Любовь между выстрелами

Кабинет генерала Намджуна находился на втором этаже штаба. Сюда редко кто заходил без вызова, и даже стены здесь казались другими — тяжёлыми, пропитанными годами службы, ответственностью, властью. Чонгук стоял перед дверью, выпрямив спину, и чувствовал, как внутри всё сжимается. Не от страха. Он не боялся отца. Он боялся того разочарования, которое могло появиться в глазах Намджуна, когда тот прочитает рапорт. Он постучал. — Войдите. Голос был ровным, спокойным — таким же, каким Намджун командовал частью, каким отдавал приказы, каким говорил с подчинёнными. Чонгук вошёл, закрыл за собой дверь. Намджун сидел за столом. Перед ним лежал тот самый рапорт — Чонгук узнал его по серой папке, которую Юнги показал ему часом раньше. На столе стояла чашка с остывшим чаем, рядом — стопка других бумаг, но Намджун смотрел только на сына. — Закрой дверь, — сказал он, и в его голосе не было приказа. Это была просьба. Отцовская просьба. Чонгук закрыл. — Ты видел это? — Намджун подвинул папку к краю стола. — Да, — Чонгук не двинулся с места. — Юнги показал. — И? — И что? — Что ты собираешься делать? — Намджун откинулся на спинку кресла, и впервые за всё время Чонгук увидел в его глазах не генерала, а отца. Усталого, седого, который смотрит на сына и пытается понять, куда тот идёт. — Ничего, — Чонгук сжал челюсти. — Я ничего не нарушал. Доктор Ким работает в части на законных основаниях. Его папа и сын приехали с разрешения командования. Мои отношения с ним... — он запнулся, подбирая слова. — Мои чувства не влияют на службу. Намджун молчал. Он смотрел на сына долгим, тяжёлым взглядом, и в этом взгляде было столько всего, что Чонгук почувствовал, как земля уходит из-под ног. — Ты знаешь, что Кан не успокоится, — сказал Намджун наконец. — Этот рапорт — только начало. Он будет давить. Искать доказательства. Провоцировать. Ты готов к этому? — Готов, — Чонгук выпрямился. — Я не собираюсь отступать. — Из-за чего? — Намджун подался вперёд, и его голос стал жёстче. — Из-за гражданского врача, которого ты знаешь несколько месяцев? Из-за омеги с четырёхлетним ребёнком? Ты готов положить свою карьеру на алтарь чувств, которые, возможно, просто... — он замолчал, не договорив. Намджун знал, куда давить. Он не хотел этого говорить, но иначе нельзя. — Просто что? — Чонгук шагнул к столу, и в его голосе зазвенел металл. — Просто кажутся? Просто мимолётны? Просто я не знаю, чего хочу? Он смотрел на отца, и в его глазах горел огонь — тот самый, который Намджун видел в нём, когда Чонгук был мальчишкой и впервые сказал, что хочет пойти по его стопам. Тот самый огонь, который не гас годами. — Я знаю, чего хочу, — сказал Чонгук, и голос его стал тише, но твёрже. — Я хочу быть с ним. Я хочу быть с Кихёном. Я хочу, чтобы они стали моей семьёй. И если для этого мне придётся отказаться от звания, от должности, от всего — я сделаю это. Без сожалений. Намджун смотрел на сына, и его лицо было непроницаемым. Тишина в кабинете стала такой плотной, что, казалось, её можно было резать ножом. Он все понимал и без объяснений сына. — Ты любишь его? — спросил Намджун, и в его голосе не было ни насмешки, ни сомнения — только холодный, спокойный вопрос. — Люблю, — Чонгук ответил без колебаний. — А он тебя? Чонгук замер. Он открыл рот, чтобы ответить, но слова застряли в горле. Потому что честный ответ был: «Я не знаю». Потому что Тэхен никогда не говорил этих слов. Потому что каждое