Любовь между выстрелами

Сеул встретил их серым небом и дождём. Не ливнем, не той стеной воды, которая смывает всё на своём пути, а мелкой, назойливой моросью, которая пробирается под воротник, стекает за шиворот и напоминает о себе всю дорогу от вокзала до дома. Тэхен смотрел в окно машины и думал, что такой погоде положено быть в ноябре, но сейчас стоял август, и дождь казался неправильным, неуместным — как всё в этой жизни после. Кихён уснул у него на руках ещё на полпути. Он сидел, прижимая сына к груди, и чувствовал, как маленькое тельце поднимается и опускается в такт дыханию. Тёплое. Живое. Единственное, что держало его на плаву в последние дни. Сокджин сидел спереди, рядом с водителем, и молчал. Он всегда молчал, когда было трудно. Это было их семейное — умение молчать вместе, не заполняя пустоту ненужными словами. Тэхен унаследовал это от него, и сейчас, когда они ехали по мокрым улицам Сеула, между ними не было нужды говорить. Всё, что нужно было сказать, они сказали в ту ночь перед отъездом, когда сидели на чемоданах и смотрели на закрытые ворота части. Машина остановилась у знакомого подъезда. Панельная пятиэтажка, двор с качелями, которые скрипели так же громко, как двадцать лет назад, клумба, где соседка снизу каждое лето высаживала бархатцы, и скамейка, на которой Сокджин любил сидеть по вечерам с газетой. Всё было на своих местах. Ничего не изменилось. — Мы приехали, — сказал Сокджин, открывая дверь. Тэхен кивнул. Осторожно переложил Кихёна на плечо, вышел из машины. Дождь тут же принялся колотить по его спине, по голове Кихёна, по старому чемодану, который Сокджин вытаскивал из багажника. Тэхен накрыл сына курткой, прижал крепче и пошёл к подъезду, чувствуя, как вода затекает в кроссовки, как холод пробирается под одежду, как дрожит Кихён во сне. Квартира пахла старым деревом и лавандой — тем самым саше, которое Сокджин вешал в шкафу годами. Тэхен вошёл и остановился в прихожей, чувствуя, как запах дома обволакивает его, тёплый, знакомый, почти живой. Раньше он всегда улыбался, переступая этот порог. Сейчас улыбнуться не получалось. — Проходи, — Сокджин включил свет в коридоре, снял с вешалки большое махровое полотенце. — Кихёна в мою комнату положи. Я пока чай поставлю. — Пап, мы не можем... — Можете, — Сокджин перебил его, и в его голосе послышалась та самая отцовская твёрдость, которая не оставляла пространства для возражений. — Ты с Кихёном будешь спать в моей комнате, я в зале. Тэхен хотел возразить, сказать, что они не будут занимать его комнату, что он может спать на диване, что они и так уже слишком много на него повесили. Но Сокджин взял у него Кихёна, прижал внука к себе, и Тэхен увидел, как устало опустились его плечи, как он, неся мальчика в комнату, на секунду остановился, чтобы перевести дыхание. — Пап, — сказал Тэхен, когда Сокджин вышел из спальни. — Ты чего? — Ничего, — Сокджин отмахнулся. — Просто старею. — Ты не стареешь. — Все стареют, Тэ. — Он прошёл на кухню, открыл чайник. — Даже те, кто не должен. Тэхен стоял в коридоре, смотрел, как папа насыпает заварку в заварник, как ставит чайник на плиту, как достаёт из шкафа чашки — синенькую с трещиной на ручке, которую Сокджин выбрасывать жалел, и белую с золотым ободком, которую Тэхен разбил в детстве и склеил, и папа, смеясь, сказал: «Оставлю на память, чтобы знал, сколько денег на новую потратил». — Иди переодевайся, — сказал Сокджин, не оборачиваясь. — Чай к этому времени заварится. Тэхен хотел сказать, что не хочет чай, что не хочет переодеваться, что не хочет ничего, кроме как лечь на пол и смотреть в потолок, пока всё внутри не перестанет болеть. Но он кивнул и пошёл в ванную. Вещи лежали на стиральной машине. Сокджин разложил их аккуратно, как всегда: свитера в одну стопку, джинсы в другую, нижнее бельё — на отдельную полку. Поверх всего — его старая домашняя футболка, которую Тэхен носил, когда приезжал на выходные. Мягкая, хлопковая, пахнущая