — Чонгук подошел ближе. — Я говорил с твоим папой. Он сказал, что Кихён скучает. Рисует картинки, чтобы показать тебе, когда ты вернешься. И что ты не должен волноваться. Тэхен закрыл глаза, чувствуя, как тепло разливается в груди. Кихён рисует. Ждет. Верит. — Спасибо, — сказал он, открывая глаза. — Я не знаю, как… — Не надо, — перебил Чонгук, и его голос стал мягче. — Я же сказал. Ты не один. Я сделаю всё, что в моих силах, чтобы защитить тебя. И твою семью. Он развернулся, чтобы уйти, и Тэхен почувствовал, как внутри что-то оборвалось. Не сейчас. Не так. — Чонгук, — окликнул он. Чонгук остановился. Обернулся. Тэхен встал. Подошел. Сердце колотилось где-то в горле, но он не остановился. Он подошел вплотную, посмотрел в глаза капитану и сказал: — Я не знаю, что будет дальше. Не знаю, когда я вернусь в Сеул. Не знаю, что будет с нами. Но я хочу, чтобы ты знал: ты стал для меня важнее, чем я хотел признать. И я… я благодарен. Не только за звонок. За всё. За то, что ты рядом. За то, что не дал мне сломаться. За то, что ты есть. Чонгук смотрел на него, и в его глазах было столько всего, что Тэхен не мог разобрать. А потом Чонгук поднял руку и осторожно, почти невесомо, коснулся его лица. Пальцы скользнули по щеке, по скуле, задержались на подбородке. — Ты сильный, — сказал Чонгук, и его голос был низким, хриплым. — Сильнее, чем думаешь. Сильнее, чем я. Ты прошел через то, что сломало бы любого. И ты не сломался. Ты выстоял. Ради сына. Ради отца. Ради себя. Тэхен смотрел в его глаза, и чувствовал, как сердце пропускает удар. — Я выстоял, потому что ты был рядом, — сказал он, и это было правдой. Чонгук наклонился. Медленно, давая Тэхену время отступить, если он захочет. Но Тэхен не отступил. Он стоял, чувствуя, как запах мускуса заполняет легкие, как тепло тела Чонгука проникает сквозь одежду, как его пальцы все еще касаются его лица. Чонгук поцеловал его в лоб. Нежно, почти благоговейно. Губы были теплыми, сухими, и этот поцелуй был не требованием, не обещанием — он был клятвой. — Я буду рядом, — прошептал Чонгук, отстраняясь. — Всегда. Что бы ни случилось. Он ушел, и Тэхен остался один, сжимая в руках чашку с остывшим чаем, и чувствовал, как на лбу еще горит след от поцелуя. Он стоял и улыбался. Впервые за долгое время — по-настоящему.