утро, когда они виделись, Тэхен смотрел на него так, будто боялся поверить. — Я не знаю, — сказал он наконец, и это признание далось ему тяжелее, чем любой бой. — Но я готов ждать, сколько понадобится. Я готов доказывать каждый день. Я готов... — Хватит, — Намджун поднял руку, останавливая его. Он встал из-за стола, подошёл к окну, встал спиной к сыну. За окном солдаты строились на плацу, утро только начиналось, и всё казалось таким обычным, таким мирным. — Знаешь, что сказал твой папа, когда я впервые сказал ему, что хочу на нем жениться? — спросил Намджун, не оборачиваясь. Чонгук растерялся. Он не ожидал этого вопроса. — Нет, — сказал он. — Он сказал: «Ты уверен? Я не смогу дать тебе детей. Я бракованный омега, врачи сказали — нельзя. Ты уверен, что хочешь связать со мной жизнь?» — Намджун повернулся, и в его глазах блестело что-то, чего Чонгук никогда не видел. — Я ответил ему: «Мне не нужны дети. Мне нужен ты». А потом родился ты, и я понял, что ошибался. Мне нужны были вы оба. Чонгук стоял, не в силах пошевелиться. Намджун подошёл к нему, положил руку на плечо. — Твой выбор, сын, — сказал он, и его голос был мягче, чем когда-либо. — Я не буду тебе мешать. Но помни: если ты решил идти до конца — иди. Без оглядки. Без сомнений. Потому что если ты начнёшь сомневаться, они это почувствуют. И ты их потеряешь. — Я не сомневаюсь, — сказал Чонгук. — Тогда иди, — Намджун убрал руку. — А с Каном я разберусь. Пока что я придержу его рапорт. Но если он найдёт доказательства... — Намджун замолчал, давая понять, что дальше будет не в его власти. — Он не найдёт, — Чонгук развернулся к двери. — Чонгук, — окликнул его Намджун. Чонгук обернулся. — Береги себя, — сказал отец. — И береги их. Чонгук кивнул и вышел.

***

Тэхен сидел в лазарете, когда дверь открылась и на пороге появился Чонгук. Один взгляд на него — и Тэхен понял: случилось что-то серьёзное. Чонгук был напряжён, как сжатая пружина, его глаза метали молнии, а челюсти были сжаты так, что на скулах заиграли желваки. — Нам нужно поговорить, — сказал Чонгук, и его голос был низким, с хрипотцой. Тэхен отложил ручку. Он хотел спросить, что случилось, но Чонгук уже закрыл дверь и шагнул к нему. — Кан написал рапорт на имя генерала, — выпалил Чонгук, не тратя времени на предисловия. — Обвиняет меня в неслужебных отношениях с тобой. Тэхен замер. Внутри всё оборвалось, ухнуло куда-то вниз, но он не позволил себе ни единого движения. Только сжал пальцы на коленях, чтобы не дрожать. — И что теперь? — спросил он, и голос его прозвучал ровно, будто речь шла о погоде или о плановом осмотре солдат. — Я был у отца, — Чонгук шагнул ближе, и теперь они разделяло всего полметра. — Он придержит рапорт. Но если Кан найдёт доказательства... — Какие доказательства? — Тэхен поднял голову, и в его глазах не было страха. Только холодный, спокойный расчёт. — Что мы с тобой разговариваем? Что ты принёс мне печенье? Что я спал в твоей комнате одну ночь? — Тэхен... — Ты командир отряда, Чонгук, — Тэхен встал, и теперь они стояли лицом к лицу. — У тебя карьера, звание, будущее. Твой отец — генерал. Если этот скандал раздуют, всё пойдёт прахом. Не только твоя карьера — его репутация тоже. Ты об этом подумал? — Мне плевать на репутацию, — Чонгук шагнул вперёд, и Тэхену пришлось отступить на шаг, чтобы не оказаться в его объятиях. — Мне плевать на звание, на карьеру, на всё. Я сказал отцу, что готов отказаться от всего ради вас. — А меня