тем самым порошком, которым Сокджин стирал годами. Тэхен снял мокрую одежду, натянул футболку, посмотрел на себя в зеркало. Под глазами — тени, в уголках губ — складки, которых раньше не было. Он выглядел старше. Чувствовал себя старше. Намного старше, чем позволял его возраст. На кухне свистел чайник. Он вышел из ванной, прошёл в комнату Кихёна — туда, где раньше была комната Сокджина. Кихён лежал на боку, обнимая старого плюшевого мишку, которого Сокджин хранил на антресолях всё это время. Тэхен поправил одеяло, убрал чёлку с его лба. Кихён что-то пробормотал во сне, прижал мишку крепче и улыбнулся. — Спи, — прошептал Тэхен. — Всё будет хорошо. Он вышел, прикрывая дверь, и прошёл на кухню. Сокджин сидел за столом, и перед ним стояли две чашки — белая и синяя. Чайник остывал на плите, пар уже не шёл. Тэхен сел напротив, взял синюю чашку — ту, с трещиной, — сжал её в ладонях, чувствуя, как тепло просачивается сквозь фарфор. — Спасибо, что окончательно ее склеил, — сказал он, кивнув на белую чашку. — Она мне дорога, — ответил Сокджин. — Несмотря на трещины. Они пили чай в тишине. Не той давящей, от которой хочется кричать, а той правильной, которая бывает только между людьми, которые знают друг друга слишком хорошо, чтобы тратить слова на пустое. За окном шумел город, в комнате посапывал Кихён, а они сидели на старой кухне, пили чай из склеенной чашки и учились жить заново.

***

Прошло две недели. Или три. Тэхен перестал считать дни. В этом не было смысла — каждый новый день был точной копией предыдущего, как листы в блокноте, которые отрываешь, не глядя. Он вставал, когда за окном ещё было темно. Сокджин уже гремел на кухне — варил кашу для Кихёна, заваривал кофе для Тэхена, хотя сам пил только чай. Потом они будили Кихёна, который изо всех сил пытался казаться бодрым, но каждое утро просил «ещё пять минут». Потом Тэхен вёл его в сад — тот самый, в который он ходил до того, как всё случилось. Там висели те же рисунки на стенах, пахло той же кашей. Потом Тэхен ехал на работу. В больнице его встретили тишиной. Никто не спрашивал, где он был. Никто не говорил о том, что случилось. Только старшая медсестра, тётя Сук, положила руку ему на плечо и сказала: «Мы рады, что ты вернулся». И это было всё. Этого было достаточно. Чимин работал этажом выше. Они виделись на перерывах, иногда обедали вместе, но говорили мало. Говорить было не о чем. Всё, что можно было сказать, они сказали в ту ночь перед отъездом, когда сидели на чемоданах и смотрели на закрытые ворота части. Иногда Чимин приходил к ним вечером. Сокджин наливал ему чай, Кихён показывал новые постройки из Лего, а они сидели на кухне и молчали. Молчание не было тяжёлым. Оно было правильным — тем единственным, что оставалось между ними, когда слова заканчиваются. В тот вечер Кихён уснул рано. Устал в саду — бегал весь день, строил крепость из стульев и одеял, играл в солдатиков с мальчиком из старшей группы. Тэхен сидел на кухне, смотрел в окно и слушал, как дождь барабанит по карнизу. Спать не хотелось. Как, впрочем, и всегда. Он пил чай из синей чашки, смотрел, как капли стекают по стеклу, искажая очертания ночного города, и чувствовал, как тишина заполняет пространство — не давящая, не враждебная, а та, что позволяет дышать. Та, что не требует ответов. Сокджин вошёл тихо, по-кошачьи, хотя в молодости у него никогда не получалось ходить бесшумно. Тэхен услышал, как скрипнула половица, и повернул голову. Папа стоял в дверях, в старой махровой кофте, с которой не расставался лет десять, и смотрел на него долгим, изучающим взглядом. — Не спится? — спросил он, и это был не вопрос. — Не спится, — ответил Тэхен. Сокджин прошёл к столу, сел напротив. Поставил перед собой чашку — белую, с золотым ободком, — налил чай из заварника, который остыл ещё час назад. Не попробовав, отставил в сторону. Сцепил пальцы замком, положил на стол. Они сидели так несколько минут. Или часов. Тэхен перестал