Любовь между выстрелами

Кан не знал, зачем согласился. Отец вызвал его в свою часть — приказ, не просьба, хотя генерал-полковник Кан никогда не пользовался служебным положением в личных целях. Но в этот раз он сказал: «Приезжай», и Кан услышал в голосе отца то, чего не слышал никогда. Не приказ. Не требование. Нечто другое, чему он не мог найти названия. Часть отца находилась в трёх часах езды от Сеула. Кан ехал молча, смотрел на дорогу и думал о том, что последний раз был здесь два года назад. Тогда они поругались — Кан наговорил лишнего, отец не стал спорить, только посмотрел долгим взглядом и сказал: «Ты слишком часто пользуешься своим положением, сын. Если твой отец высокостоящий человек, это не значит, что ты можешь делать все что взбредёт тебе в твою глупую голову». Кан уехал, хлопнув дверью, и с тех пор они не разговаривали. Теперь он стоял перед знакомым кабинетом, сжимая в руке фуражку, и чувствовал себя мальчишкой, которого вызвали к директору за плохое поведение. Постучал. — Войдите. Голос отца был ровным, спокойным. Кан вошёл, закрыл за собой дверь. Генерал-полковник Кан сидел за столом. Он выглядел старше, чем два года назад — волосы стали совсем седыми, лицо покрылось сеткой морщин, под глазами залегли тени. Но глаза остались теми же — острыми, цепкими, видящими насквозь. — Присаживайся, — сказал он, кивнув на стул. Кан сел. Положил фуражку на колени. Ждал. Отец смотрел на него долго, так долго, что Кан начал чувствовать себя неуютно. Он привык к допросам, привык к давлению, привык к тому, что люди под его взглядом начинали нервничать. Но сейчас он сидел напротив человека, который научил его этому взгляду, и понимал, что проигрывает. — Ты изменился, — сказал отец, и в его голосе не было вопроса. Констатация факта. — Постарел, — ответил Кан. — Не поэтому. — Отец откинулся на спинку кресла, сложил руки на груди. — Ты стал тише. Раньше, когда ты входил, казалось, что в комнате становится тесно. А сейчас... — он замолчал, подбирая слова. — Сейчас ты занимаешь ровно столько места, сколько нужно. Не больше. Кан усмехнулся. Усмешка вышла кривой, невесёлой. — Может, я просто устал. — Может, — отец кивнул. — А может, ты наконец понял, что война, которую ты вёл, была не с тем, с кем нужно. Кан замер. Внутри что-то дёрнулось — он не знал, что это было. Злость? Обида? Стыд? — Ты знаешь? — спросил он, и голос прозвучал глухо. — Я всё знаю, Юнхо. — Отец наклонился вперёд, и его взгляд стал тяжелее. — Я знаю про рапорт, который ты написал на капитана Чона. Знаю, как ты провоцировал его омегу. Знаю, как показывал пистолет его сыну. Знаю, что произошло на границе. — Если ты всё знаешь, — Кан сжал фуражку так, что побелели костяшки, — то знаешь и то, что я не стрелял в них. Я не... — Я знаю, — перебил отец, и его голос стал мягче. — Я знаю, что ты вернулся за ними после того, как приказал отступать. Ты вернулся, чтобы вытащить их. Я знаю, что ты нёс Чонгука на себе, пока не пришёл приказ уходить. Я знаю, что ты не хотел оставлять их. Кан опустил голову. В горле встал ком, который он не мог проглотить. — Я оставил их, — сказал он, и голос его дрогнул. — Я обещал вернуться, но не успел. А когда вернулся — их уже не было. Только кровь. Много крови. И больше ничего. — Ты знаешь, что такое ответственность, Юнхо? — спросил отец, и в его голосе не было осуждения. Был только вопрос. — Настоящая, а не та, что прописана в уставе? Кан поднял голову. Смотрел на отца, на его седые волосы, на глубокие морщины, которые пролегли между бровей, и вдруг понял, что никогда не видел его таким. Не генерала, не командующего, не человека, который строил свою жизнь по правилам, которые сам же и создавал. Отца. — Я не знаю, — ответил Кан, и это было честнее всего, что он говорил за последние годы. — А я знаю, — отец встал, подошёл к окну. За стеклом темнел вечер, где-то вдалеке