ты спросил? — голос Тэхена стал жёстче, острее, как лезвие. — Меня ты спросил, готова ли я к такому? Готов ли мой сын? — Ты предлагаешь мне отступить? — Чонгук сжал кулаки, и его голос стал низким, опасным. — Сделать вид, что ничего нет? Что мы чужие люди? — Я предлагаю подумать, — Тэхен выдержал его взгляд, хотя внутри всё дрожало. — У нас есть время. Мы можем быть осторожнее. Встречаться реже. Не давать Кану повода. — Встречаться реже? — Чонгук усмехнулся, но в усмешке не было веселья — только горечь. — Ты хочешь, чтобы я приходил к тебе по расписанию? Как на приём к врачу? «Здравствуйте, доктор Ким, у меня тут любовь, запишите меня на среду в восемнадцать ноль-ноль»? — Не говори глупостей, — Тэхен почувствовал, как кровь приливает к щекам. — Я не это имел в виду. — А что ты имел в виду? — Чонгук шагнул к нему, и теперь они стояли так близко, что Тэхен чувствовал жар его тела, слышал его дыхание. — Что мы будем делать вид, что не замечаем друг друга? Что я буду смотреть на тебя в столовой и отворачиваться, когда ты поднимешь взгляд? Что я перестану приходить к Кихёну, потому что это «подозрительно»? — Да, — вырвалось у Тэхена, и он сам не поверил своим словам. — Да, именно это. Чонгук замер. Он смотрел на Тэхена, и в его глазах боролись ярость и боль. Такая открытая, незащищённая боль, которую Тэхен видел в нём только раз — в ту ночь, когда Чонгук принёс ему печенье и сказал, что знает, что такое ждать. — Ты правда этого хочешь? — спросил Чонгук, и его голос сел, превратился в хрип. — Чтобы я исчез из вашей жизни? Чтобы Кихён перестал звать меня «хён»? Чтобы ты снова остался один? — Я не один, — Тэхен сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. — У меня есть папа, есть Кихён, есть работа. Я справлюсь. — Справишься? — Чонгук усмехнулся, и в его глазах зажглось что-то опасное, дикое. — Ты думаешь, я поверю в эту чушь? Ты, который просыпался по ночам и смотрел на телефон без сети? Ты, который считал дни до неизвестно когда? Ты, который впервые за месяц улыбнулся, когда я принёс тебе записку от папы? — Не смей, — голос Тэхена дрогнул, и он почувствовал, как стена, которую он так старательно возводил, начинает трещать. — Не смей? — Чонгук сделал ещё шаг, и Тэхен упёрся спиной в стол. — А я смею, Тэхен. Потому что я видел тебя настоящего. Не этого ледяного доктора, который всё контролирует. А того, кто плакал в лазарете, потому что соскучился по сыну. Того, кто улыбался, когда Кихён впервые назвал меня «хён». Того, кто... — он замолчал, переводя дыхание. — Хватит, — Тэхен поднял руку, останавливая его. Внутри всё кипело, сердце колотилось где-то в горле, и он чувствовал, как предательская дрожь поднимается от пальцев к плечам. — Хватит, Чонгук. — Не хватит, — Чонгук шагнул вперёд, и теперь их разделяли сантиметры. — Не хватит, Тэхен. Я не отступлю. Слышишь? Я не тот, кто бросает. Не тот, кто уходит, когда становится трудно. И если ты думаешь, что сможешь меня оттолкнуть, чтобы «спасти» мою карьеру — ты ошибаешься. Потому что без тебя мне эта карьера не нужна. — А если Кан добьётся своего? — Тэхен поднял на него глаза, и в них, наконец, проступило то, что он так старался скрыть. Страх. Настоящий, животный страх, который он носил в себе годами. — Если тебя отстранят? Если выгонят из армии? Что тогда? — Тогда я найду другую работу, — Чонгук ответил без колебаний. — А если не найдёшь? Если твоя карьера будет разрушена? Если твой отец отвернётся