чувствовать время. Дождь за окном то усиливался, то затихал, будто кто-то на небесах никак не мог решиться — лить до утра или дать передышку. В комнате тикали часы — те самые, с кукушкой, которую Сокджин чинил дважды и оба раза клялся, что больше не будет. На плите стоял остывший чайник. На подоконнике — горшок с геранью, которую Сокджин вырастил из семечка и теперь разговаривал с ней каждое утро. — Что происходило между тобой и генералом в части? — спросил Тэхен, и голос его прозвучал легко, почти небрежно, будто он спросил, не пора ли полить цветы. Сокджин поднял голову. В свете тусклой кухонной лампы его лицо выглядело усталым — морщины стали глубже, чем Тэхен помнил, под глазами залегли тени, — но спокойным. Он не удивился вопросу. Может быть, ждал его. Может быть, сам хотел спросить о чём-то подобном, но не решался. — Ничего такого, что могло бы тебя тревожить, Тэ, — ответил он, и его голос был ровным, спокойным. — Просто иногда переговаривались. — Пап, — Тэхен усмехнулся, и в этой усмешке не было насмешки, только мягкая, тёплая усталость, — я же не маленький. Видел, что там было что-то большее. Сокджин помолчал. Взял чашку, поднёс к губам, не отпил. Поставил обратно. Провёл пальцем по трещине на белой чашке — той самой, которую Тэхен разбил в детстве и склеил, и которая теперь стояла перед ним, как напоминание о том, что даже разбитое можно собрать. — Может быть, сын, — сказал он, и в его голосе появилось что-то, чего Тэхен не слышал давно. Не грусть. Что-то другое. Что-то похожее на сожаление, но без горечи. — Но я уже достаточно взрослый, чтобы какие-то взгляды наделять надеждой. Тэхен промолчал. Отвёл взгляд к окну, где по стеклу стекали капли, искажая очертания ночного города. Внутри что-то шевельнулось — не боль, нет, что-то другое. Понимание. Тихое, спокойное понимание того, что папа, который вырастил его одного, который работал на двух работах, который отказывал себе во всём, чтобы у Тэхена было, что ему нужно — этот папа тоже имеет право на что-то своё. На что-то, о чём не говорят вслух. — Ему нравился Кихён, — сказал Сокджин, и голос его стал тише, будто он рассказывал секрет, который хранил в себе дольше, чем следовало. Тэхен повернул голову. — Как-то раз, когда мы с Кихёном гуляли по части, он заметил нас и подошёл. — Сокджин говорил медленно, и Тэхен видел, как его глаза уходят куда-то внутрь, в то место, где хранятся воспоминания. — Кихён тогда отбежал в сторону, крутился вокруг какой-то техники. А Намджун стоял рядом со мной, смотрел на него и улыбался. Ты знаешь, как он умеет улыбаться? Не той официальной улыбкой, которой он улыбается подчинённым. А той, которая появляется, когда он думает, что никто не видит. Тэхен молчал. Он вдруг понял, что никогда не видел, как улыбается Намджун. Только суровое лицо, только приказы, только спокойная, непроницаемая маска генерала. Но сейчас, слушая папу, он вдруг отчётливо представил, как тот стоит на плацу, смотрит на Кихёна и улыбается. — Спрашивал про какие-то обыденные вещи, — продолжал Сокджин. — Всё ли хорошо, ничего ли нам не надо, не холодно ли Кихёну. Я отвечал. Он кивал. И мы стояли так, смотрели на Кихёна, который бегал вокруг машин, и молчали. Это было... правильно. Неловкости не было. Только правильная тишина. Тэхен сжал чашку сильнее. — А потом Кихён подбежал к нам, поднял голову на Намджуна и серьезно спросил: «А вы правда отец Чонгук-хёна?» — Сокджин улыбнулся, и в этой улыбке вдруг проступило что-то молодое, живое, то, что Тэхен не видел в нём годами. — Я застыл. Не знал, что сказать. А Намджун наклонился к нему, посмотрел серьёзно, очень серьёзно, и ответил: «Правда». Тэхен представил эту картину. Огромный генерал, который привык, что перед ним вытягиваются в струнку, опускается на корточки, чтобы оказаться на одном уровне с четырёхлетним мальчиком. Смотрит ему в глаза. Говорит с ним так, будто он — взрослый, который имеет право знать правду. — И что Кихён? — спросил