***

Вечером, когда Тэхен не мог уснуть, он вышел на улицу. Воздух был холодным, но небо — чистым, усыпанным звездами, каких он не видел в Сеуле. Он сел на скамейку у лазарета, поднял голову и смотрел на звезды, чувствуя, как внутри успокаивается буря, которая бушевала все эти дни. — Не спится? — голос Юнги раздался сбоку, и Тэхен вздрогнул. Майор вышел из темноты, бесшумный, как тень, и сел рядом, не спрашивая разрешения. — Не могу, — признался Тэхен. — Мысли не дают покоя. — О чем думаешь? — Юнги смотрел на звезды, и его лицо в свете луны казалось спокойным, почти безмятежным. — О многом, — Тэхен помолчал. — О сыне. Об отце. О том, что будет дальше. О нем. — О Чонгуке? — Юнги повернул голову. Тэхен кивнул. — Я знаю его десять лет, — сказал Юнги, и его голос был тихим, задумчивым. — Он всегда был закрытым. Холодным. Идеальным офицером. Никто не знал, что у него внутри. А потом приехал ты. И он… изменился. — В каком смысле? — спросил Тэхен. — В том смысле, что он начал чувствовать, — ответил Юнги. — Сначала он злился. Не на тебя — на себя. За то, что не может контролировать свои чувства. Потом он пытался не замечать тебя. Не смотреть. А потом случился Кан, и он… — Юнги усмехнулся, но в усмешке не было веселья. — Я его таким не видел. Никогда. Он был готов уничтожить Кана на месте. И если бы ты не был рядом, он бы это сделал. Тэхен молчал. Внутри всё сжималось. — Я говорю это не для того, чтобы напугать тебя, — сказал Юнги. — Я говорю это, чтобы ты знал. Он не играет. Он не флиртует. Он — альфа, который нашел свою пару. И он будет защищать тебя, даже если это будет стоить ему всего. Карьеры. Звания. Жизни. — Я знаю, — тихо сказал Тэхен. — Знаешь? — Юнги посмотрел на него. — Он рассказал мне про отца, — ответил Тэхен. — Сегодня. Юнги замер. Его лицо стало серьезным. — Он никогда никому не рассказывал, — сказал он. — Даже мне. Я узнал случайно, через несколько лет службы. А он тебе рассказал. Сам. — Это много значит? — спросил Тэхен. — Это значит всё, — ответил Юнги. — Для него — это значит всё. Они сидели молча, глядя на звезды. Ночь была тихой, спокойной, и Тэхен чувствовал, как напряжение, которое держало его все эти дни, понемногу отпускает. — Юнги, — сказал он, — ты думаешь, у нас есть шанс? У меня и у него? Юнги посмотрел на него долгим взглядом. — Я думаю, — сказал он, — что вы оба заслуживаете счастья. И я думаю, что вы сможете его найти. Вместе. Тэхен улыбнулся. Не широко, не открыто — но искренне. — Спасибо, — сказал он. — Не за что, — ответил Юнги. — Просто береги его. Он сильный, но он тоже может сломаться. А ты — единственный, кто может его удержать. Юнги встал, собираясь уходить. Но на полпути остановился. — Доктор Ким, — сказал он, не оборачиваясь. — Чонгук говорил с отцом. Не только о твоей семье. Он просил его помочь с командировкой. Сказал, что ты должен вернуться к сыну. Тэхен замер. — Что? — прошептал он. — Он не хотел, чтобы ты знал, — ответил Юнги. — Но я думаю, ты имеешь право. Он просил отца сделать всё возможное, чтобы ты вернулся в Сеул. Как только ситуация позволит. Даже если для этого придется использовать свое имя. То, от которого он отказывался всю жизнь. Юнги ушел, а Тэхен остался сидеть на скамейке, глядя на звезды, и чувствовал, как слезы текут по щекам. Но это были не слезы боли. Это были слезы благодарности. Он думал о Чонгуке. О том, как тот сказал: «Я не хотел, чтобы меня воспринимали как сына генерала. Я хотел добиться всего сам». И о том, как он просил отца помочь. Для него. Для его семьи. — «Он отказался от того, от чего отказывался всю жизнь, — думал Тэхен. — Ради меня». Он закрыл глаза, и перед ними встало лицо Чонгука — серьезное, с тяжелым взглядом, и голос: «Ты больше не один». — Я знаю, — прошептал Тэхен в темноту. — Теперь знаю. Он встал и пошел в казарму. Спать. Завтра будет новый день. И он встретит его не как жертва, не как слабый омега, который боится всего. Он встретит его как человек, который знает, что у него есть семья, которая ждет. И альфа, который готов на всё, чтобы защитить его. Он не один. И он больше никогда не будет один.