от тебя? Если... — Хватит! — Чонгук ударил ладонью по столу так, что бумаги разлетелись в стороны, а ручка покатилась на пол. — Хватит придумывать мне оправдания! Я сам решаю, что для меня важно, а что нет! — А я, по-твоему, не решаю? — Тэхен повысил голос, и впервые за весь разговор его спокойствие дало трещину. — Ты думаешь, мне легко? Думаешь, я не хочу просто... просто быть с тобой, не оглядываясь? Не прятаться? Не бояться, что кто-то увидит, кто-то донесёт, кто-то сделает больно Кихёну? — Тогда почему ты отталкиваешь меня? — Чонгук схватил его за плечи, встряхнул. — Почему? — Потому что я боюсь! — вырвалось у Тэхена. Он вырвался из рук Чонгука, отступил на шаг, тяжело дыша. — Потому что я уже терял. Потому что я знаю, как это больно — оставаться один, когда тот, кого ты любишь, просто встаёт и уходит. Потому что я не выдержу этого снова. Слышишь? Не выдержу. В кабинете стало тихо. Чонгук стоял, опустив руки, и смотрел на Тэхена. Тот стоял, прислонившись к стене, и его плечи дрожали, но он не плакал. Только сжимал кулаки и дышал глубоко, ровно, заставляя себя успокоиться. — Ты думаешь, я уйду? — спросил Чонгук, и его голос был тихим, хриплым. — Я не знаю, — Тэхен поднял голову. — Я ничего не знаю. — Тогда слушай, — Чонгук шагнул к нему, и Тэхен не отступил. — Я не тот, кто бросает. Я не тот, кто уходит. И если ты думаешь, что сможешь меня оттолкнуть, чтобы я не пострадал — ты ошибаешься. Потому что я уже пострадал. Я пострадал, когда ты вчера ушёл, не сказав ни слова. Я пострадал, когда ты сегодня смотрел на меня так, будто я чужой. Я пострадал, когда ты сказал, что мы должны встречаться реже. Так что не надо меня спасать. Понял? Не надо. — Чонгук... — Я сказал, — Чонгук подошёл вплотную, взял его за подбородок, заставляя смотреть в глаза. — Не неси херню, Тэхен. Мы двое взрослых людей, которые сами вправе выбирать, как строить нашу будущую жизнь. И никакое звание мне не помешает это делать. Никакой Кан. Никакой рапорт. Никто. Тэхен смотрел на него, и в его глазах боролись надежда и страх. Он хотел поверить. Он так хотел поверить. — А если не получится? — спросил он, и его голос сорвался на шёпот. — Получится, — Чонгук провёл большим пальцем по его скуле. — Потому что я не отступлю. Потому что я люблю тебя. Тэхен замер. Эти слова — простые, короткие, три слова — ударили сильнее, чем любой поцелуй. Он смотрел в глаза Чонгука и видел там правду. Не обещание, не надежду — правду. — Я... — начал он, но Чонгук перебил. — Не надо сейчас, — он убрал руку, отступил на шаг. — Я не жду ответа. Я просто хочу, чтобы ты знал. Тэхен стоял, чувствуя, как внутри всё рушится и строится заново. Он хотел сказать что-то, ответить, но в голове было пусто, а сердце колотилось где-то в горле. — Хватит, Чонгук, — сказал он наконец. — Поговорим позже. Он развернулся и вышел из кабинета, не оглядываясь. Чонгук остался один. Он смотрел на закрытую дверь, и в груди всё кипело. Ярость, отчаяние, страх, любовь — всё смешалось в один горячий, невыносимый ком. Он размахнулся и ударил кулаком по столу так, что задребезжали стёкла в шкафу. — Блядство! — вырвалось из него хриплым, сорванным рыком. Он стоял, опираясь на стол, и тяжело дышал, чувствуя, как бешено колотится сердце. В голове билась одна мысль: «Он боится. Не Кана. Не рапорта. А того, что я уйду. Так же, как тот, первый». Чонгук закрыл глаза и выдохнул. Нет. Этого не будет. Он докажет. Сколько бы времени ни понадобилось.