он, хотя уже знал ответ. — А что Кихён? — Сокджин покачал головой, и в его глазах заплясали искорки, которых Тэхен не видел с тех пор, как они вернулись. — Он подошёл, обнял Намджуна за шею и сказал: «Тогда вы тоже очень хороший». И убежал дальше играть. Тэхен рассмеялся. Негромко, недолго, но это был смех. Настоящий, живой смех, который вырвался из груди сам собой, не спрашивая разрешения. Сокджин смотрел на него и улыбался, и в этой улыбке было всё: и облегчение, и надежда, и тихая, спокойная радость от того, что сын, наконец, улыбнулся. — Намджун тогда выпрямился, — сказал Сокджин, и голос его стал мягче, теплее, — и улыбнулся. Вечно серьёзный, суровый генерал улыбался, как ребёнок, которому подарили то, о чём он даже не просил. Сказал, что Кихён ему безумно нравится. И что он очень похож на тебя. — Правда так сказал? — переспросил Тэхен. — Ага, — Сокджин посмотрел на него, и в его глазах была гордость. — Тот же взгляд, та же прямота. Та же способность смотреть на человека и видеть не форму, не звание, а то, кто он есть на самом деле. Намджун сказал, что таких людей мало. И что он благодарен, что встретил хотя бы двоих. Тэхен молчал. В груди что-то зашевелилось — не боль, нет, что-то другое. Тёплое, живое, то, что он думал, умерло там, на плацу, когда колонна вернулась без Чонгука. — Он спросил про тебя, — сказал Сокджин, и его голос стал серьёзнее. — Спросил, как ты, как справляешься. Я сказал, что ты сильный. Он ответил: «Знаю. Такие, как он, не ломаются. Они гнутся, но не ломаются». — Ты поэтому решил, что между вами что-то было? — спросил Тэхен. — Потому что он так открыто с тобой говорил обо мне и Кихёне. Сокджин взял чашку, поднёс к губам, отпил. Чай давно остыл, но он не поморщился. — Я ничего не решал, Тэ. Я просто... заметил. И позволил себе заметить. — Он поставил чашку, посмотрел на сына долгим, спокойным взглядом. — Но это ничего не меняет. Я не в том возрасте, чтобы строить планы. И он не в том положении. — А если бы был? — Тэхен не знал, зачем спрашивает. Может быть, потому что сейчас, в этой тишине, можно было говорить о чём угодно, кроме того, о чём они молчали каждый день. — Если бы был, — Сокджин усмехнулся, и в этой усмешке не было горечи, только мягкая, усталая мудрость, — то это был бы мой разговор. Не твой. Они замолчали. Дождь за окном стих, и в наступившей тишине было слышно, как тикают часы с кукушкой, как где-то далеко лает собака, как Кихён ворочается во сне. Тэхен сидел, сжимая в руках синюю чашку, и смотрел на отца, который выглядел таким же уставшим, как он сам, но держался прямо, не позволяя себе сломаться. — Он бы тебе понравился, — сказал Тэхен. — Если бы у вас было больше времени. — Ты думаешь? — Знаю. Вы похожи. — И чем же? — Тем, что оба скрываете, что у вас есть сердце. И тем, что оно у вас огромное. Сокджин фыркнул, но в этом звуке не было недовольства. Было что-то другое — то, что Тэхен называл «папиным согласием», когда папа не хотел признавать правоту сына, но и спорить не мог. — Давай спать, — сказал Сокджин, вставая. — Завтра рано вставать. — Иди, — Тэхен кивнул. — Я ещё посижу. Сокджин остановился в дверях, обернулся. Посмотрел на сына долгим взглядом, в котором было всё: и любовь, и понимание, и тихая, спокойная вера в то, что всё будет хорошо. — Тэ, — сказал он. — М? — Он вернётся. Тэхен поднял голову. В глазах Сокджина не было жалости. Была уверенность. Та самая, которая вела его всю жизнь, которая помогла ему вырастить сына одного, когда весь мир был против. — Потому что он обещал Кихёну. А такие, как он, не бросают слов на ветер. Сокджин вышел. Тэхен остался на кухне, сжимая в руках синюю чашку, и смотрел в окно, за которым дождь наконец начал стихать. Где-то в комнате заворочался Кихён, пробормотал что-то во сне, и Тэхен вдруг подумал, что, может быть, папа прав. Может быть, такие, как Чонгук, действительно возвращаются. Не потому, что обещают. А потому, что не могут не вернуться.