мигали огни КПП. — Когда я был молодым, я тоже думал, что ответственность — это когда ты командуешь. Когда отдаёшь приказы. Когда подчиняешь. А потом родился ты. Кан молчал. Отец говорил, не оборачиваясь, и в его голосе было что-то, что Кан слышал только в детстве — когда падал и разбивал коленку, когда боялся темноты, когда впервые проиграл в шахматы и разревелся. — Твоя мать умерла, когда тебе было три года, — продолжал отец. — Я остался один. С маленьким альфой, который каждую ночь просыпался и звал маму. Я не знал, что делать. Я умел командовать полком, но не умел успокаивать ребёнка. Умел планировать операции, но не умел завязывать шнурки. Умел принимать решения, от которых зависели жизни сотен людей, но не умел отвечать на вопрос «почему мама не вернётся». Он повернулся. В его глазах блестело что-то, чего Кан не видел никогда. — Я учился. Медленно, тяжело, с ошибками. И понял, что настоящая ответственность — это когда ты отвечаешь за того, кто слабее. Не приказами, не званием, не положением. А тем, что ты есть. Тем, что ты рядом. Тем, что ты не уходишь, даже когда очень хочется уйти. Кан смотрел на отца, и в голове крутились его собственные слова, сказанные Намджуну: «Не должно, но отчего-то волнует». И слова, которые он говорил Тэхену, когда тот пришёл к нему в кабинет и требовал вернуть Чонгука. И слова, которые он не сказал никому, когда ночами сидел в пустом кабинете и смотрел на карту, испещрённую пометками, где в последний раз засекли сигнал отряда «Когти». — Ты поэтому вызвал меня? — спросил он. — Чтобы рассказать о том, что я и так знаю? — Я вызвал тебя, чтобы сказать: ты не должен нести это один, — ответил отец. — Ты думаешь, я не знаю, что ты ищешь их? Что ты каждую ночь сидишь над картами, что отправил три запроса на поисковую группу, что связался с волонтёрами, которые работают на границе? Кан встал. Фуражка упала на пол, но он не заметил. — Откуда... — Я твой отец, — перебил генерал-полковник, и в его голосе впервые зазвучала сталь. — Я всегда знаю, что делает мой сын. Даже когда он думает, что я отвернулся. Они стояли друг напротив друга — два альфы, два офицера, два человека, которые слишком долго молчали о том, что было важно. — Я не знаю, найду ли я их, — сказал Кан, и голос его был глухим, чужим. — Не знаю, живы ли они. Не знаю, простят ли меня, если вернутся. Но я должен попробовать. Потому что... — он замолчал, подбирая слова. — Потому что это твоя ответственность, — закончил за него отец. — Настоящая. Не та, что прописана в уставе. Кан кивнул. Они молчали. В кабинете было тихо, только часы на стене отсчитывали секунды. Кан смотрел на отца и впервые за много лет не чувствовал между ними стены. — Я горжусь тобой, — сказал генерал-полковник, и эти слова прозвучали так просто, так обыденно, будто он говорил их каждый день. — Не за звание, не за награды, не за то, что ты стал майором раньше, чем я ожидал. А за то, что ты не побоялся признать свою ошибку. За то, что ищешь их. За то, что не сдаёшься. Кан не знал, что ответить. Он стоял, сжимая в руках упавшую фуражку, и чувствовал, как внутри, в том месте, где годами была пустота, что-то начинает оттаивать. — Я продолжу искать, — сказал он. — Пока не найду. — Знаю, — отец подошёл, положил руку ему на плечо. — А теперь иди. У тебя много работы. Кан вышел из кабинета другим человеком. Не потому, что отец сказал ему что-то новое. А потому, что впервые услышал то, что нужно было услышать давно. Что он не один. Что его ошибки — это не приговор. Что он может быть кем-то большим, чем майор Кан, который всех ненавидит и мстит за свою несчастливую жизнь. Он шёл по коридору, и в голове крутились слова отца: «Ты не должен нести это один». Может быть, в этом и была настоящая сила — не в том, чтобы командовать, а в том, чтобы признать, что ты не справляешься. И позволить кому-то быть рядом.