***

Тэхен не спал вторую ночь подряд, но это была не та бессонница, которая высасывает силы и оставляет после себя только пустоту. Он сидел за столом в лазарете, заполнял карты, и мысли его были ясными, холодными, как ледяная вода. Кан угрожал его семье. Слухи расползались по части, обрастая новыми подробностями. Солдаты шептались за спиной, офицеры отводили взгляды. Тэхен знал, что говорят. Знал, что Кан распускает сплетни о нем и Чонгуке. Знал, что его называют любовницей капитана, что говорят, будто он пользуется своим положением, что его сын — не от кого попало, а от самого Чонгука. Он слышал это от Чимина, который влетел в лазарет красный от злости и прошипел: «Тэ, этот урод говорит, что Кихён — сын Чонгука! Что ты специально приехал сюда, чтобы…» — и не договорил, потому что Тэхен поднял голову и посмотрел на него. — Чтобы что? — спросил Тэхен, и его голос был ровным, спокойным. Чимин замялся. — Чтобы быть рядом с ним, — закончил он. — Чтобы он тебя обеспечивал. Что ты… что ты охотишься за ним. Тэхен усмехнулся. В этой усмешке не было веселья — только горькое, сухое понимание. — Если бы я охотился за альфами, — сказал он, возвращаясь к картам, — я бы выбрал кого-то попроще. Не капитана спецназа, у которого отец — генерал, а врагов — на всю часть. Чимин смотрел на него, и в его глазах было удивление. — Ты не злишься? — спросил он. — Злюсь, — ответил Тэхен. — Но не на слухи. На себя. За то, что позволил этому зайти так далеко. За то, что боялся. За то, что молчал. — Ты не виноват, — сказал Чимин, садясь напротив. — Ты ни в чем не виноват. Это Кан. Он — мразь. Он… — Я знаю, кто он, — перебил Тэхен. — И я знаю, что с ним делать. — Что? — Чимин подался вперед. — Что ты собираешься делать? Тэхен посмотрел на друга. В его глазах не было страха — только спокойная, холодная решимость. — Работать, — сказал он. — Делать свое дело. И не давать ему ни капли своей реакции. Ему нужна моя слабость. Он хочет, чтобы я сломался. Я не сломаюсь. Чимин смотрел на него долгим взглядом. Потом кивнул. — Хорошо, — сказал он. — Тогда я с тобой. Они работали. Весь день. Тэхен заполнял карты, разбирал медикаменты, помогал Хосоку на приеме. Он не смотрел по сторонам, не слушал шепот, не обращал внимания на взгляды. Он делал свою работу. Хосок наблюдал за ним весь день. И только под вечер, когда они остались вдвоем, подошел и сел напротив. — Доктор Ким, — сказал он, и его голос был тихим, серьезным. — Я хочу вам кое-что сказать. Тэхен поднял голову. — Я слушаю. — Я служу здесь год, как вы уже знаете, — сказал Хосок. — Я видел многое. Видел, как Кан уничтожал людей. Не физически — морально. Он умеет давить. Умеет находить слабые места. Умеет ждать. — Он помолчал. — Но, вы — первый, кто ему не поддался. Вы — первый, кто сказал ему «нет» и не сломался. — Я не сломался, потому что у меня есть ради кого жить, — ответил Тэхен. — У меня есть сын. Он ждет меня. Я не имею права ломаться. — Это делает вас сильнее, — сказал Хосок. — Сильнее, чем он. Сильнее, чем любой из нас. Тэхен посмотрел на него. — Вы поэтому предупредили меня? — спросил он. — В первый день? Когда сказали, что Кан опасен? Хосок кивнул. — Я видел, как он смотрит на вас. Видел, что вы для него не просто очередная цель. Вы — одержимость. Такие, как Кан, не останавливаются. Они идут до конца. — Пусть идет, — сказал Тэхен. — Я не отступлю. Хосок смотрел на него долгим взглядом. Потом улыбнулся — впервые за этот день. — Знаете, — сказал он, — я думал, вы тихий. А вы, оказывается, с характером. — Я тихий, когда есть выбор, — ответил Тэхен. — Когда выбора нет — я кричу.