***

Утро в части началось как обычно: гул моторов на плацу, перекличка, запах кофе из столовой. Кан приехал за полчаса до построения, как делал всегда, переоделся, прошёл в кабинет. Разобрал вчерашние сводки, подписал пару документов, выпил остывший кофе, который принесла дежурная. Ничего особенного. Обычный день. Таких дней после возвращения было много — десятки, сотни, он перестал считать. — Майор Кан, — раздался голос из динамика селектора. — Генерал вызывает. Кан оторвался от бумаг. Посмотрел на селектор, потом на часы. Слишком рано для вызова. Слишком внезапно. После того, что случилось на границе, они почти не пересекались — Намджун не вызывал его, Кан не искал встреч. Между ними образовалась пустота, которую никто не пытался заполнить. — Слушаюсь, — ответил он, встал, поправил воротник. Кабинет Намджуна находился на втором этаже. Кан поднялся по лестнице, миновал пост дежурного, который козырнул ему, не поднимая головы. Остановился перед дверью, перевёл дыхание, постучал. — Войдите. Намджун сидел за столом. Перед ним — раскрытая папка, в руках — ручка, которой он что-то подчёркивал. Когда Кан вошёл, он поднял голову, и его взгляд был спокойным, ровным — таким же, как всегда. Ничего лишнего. Ничего личного. — Присаживайся, — Намджун кивнул на стул. Кан сел. Ждал. Намджун не торопился — закончил с бумагами, отложил ручку, закрыл папку. Только после этого посмотрел на Кана в упор. В его глазах не было ничего, что могло бы выдать его мысли. Кан подумал, что они похожи в этом — оба умели прятать то, что внутри, за маской спокойствия. — Твой отец вызывает тебя к себе в часть, — сказал Намджун, и в его голосе не было ничего, кроме официальной информации. Кан замер. Отец вызывал его редко. Очень редко. После того, что случилось, он вообще старался не вспоминать о его существовании — слишком многое было связано с тем, что Кан хотел забыть. Слишком многое напоминало о том, кем он был до. — Зачем? — спросил он, и вопрос прозвучал резче, чем он хотел. — Я не владею этой информацией, майор Кан, — ответил Намджун, и его лицо осталось непроницаемым. Тишина повисла в кабинете. Кан смотрел на генерала, пытаясь прочитать что-то в его глазах, но Намджун смотрел так, будто перед ним был обычный офицер, получивший обычный приказ. И всё же что-то было. Что-то, что Кан не мог уловить, но чувствовал — спиной, затылком, каждой клеткой своего уставшего тела. — Как Тэхен? — спросил Кан, и голос его прозвучал ровно, спокойно, будто он спросил о погоде. Намджун перестал перебирать бумаги. Его пальцы замерли на секунду, потом продолжили движение. — Этой информации я тоже не владею, Кан Юнхо. — Генерал Ким, — Кан наклонился вперёд, и его голос стал тише, но в нём появилась настойчивость, которой он сам от себя не ожидал. — Я спросил лишь из чистого интереса. Я видел, в каком состоянии он уезжал. Он видел. Он помнил каждую деталь того утра. Как Тэхен стоял на плацу, сжимая в руках письмо. Как смотрел на него — с ненавистью, с отчаянием, с такой болью, что у Кана внутри что-то оборвалось. Как потом развернулся и пошёл к машине, не оглядываясь, и Кан смотрел ему вслед и думал, что сделал всё, чтобы уничтожить этого омегу. И что теперь, когда он это сделал, ему почему-то не легче. Намджун поднял голову. В его глазах мелькнуло что-то, что Кан не мог разобрать — гнев? Усталость? Сожаление? Может быть, всё сразу. — В любом случае, — голос Намджуна стал твёрже, холоднее, — тебя это не