***

Кихён не понимал, что происходит, но чувствовал — что-то не так. Они с дедушкой вернулись в комнату после обеда, и дедушка ушёл в столовую пить чай, сказав, что вернётся через час. Кихён остался один. Он сидел на кровати, вертел в руках игрушечную машинку, которую ему подарил Чонгук-хён, и ждал папу. Когда дверь открылась, Кихён обрадовался, но радость быстро сменилась тревогой. Тэхен вошёл, и его лицо было спокойным — слишком спокойным. Он улыбнулся сыну, но Кихён уже научился различать эти улыбки. Эта была не настоящей. Она не доходила до глаз. Она была как маска — красивая, ровная, но пустая. — Папа! — Кихён сполз с кровати и подбежал к нему, обхватив за ноги. — Ты где был? Я тебя ждал. Дедушка сказал, что ты работаешь, но я всё равно ждал. — Работал, малыш, — Тэхен опустился на корточки, поправил воротник его рубашки, убрал чёлку с глаз. — Ты обедал? — Ага. С дедушкой. Мы ели суп и котлету. Дедушка сказал, что я должен есть хорошо, чтобы вырасти большим и сильным альфой. — Дедушка прав, — Тэхен улыбнулся, и Кихён увидел, как улыбка снова не дошла до глаз. Он нахмурился. Что-то было не так. Что-то случилось, пока он обедал с дедушкой. Что-то, о чём папа не говорит. — Пап, — Кихён подошёл ближе, заглядывая отцу в лицо. — А почему ты сегодня не смотрел на хёна? Тэхен замер. Его рука, которая гладила Кихёна по голове, остановилась на полпути. — Какого хёна? — спросил он, но Кихён уже знал этот голос. Это был голос, которым папа говорил, когда не хотел отвечать. — Чонгук-хёна, — Кихён вздохнул с таким видом, будто объяснял очевидные вещи. — Ты всегда на него смотришь. В столовой, на плацу, когда он идёт мимо. Ты смотришь на него, как... — он задумался, подбирая слово, — как я на мороженое. А сегодня ни разу не посмотрел. Я видел. — Ты наблюдательный, — Тэхен улыбнулся, но улыбка вышла кривой, и Кихён увидел, как в уголках глаз отца что-то блеснуло. — Я же альфа, — гордо сказал Кихён, но гордость быстро сменилась тревогой. Он подошёл ближе, обнял отца за шею, прижался щекой к его щеке. — Пап, он тебя обидел? — Нет, — Тэхен обнял его в ответ, прижал к себе. — Что ты, малыш. Он не обижал меня. — А почему вы не смотрели друг на друга? — Кихён не отступал. — Вы поссорились? — Просто... — Тэхен замолчал. Кихён чувствовал, как его плечи дрожат, как он дышит глубоко, ровно, чтобы успокоиться. — Просто мы оба были заняты. У хёна много работы. Он командир, ему нужно многое делать. — А ты не злишься на него? — Кихён отстранился, заглядывая отцу в лицо. — Честно-честно? — Нет, — Тэхен покачал головой. — Я не злюсь на него. — А он на тебя? — Тоже нет. — Тогда почему ты такой грустный? — Кихён провёл маленькой ладошкой по щеке отца, как делал всегда, когда видел, что папе плохо. — Пап, ты плакал? — Нет, — Тэхен перехватил его руку, поцеловал в ладошку. — Я не плакал. Просто устал немного. Всё хорошо. Но Кихён не верил. Он чувствовал — что-то не так. Что-то случилось. Что-то, о чём папа не говорит, потому что не хочет его расстраивать. Но Кихён уже большой. Он альфа. Он должен знать, если его папе плохо. — Пап, — Кихён обнял его снова, прижался всем телом, как делал, когда был совсем маленьким и боялся грозы. — Если честно, мне очень нравится Чонгук-хён. Он классный. — Правда? — Тэхен погладил его по спине, и Кихён почувствовал, как его дыхание стало глубже, спокойнее. — Ага, — Кихён кивнул, не отрываясь. — Он сильный. И добрый. И смешной. Он знает всё про машины и про солдат. И он меня на плечах носил. И автомат показывал. И сказал, что я настоящий командир. — Кихён поднял голову и посмотрел отцу в глаза. — И знаешь что? — Что? — Я бы хотел, чтобы он любил меня. И тебя. И дедушку. У Тэхена перехватило дыхание. Он смотрел на сына, на его серьёзное, сосредоточенное лицо, на глаза, в которых не было ни капли сомнения, и чувствовал, как к горлу подступает ком. Слёзы жгли глаза, но он сдержался — только прижал Кихёна крепче, так крепко, как только мог. — Он... — голос Тэхена дрогнул, и он замолчал, делая глоток воздуха. — Он очень хороший, малыш. Очень. — А он будет с нами? — спросил Кихён, и в его голосе была такая надежда, что