***

После ужина, когда Чимин ушел в казарму, Тэхен остался в лазарете один. Он сидел за столом, заполнял карты, и тишина вокруг была плотной, давящей. Он слышал, как тикают часы, как ветер бьется в окно, как где-то далеко лает собака. Дверь открылась. Тэхен не поднял головы. Он знал, кто вошел. По шагам — тяжелым, уверенным, но каким-то неуверенным одновременно. По запаху — мускус, тяжелый, животный, который заполнял пространство, делая воздух густым. Тэхен продолжал писать, не поднимая головы. Он знал, кто стоит перед ним. — Если ты пришел снова просить прощения, — сказал он, и его голос был ровным, хотя сердце колотилось где-то в горле, — то лучше уходи. Тишина. Тэхен слышал, как Чонгук стоит на месте, как его дыхание становится глубже. Он не поднимал головы, хотя пальцы, сжимавшие ручку, слегка дрожали. Шаги. Чонгук подошел ближе. Теперь они были в шаге друг от друга, и Тэхен чувствовал его тепло, его присутствие, его взгляд, который жег затылок. — Тебе не нравится, что я перед тобой извиняюсь, омега? — голос Чонгука был низким, почти рычащим, но в этом рычании не было угрозы. Было что-то другое. Вызов? Удивление? Тэхен не мог разобрать. Он поднял голову. Посмотрел в глаза Чонгуку — темные, глубокие, с каким-то странным огнем, которого он раньше не видел. Капитан стоял, опершись рукой о край стола, и смотрел на Тэхена сверху вниз. В его позе было что-то расслабленное, почти небрежное, но Тэхен чувствовал напряжение, которое скрывалось за этой расслабленностью. — Мне не нравится, что твои извинения пустые, альфа, — сказал Тэхен, и его голос был ровным, спокойным. — Ведь тебе точно не за что извиняться. А мне не за что тебя прощать. Чонгук замер. На его лице мелькнуло что-то — удивление? Изумление? — а потом уголки его губ дрогнули. Медленно, почти неуверенно, как будто он не был уверен, что имеет на это право. И на его лице появилась улыбка. Тэхен никогда не видел такой улыбки у Чонгука. Не сдержанную, не краем губ, не ту, которой он улыбался подчиненным, когда те выполняли задание. Настоящую. Теплую. Почему-то очень грустную. — Вообще-то, — сказал Чонгук, и его голос был тихим, почти шепотом, — я пришел просто спросить, как ты. Тэхен смотрел на него, и внутри него что-то оборвалось. Не лед — лед уже давно растаял. Не стена — стена рухнула вчера, когда Чонгук сказал, что готов отказаться от всего, чтобы защитить его семью. Что-то другое. Что-то, что держало его на плаву все эти дни. Маска. Маска спокойствия, которую он надел, чтобы выжить. — Я в порядке, — сказал он, и его голос дрогнул. — Врешь, — ответил Чонгук, и его улыбка стала мягче. — Вру, — согласился Тэхен. — Но я справлюсь. Чонгук смотрел на него долгим взглядом. Потом обошел стол и сел напротив. Теперь они были на одном уровне, и это почему-то было страшнее, чем когда он стоял над ним, подавляя своим присутствием. — Расскажи мне, — сказал Чонгук, и в его голосе не было приказа. Была просьба. — Что рассказать? — спросил Тэхен, и его голос прозвучал глухо. — Всё, — ответил Чонгук. — Как ты. Что чувствуешь. Чего боишься. Тэхен сжал руки на коленях. Он смотрел на свои пальцы — бледные, с выпирающими венами, — и думал о том, что сказать. О том, что боится за Кихёна каждую секунду, каждую минуту, каждый час. О том, что слухи его не ранят — ему плевать, что о нем говорят, — но они ранят Чонгука, а это невыносимо. О том, что он устал. Устал быть сильным. Устал делать вид. Устал