должно волновать. Кан усмехнулся. Не той масляной, хищной усмешкой, которую он носил годами, а какой-то другой — горькой, усталой, той, что появляется, когда понимаешь, что все твои игры закончились, а ты остался ни с чем. — Не должно, — согласился он. — Но отчего-то волнует. Он поднялся, одёрнул китель. У двери остановился, обернулся. Хотел сказать что-то ещё — что-то колкое, что-то, что вернуло бы контроль, который он терял с каждым днём. Но вместо этого сказал: — Ладно. В любом случае, передавайте ему привет. Я же знаю, что вы за ним следите. Он вышел, не дожидаясь ответа. В коридоре сделал несколько шагов, остановился, прислонился к стене. Закрыл глаза. В голове всплыла картина: Тэхен на плацу, когда колонна вернулась. Как он пробивался сквозь толпу, хватал солдат за рукава, кричал. Как схватил Кана за воротник, сжал так, что побелели костяшки. Как смотрел на него — с ненавистью, с отчаянием, с такой болью, что у Кана внутри что-то оборвалось. Он тогда сказал: «Они погибли». И это было правдой. Он видел, как упали Чонгук и Мин. Видел, как их накрыло взрывной волной. Видел, как больше они не поднялись. Но тела не нашли. И это было неправильно. Это было так неправильно, что Кан не спал ночами, прокручивая в голове каждую секунду того дня. Что он видел? Что он мог пропустить? Может быть, они успели отползти? Может быть, их вытащили? Может быть... Он открыл глаза. Посмотрел на дверь кабинета, за которой остался Намджун. Вспомнил, как тот смотрел на него — не как на врага, не как на подчинённого. Как на равного. Как на человека, который тоже что-то потерял. — Вот же сукин сын, — вырвалось у Намджуна, когда за Каном закрылась дверь. Он откинулся на спинку кресла, провёл рукой по лицу. Кан прав — он следил. За Тэхеном, за Кихёном, за Сокджином. Не потому, что не доверял. Потому что обещал. Чонгуку. Себе. Той ночью, когда колонна вернулась без них. Он открыл ящик стола, достал телефон. Нашёл контакт, который никогда не удалял, хотя должен был. Посмотрел на экран, убрал телефон обратно. Не сейчас. Ещё не время.

***

Прошло два месяца. Поисковая группа вернулась ни с чем. Они прочесали квадрат за квадратом, обошли каждый метр той проклятой земли, где отряд «Когти» попал в засаду. Нашли гильзы, осколки, обрывки формы. Кровь. Много крови. Ни тел. Ни документов. Ни жетонов. Ничего. — Это невозможно, — докладывал командир группы, стоя перед столом Намджуна, и его лицо было растерянным, будто он сам не верил тому, что говорил. — Мы перекопали всё. Собаки ничего не нашли. Будто их... будто их там и не было. Намджун слушал, сжимая ручку так, что она грозилась сломаться. Потом кивнул. — Спасибо. Продолжайте. — Генерал, но... — Продолжайте, — повторил Намджун, и в его голосе зазвенела сталь. Он не мог остановиться. Не мог сдаться. Если тела не найдены — они не мертвы. Это единственное, что держало его на плаву. Это единственное, что позволяло вставать по утрам, отдавать приказы, подписывать бумаги, делать вид, что он — генерал, у которого всё под контролем. Ночью он смотрел на потолок и думал о сыне. О том, как тот впервые сказал, что хочет пойти по его стопам. О том, как он гордился им на выпускном. О том, как они не разговаривали о важном — всё время казалось, что оно впереди. А теперь впереди была только пустота. В тот вечер он остался в кабинете один. Разобрал утренние сводки, подписал вечерние, выпил третью чашку кофе, хотя врач запретил. Потом открыл ящик