Тэхену захотелось закричать. — Я не знаю, — честно ответил Тэхен, и эти слова дались ему тяжелее, чем любой разговор с Каном. — Но я надеюсь. Кихён кивнул, как будто этого было достаточно. Он снова прижался к отцу, уткнулся носом ему в плечо. — А я буду ждать, — сказал он, и его голос был твёрдым, как у настоящего командира. — Альфы умеют ждать. Ты же меня научил. Тэхен закрыл глаза, чувствуя, как сердце разрывается на части. — Научил, — прошептал он. — Научил. За дверью Чонгук стоял, не в силах пошевелиться. Он пришёл, чтобы поговорить с Тэхеном. Снова. Объяснить. Доказать. Но, услышав голос Кихёна, остановился. А теперь стоял, прислонившись к стене, и слушал. «Я бы хотел, чтобы он любил меня. И тебя. И дедушку». Сердце пропустило удар, потом ещё один. Чонгук прижал руку к груди, чувствуя, как оно колотится где-то в горле. Четырёхлетний мальчик, которого он знал всего несколько дней, сказал то, чего Чонгук не слышал от родного отца годами. Он закрыл глаза. В ушах всё ещё звучал детский голос: «Я бы хотел, чтобы он любил меня». «А я буду ждать. Альфы умеют ждать». Чонгук сделал шаг назад, потом ещё один. Он не вошёл. Не мог. Не сейчас. Если он войдёт сейчас, он не сможет уйти. Он упадёт на колени перед этим маленьким мальчиком и скажет: «Я уже люблю тебя. Я уже люблю вас обоих. Я люблю вас так, что сердце разрывается». Он развернулся и пошёл по коридору, стараясь ступать бесшумно. Всю ночь он не сомкнул глаз. Лежал на кровати, смотрел в потолок и прокручивал в голове слова Кихёна. Они заполонили не только мозг — они пробирались в самое сердце, пуская там корни. Чонгук перевернулся на бок, потом на спину. Встал, прошёлся по комнате. Сел на край кровати. — Любил, — прошептал он в темноту, пробуя слово на вкус. Оно было непривычным. Но не пугающим. Наоборот — оно грело изнутри, давало силы, которых, казалось, уже не осталось. Он лёг и закрыл глаза. Сон не шёл, но он и не пытался заснуть. Думал о маленьком мальчике в синей куртке, который смотрел на мир с таким доверием, что становилось страшно. Который сказал «я бы хотел» так просто, как будто это было самое обычное желание в мире. — Я сделаю, — сказал Чонгук в пустоту. — Я сделаю всё, чтобы ты не пожалел. Он уснул только под утро, и ему снился Кихён. Маленький, серьёзный, он сидел на плечах у Чонгука и командовал: «Поехали, хён! На Южный полюс! Спасать пингвинов!» Чонгук улыбался во сне. Впервые за много дней.

***

В тот же вечер, когда Кихён уснул, Сокджин позвал Тэхена в столовую. В части было тихо — солдаты разошлись по казармам, дежурные заняли свои посты. Только в дальнем углу сидели два офицера и тихо о чём-то говорили, но их голоса не мешали. Сокджин выбрал столик у окна, подальше от всех. Он поставил перед собой чашку с чаем, перед Тэхеном — вторую. Сам сел напротив, сложил руки на столе. — Ты сегодня сам не свой, — сказал он, и его голос был спокойным, но в нём чувствовалась та самая отцовская твёрдость, которую Тэхен знал с детства. — Что случилось? — Всё нормально, пап, — Тэхен отвёл взгляд, взял чашку, чтобы занять руки. — Тэхен, — Сокджин накрыл его руку своей, заставляя опустить чашку. — Я растил тебя одного. Я научился понимать тебя без слов. Твоя левая бровь дёргается, когда ты врёшь. Ты крутишь чашку, когда нервничаешь. Ты не смотришь в глаза, когда боишься. Я всё это знаю. Не пытайся меня обмануть. Тэхен поднял голову. В глазах папы не было осуждения — только спокойная, твёрдая серьёзность. И любовь. Та самая любовь, которая вела его всю жизнь, которая помогла ему вырастить сына одного, когда весь мир был против. — Это из-за него, да? — спросил Сокджин. — Из-за капитана Чона. — Да, — Тэхен выдохнул, чувствуя, как напряжение, которое держало его весь день, начинает спадать. — Кто-то написал на него рапорт. Обвиняет в неслужебных отношениях со мной. Сокджин нахмурился, но не удивился. Похоже, он ожидал чего-то подобного. — Кан? — спросил он. — Откуда ты знаешь? — Тэхен уставился на отца. — Хосок мне рассказывал, — Сокджин отпил чай, поставил чашку. — Он сказал, что этот майор опасен. Что он не успокоится, пока не добьётся своего. Что он уже