ждать. — Я боюсь, — сказал он, и голос его был тихим, почти шепотом. — Не за себя. За них. За Кихёна. За папу. Я знаю, что ты позвонил, что за ними следят, но я не могу... я не могу перестать бояться. Каждую ночь я просыпаюсь и смотрю на телефон. Думаю: а вдруг что-то случилось? А вдруг они не успели? Он замолчал, чувствуя, как к горлу подступает ком. — И еще, — продолжил он, и голос его стал тверже, — я боюсь за тебя. За твою репутацию. Слухи уже пошли. Кан говорит, что я твоя любовница. Что ты меня покрываешь. Что ты используешь имя отца, чтобы защитить меня. Если это продолжится, ты... — Тэхен, — перебил Чонгук, и его голос был низким, спокойным. — Мне плевать на слухи. — А мне не плевать! — Тэхен поднял голову, и в его глазах была такая ярость, что Чонгук на секунду замер. — Мне не плевать на твою репутацию! Ты — капитан. У тебя есть отряд. У тебя есть солдаты, которые на тебя смотрят. Если ты потеряешь их уважение из-за меня, я не смогу... — Не потеряю, — сказал Чонгук, и в его голосе была такая уверенность, что Тэхен замолчал на полуслове. — Мои солдаты знают меня. Они знают, чего я стою. Им плевать на слухи. А те, кто верят Кану, — не мои солдаты. — Но Кан... — Кан — проблема, — Чонгук наклонился ближе, и его глаза — темные, глубокие — смотрели на Тэхена с такой серьезностью, что у того перехватило дыхание. — И я решу эту проблему. Не сегодня, но решу. А ты перестань, наконец, думать о моей репутации. Думай о себе. О сыне. О том, что тебе нужно, чтобы выжить здесь. — Мне нужно, чтобы ты был рядом, — вырвалось у Тэхена прежде, чем он успел подумать. Чонгук замер. Его лицо стало непроницаемым, но Тэхен видел, как на скулах заходили желваки, как побелели костяшки сжатых кулаков. — Тэхен, — сказал он, и его голос был хриплым, — если ты сейчас скажешь это, пути назад не будет. Ты понимаешь это? — Понимаю, — ответил Тэхен, и в его голосе не было сомнений. — Твоя репутация будет разрушена. Твои коллеги будут смотреть на тебя... — Мне плевать, — перебил Тэхен, и в его голосе зазвенела сталь. — Мне плевать на репутацию. Плевать на слухи. Плевать, что обо мне скажут. Я устал быть один. Устал делать вид, что мне все равно. Устал смотреть на тебя и не иметь права сказать, что... Он замолчал. Слова застряли в горле, и он смотрел на Чонгука, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, как воздух становится густым, почти осязаемым. — Что? — спросил Чонгук, и его голос был низким, почти шепотом. — Что ты мне нужен, — выдохнул Тэхен. — Что ты стал для меня важнее, чем я хотел признать. Что я... я не хочу больше прятаться. Чонгук смотрел на него долгим взглядом. В его глазах была буря — страх, надежда, желание, все, что он прятал за маской идеального капитана. А потом он сделал то, чего Тэхен ждал, сам не осознавая, как сильно. Он встал, обошел стол и остановился перед Тэхеном. Теперь они стояли лицом к лицу, и Тэхен чувствовал его дыхание на своем лице — горячее, с запахом мускуса. Чонгук поднял руку и коснулся его лица. Пальцы были теплыми, сухими, и они скользнули по щеке, по скуле, по подбородку, заставляя Тэхена поднять голову. — Ты уверен? — спросил Чонгук, и его голос был хриплым. — Я не уверен в этом мире, но точно уверен в тебе, Чонгук, — ответил Тэхен, и в его глазах не было сомнений. Чонгук наклонился. Это был не тот поцелуй, который Тэхен представлял. Не нежный, не мягкий, не благоговейный. Чонгук целовал его так, будто боялся, что