стола, достал телефон. На экране высветился контакт. Он смотрел на него несколько минут, не решаясь нажать. Потом нажал. Гудки. Длинные, тягучие. Намджун считал их — один, два, три, четыре. — Слушаю. Голос Сокджина был ровным, спокойным. Ни удивления, ни радости, ни напряжения. Просто «слушаю». Так отвечают, когда звонят в три часа ночи, а ты уже не ждёшь, что кто-то позвонит. — Ким Сокджин-сси, — Намджун помолчал, собираясь с мыслями. — Это генерал Намджун. — Я понял, — ответил Сокджин, и в его голосе всё ещё не было ничего, что могло бы выдать его чувства. — Здравствуйте, генерал Ким. Намджун закрыл глаза. Спросить, как они? Как Тэхен? Как Кихён? Сказать, что он ищет? Что не сдаётся? Что каждую ночь видит во сне, как Чонгук возвращается, открывает дверь и говорит: «Я же говорил, что вернусь»? — Я звоню, чтобы узнать, как у вас дела, — сказал он, и слова прозвучали казённо, официально, совсем не так, как он хотел. Сокджин молчал. Намджун слышал его дыхание — ровное, спокойное. И тишину за его спиной — такую же, как в его собственном кабинете. И где-то далеко — детский голос, что-то бормочущий во сне. — Всё нормально, — ответил Сокджин наконец. — Жизнь продолжается. — Тэхен... — Намджун запнулся. — Как Тэхен? Снова тишина. Более долгая. — Держится, — сказал Сокджин. — А вы? — Я? — Вы как, Сокджин? Намджун услышал, как Сокджин выдохнул. Не вздох — выдох. Тот самый, который бывает, когда силы на исходе, но ты не можешь позволить себе расслабиться. — Я старый, — сказал Сокджин, и в его голосе появилась усмешка — горькая, усталая. — Я привык держаться. Они замолчали. Намджун смотрел на карту, разложенную на столе, на пометки, которыми он испещрил квадраты поиска, и чувствовал, как слова застревают в горле. Он хотел сказать что-то важное. Что-то, что осталось недосказанным там, в части, когда они стояли на плацу и смотрели, как Кихён бегает вокруг машин. Но не знал, как. — Поиски? — спросил Сокджин, и его голос стал тише. — Как продвигаются? Намджун закрыл глаза. — Пока безрезультатно, — сказал он. — Мы прочесали всю зону. Ничего не нашли. — Совсем ничего? — Ничего. Сокджин молчал. Намджун слышал его дыхание, и в этом дыхании было что-то, что заставляло сердце сжиматься. — Будем искать дальше, — сказал Намджун. — Пока не найдём. — Вы верите, что они живы? — спросил Сокджин, и в его голосе не было надежды. Был только вопрос. — Я должен верить, — ответил Намджун. Тишина. Потом Сокджин сказал: — Береги себя, Намджун. Это было впервые. Он никогда не называл его по имени. Только «генерал» или «генерал Ким». А сейчас — просто Намджун. Без званий. Без дистанции. Без той стены, которую они оба выстроили между собой. — Будем надеяться, — продолжал Сокджин, и в его голосе проступило что-то тёплое, то, что Намджун слышал только раз — в тот день, когда Кихён обнял его и сказал, что он хороший, — что следующая наша встреча будет полным составом. Короткие гудки. Сокджин сбросил. Намджун сидел, глядя на потухший экран, и чувствовал, как губы сами собой складываются в улыбку. Горькую, усталую — но всё же улыбку. Потому что в этих словах было что-то, что грело. Что-то, что давало силы идти дальше, когда сил уже не оставалось. «Полным составом». Он убрал телефон в ящик, достал карту, провёл пальцем по квадратам, которые ещё не успели прочесать. Завтра он отправит новую группу. И ещё одну. И ещё. Пока не найдёт. Пока не узнает. — Я найду вас, — сказал он в пустоту. — Обязательно найду.