пытался подойти к Кихёну, показывал ему оружие. — Ты знаешь? — Тэхен побледнел. — Хосок сказал, — Сокджин кивнул. — Он предупредил меня, чтобы я следил за Кихёном. Сказал, что Кан будет использовать всё, что сможет, чтобы навредить Чонгуку. А через него — вам. Тэхен сжал кулаки. В груди поднималась ярость — та самая, которую он чувствовал, когда увидел Кана с пистолетом в руках, направленным на Кихёна. — Я убью его, если он тронет Кихёна, — сказал он, и голос его был тихим, ледяным. — Не надо, — Сокджин покачал головой. — Ты не убийца. И не становись им. Даже ради Кихёна. Тэхен замолчал. Он знал, что папа прав. Но внутри всё кипело. — Ты боишься за Чонгука, — сказал Сокджин, и это был не вопрос. Тэхен опустил голову. — Он готов пожертвовать карьерой, — сказал он тихо. — Ради нас. Он сказал отцу, что откажется от звания, от всего, если понадобится. А я не могу этого допустить. У него всё впереди. Звание, будущее, карьера. А у меня... у меня за спиной уже есть Кихён. Я не хочу быть для него обузой. — Ты считаешь себя обузой? — Сокджин перебил его, и голос его стал жёстче. — Для человека, который сам выбрал быть с тобой? Тэхен молчал. — Я видел, как он смотрит на тебя, — продолжал Сокджин. — Я видел, как он смотрит на Кихёна. Этот альфа... он не из тех, кто бросает слова на ветер. Он сказал мне, что готов ждать. Готов доказывать. Готов быть рядом, сколько понадобится. Он сказал, что Кихён — это его сын, если ты позволишь. — Он сказал тебе? — Тэхен поднял голову. — Мы разговаривали, — Сокджин кивнул. — Я хотел убедиться, что он понимает, на что идёт. Я сказал ему, что ты не сможешь иметь больше детей. Что Кихён — это его сын, если он решит быть с тобой. Что ты привык всё тащить на себе и не просишь помощи. — Сокджин помолчал, собираясь с мыслями. — И знаешь, что он ответил? — Что? — голос Тэхена дрогнул. — Он сказал: «Я не ищу лёгких путей. Я ищу его. Только его. И Кихёна. Если они станут моей семьёй — я буду самым счастливым альфой на свете». Тэхен слушал, и в груди разливалось тепло. Такое тёплое, такое огромное, что ему казалось, он сейчас задохнётся. — Он сказал, что любит меня, — вырвалось у Тэхена прежде, чем он успел подумать. Сокджин замер. Потом медленно поставил чашку на стол. — И что ты ответила? — спросил он. — Ничего, — Тэхен опустил голову. — Я сказала, что мы поговорим позже. И ушел. — Почему? — Потому что я испугался, — Тэхен поднял глаза, и в них стояли слёзы. — Потому что если я скажу это вслух — это станет реальным. А если он уйдёт? Если Кан добьётся своего? Если он передумает? Я не выдержу этого снова, пап. Я не выдержу. Сокджин смотрел на сына, и в его глазах была боль. Та самая боль, которую он носил в себе годами, когда растил Тэхена одного, когда смотрел, как сын плачет по ночам, когда тот впервые взял Кихёна на руки и сказал: «Я справлюсь». — Ты думаешь, он уйдёт? — спросил Сокджин. — Я не знаю, — Тэхен вытер глаза тыльной стороной ладони. — Я боюсь. — Ты всегда боишься, — Сокджин накрыл его руку своей. — Ты боялся, когда узнал, что беременен. Ты боялся, когда родился Кихён. Ты боялся, когда его первый раз забрали в больницу. Ты боялся, когда нас разлучили. Но ты справился. Со всем. Потому что ты сильный, Тэхен. Сильнее, чем думаешь. — Я устал бояться, — прошептал Тэхен. — Тогда перестань, — Сокджин сжал его пальцы. — Перестань бояться того, что может случиться. Начни жить тем, что есть сейчас. Сейчас у тебя есть мужчина, который любит тебя. Который любит твоего сына. Который готов бороться за вас. Не отталкивай его. Потому что таких, как он, мало. Очень мало. Тэхен смотрел на папу, и в его глазах стояли слёзы. Но это были не слёзы страха. Это были слёзы облегчения. — А если не получится? — спросил он, и его голос дрожал. — Получится, — Сокджин улыбнулся — впервые за весь разговор. — Потому что ты его любишь. Я вижу. И он это знает. Даже если ты не сказал. Тэхен опустил голову, чувствуя, как слёзы текут по щекам. — Я люблю его, — сказал он, и эти слова, произнесённые вслух, показались ему самыми правильными в жизни. — Я люблю его, пап. — Знаю, — Сокджин погладил его по руке. — Знаю, сынок.