Тэхен исчезнет, если он не будет держать его достаточно крепко. Одна рука лежала на затылке, пальцы запутались в волосах, слегка оттягивая, заставляя Тэхена запрокинуть голову. Вторая скользнула по спине, прижимая к себе так сильно, что Тэхен чувствовал каждый мускул его тела, каждый удар его сердца. Губы Чонгука были горячими, требовательными. Он целовал глубоко, неторопливо, как будто у них было всё время мира. Язык скользнул по нижней губе, требуя, и Тэхен открыл рот, чувствуя, как внутри все переворачивается. Вкус Чонгука был горьковатым, с нотками мускуса и чего-то еще — кофе, возможно, или просто его, такого родного, что у Тэхена защипало в глазах. Пальцы Чонгука сжались на затылке, и Тэхен услышал тихий, приглушенный звук — то ли стон, то ли рык, который вырвался из груди альфы. Этот звук прошел сквозь Тэхена, заставил его пальцы вцепиться в плечи Чонгука, зарыться в ткань формы, притянуть ближе, еще ближе. Запах мускуса стал удушающим. Тэхен чувствовал, как его собственный запах — ладан, дымный, глубокий — смешивается с ним, создавая что-то новое, что-то, что принадлежало только им. Голова шла кругом, ноги подкашивались, и если бы Чонгук не держал его так крепко, он бы упал. Чонгук отстранился первым. Его дыхание было тяжелым, глаза потемнели, зрачки расширились, и на губах — влажных, припухших — играла странная, полубезумная улыбка. — Ты дрожишь, — сказал он, и его голос был низким, хриплым. — Я не дрожу, — выдохнул Тэхен, и это было неправдой. Чонгук усмехнулся. Он все еще держал Тэхена за затылок, его пальцы перебирали волосы, и от этого прикосновения по спине бежали мурашки. — Дрожишь, — повторил он, и в его голосе не было насмешки. Было что-то теплое, почти нежное. — Но это нормально. Я тоже дрожу. — Ты? — Тэхен поднял глаза. — Ты никогда не дрожишь. — Дрожу, — Чонгук прижался лбом к его лбу, и их дыхание смешалось. — Когда ты рядом. Когда ты смотришь на меня. Когда ты говоришь, что я тебе нужен. Я дрожу так, что зубы стучат. Просто умею это скрывать. Тэхен смотрел в его глаза — такие близкие, такие родные, — и чувствовал, как внутри, в том месте, где была пустота, расцветает что-то новое. Живое. Настоящее. — Чонгук, — сказал он, и его голос был тихим, почти шепотом. — Что теперь? — Теперь, — Чонгук поцеловал его в уголок губ, легонько, едва касаясь, — мы будем работать. Будем ждать. А когда всё закончится, — он отстранился, и в его глазах была такая серьезность, что у Тэхена перехватило дыхание, — я приеду в Сеул. Познакомлюсь с твоим сыном. Попрошу у твоего папы разрешения... — Разрешения на что? — спросил Тэхен, чувствуя, как сердце пропускает удар. Чонгук улыбнулся. Той самой улыбкой — теплой, настоящей, которая делала его лицо молодым, почти мальчишеским. — На то, чтобы быть с тобой, — сказал он. — По-настоящему. Тэхен смотрел на него, и слезы — не от боли, не от страха, а от чего-то такого огромного, что не помещалось в груди, — подступили к глазам. — Ты с ума сошел, — прошептал он. — Наверное, — согласился Чонгук. — Но я уже говорил: я не могу иначе. Он поцеловал его снова — мягко, почти невесомо, и Тэхен почувствовал, как напряжение, которое держало его все эти дни, наконец отпускает. Он стоял, прижавшись к Чонгуку, и чувствовал, как его руки — сильные, надежные — держат его, не давая упасть. — Я не отпущу, — прошептал Чонгук ему в волосы. — Что бы ни случилось, я не отпущу. Тэхен закрыл глаза и позволил себе поверить.