***

В три часа ночи тишину части разорвал вой сирены. Тэхен подскочил на кровати, не понимая, где он, что происходит. Сердце колотилось где-то в горле. Рядом заворочался Кихён, зажмурился от резкого звука, но не проснулся — только натянул одеяло на голову. — Тэхен! — голос Сокджина раздался из соседней комнаты. — Что это? — Не знаю, — Тэхен уже натягивал штаны, накидывал куртку. — Сиди здесь, не выходи. Я узнаю. Он выбежал в коридор. Люди уже спешили к выходу — солдаты, офицеры, медперсонал. Лица были напряжёнными, встревоженными. Кто-то бежал в оружейку, кто-то — к плацу. Тэхен рванул к штабу, где уже собирались командиры. Сирена смолкла, но в ушах всё ещё гудело. На плацу горели прожекторы, освещая пространство белым, режущим светом. Солдаты выстраивались в шеренги, кто-то уже надевал бронежилеты, проверял оружие. Тэхен влетел в штаб, где уже собрались все, кто был в части. В центре стоял Намджун — прямой, собранный, с лицом, на котором не было ни тени сомнения. Рядом с ним — Чонгук. Их взгляды встретились на секунду, и Тэхен увидел в глазах альфы то, чего не видел раньше: ледяную, абсолютную серьёзность. Ничего личного. Только долг. — Внимание, — голос Намджуна прозвучал в наступившей тишине. — Только что пришёл приказ из командования. На границе прорыв. Ситуация критическая. Нужно срочно усилить группировку. Он замолчал, давая словам осесть. В зале было тихо — так тихо, что слышно было, как скрипит под ногами плитка, как кто-то тяжело дышит. — Отправляются два отряда, — продолжил Намджун. — Первый отряд «Когти» под командованием капитана Чона. Второй — отряд «Беркут» под командованием майора Кана. Тэхен почувствовал, как земля уходит из-под ног. Чонгук уходит. На границу. Туда, где стреляют. Туда, откуда не все возвращаются. Он посмотрел на Кана. Тот стоял с невозмутимым лицом, и только лёгкая усмешка в уголках губ выдавала его. Кан перевёл взгляд на Тэхена, и в его глазах мелькнуло что-то — предвкушение? Злорадство? Тэхен не успел разобрать. — На сборы у вас час, — Намджун обвёл взглядом офицеров. — Вопросы? Вопросов не было. Все понимали: когда говорят о границе, вопросов не задают. Выполняют. — Вольно. К выполнению. Зал ожил. Офицеры разошлись, отдавая приказы. Чонгук повернулся, чтобы уйти, и Тэхен, не думая, шагнул к нему. — Чон... Командир Чон, — окликнул он. Чонгук обернулся. В его глазах всё ещё была та ледяная серьёзность, но когда он увидел Тэхена, что-то дрогнуло. На секунду — всего на секунду — перед Тэхеном снова оказался тот самый Чонгук, который смотрел на него с нежностью, который держал за руку, который говорил, что не отступит. — Мне нужно идти, — сказал Чонгук, и голос его был ровным. — Я знаю, — Тэхен сжал кулаки, чтобы не броситься к нему. —Возвращайся, пожалуйста. Чонгук посмотрел на него долгим взглядом. В его глазах была сталь, но под сталью — что-то тёплое, что-то, что принадлежало только им двоим. — Вернусь, — сказал он, и в этих двух слогах было больше обещания, чем в любых клятвах. Он развернулся и вышел. Тэхен остался стоять посреди штаба, чувствуя, как внутри всё сжимается. Сирена больше не выла. Но в голове Тэхена звучала другая тревога — та, которая не смолкнет, пока он не увидит Чонгука снова.