***

Кихён закричал в три часа ночи. Тэхен подскочил на кровати, не понимая, где он, что происходит. Сердце колотилось где-то в горле, в ушах шумела кровь. А потом он услышал — плач. Громкий, отчаянный, детский плач, который разрывал тишину квартиры. — Кихён! — Тэхен вылетел в коридор, влетел в комнату, где спал сын. Кихён сидел на кровати, сжавшись в комок, и его маленькое тело сотрясалось от рыданий. Он не плакал — он кричал. Кричал так, будто его кто-то бросил в темноте, будто он потерялся, будто мир вокруг него рухнул. — Малыш, что случилось? — Тэхен сел рядом, обнял сына, прижал к себе. Кихён не отвечал. Он вцепился в тэхенову футболку, прижался лицом к его груди и всё плакал, плакал, плакал. Его маленькие пальцы сжимали ткань так сильно, что Тэхен чувствовал, как дрожат его руки. В дверях появился Сокджин — в старой кофте, с растрёпанными волосами, испуганный. — Что случилось? — спросил он. — Не знаю, — Тэхен гладил Кихёна по спине, по голове, по плечам. — Проснулся с криком. Не говорит, что случилось. Сокджин подошёл, сел на край кровати. Посмотрел на внука долгим, внимательным взглядом. — Кихён, — сказал он, и голос его был спокойным, ровным, тем самым, которым он успокаивал Тэхена, когда тот был маленьким и боялся темноты. — Ты нас слышишь? Кихён кивнул, не отрываясь от Тэхена. — Это был сон? — спросил Сокджин. Кихён снова кивнул. Его дыхание начинало выравниваться, но тело всё ещё дрожало мелкой, нервной дрожью. — Хочешь рассказать? — спросил Тэхен, продолжая гладить сына по голове. Кихён помолчал. Потом поднял голову, и Тэхен увидел его лицо — мокрое от слёз, бледное, испуганное. В его глазах было что-то, чего Тэхен не видел раньше. Не детский страх, который проходит, когда включают свет. Что-то более глубокое. Более взрослое. — Мне приснился хён, — сказал Кихён, и голос его был тихим, дрожащим. — Он стоял на краю обрыва. Очень высокого. И звал меня. Я бежал к нему, но не мог добежать. Всё время бежал, а он становился всё дальше и дальше. А потом... — Кихён всхлипнул. — Потом он упал. А я не успел. Тэхен прижал сына к себе, чувствуя, как слёзы подступают к его собственным глазам. — Это просто сон, — сказал он, и слова звучали пусто, неправильно. — Это просто сон, малыш. Хён не упал. Он... Он не знал, что сказать. Не знал, как утешить сына, когда сам не мог утешить себя. Не знал, как обещать то, в чём не был уверен. — Папа, — Кихён отстранился, посмотрел на него. В его глазах не было надежды. Был только вопрос. — А хён вообще вернётся? Тэхен молчал. Он смотрел на сына, на его лицо, на котором в четыре года уже лежала тень чего-то слишком тяжёлого для этого возраста, и чувствовал, как внутри, в том месте, где жила надежда, что-то надламывается. — Обезательно вернется, — сказал он. Кихён кивнул. Вытер лицо рукавом пижамы, шмыгнул носом. Посмотрел на папу долгим, серьёзным взглядом — не детским, не капризным, а тем, который бывает у людей, которые слишком рано поняли, что жизнь не всегда поступает с тобой так, как того хочешь ты. — А можно, я сегодня с тобой посплю? — спросил он. — Конечно, малыш, — Тэхен подхватил его на руки, прижал к себе. — Пойдём. Он понёс Кихёна в свою комнату, чувствуя, как маленькое тельце прижимается к нему, ищет тепло, ищет защиту. Сокджин остался в дверях, смотрел им вслед, и в его глазах было что-то, что Тэхен не мог разобрать. Боль? Понимание? Бессилие? Тэхен уложил Кихёна на свою кровать, лёг рядом. Кихён сразу прижался к нему, обнял за руку, положил голову на плечо. — Пап, — сказал он, и его голос был сонным, но в нём всё ещё чувствовалась тревога. — А может, мы поедем искать хёна? Тэхен замер. — Что? — Ну, поедем, — Кихён говорил так, будто предлагал самое очевидное решение в мире. — Найдём его и привезём домой. Я же альфа, я должен защищать свою семью. А хён — это наша семья. Даже если он не живёт с нами. Он всё равно семья. Тэхен смотрел на сына, и слёзы, которые он сдерживал три месяца, наконец прорвали плотину. Они текли по щекам, капали на подушку, и он не мог их остановить. Не мог. Не хотел. — Пап, ты плачешь? — Кихён приподнял голову, посмотрел на него. — Нет, — Тэхен вытер глаза тыльной стороной ладони. — Это просто... у меня аллергия на ночь. Кихён посмотрел на него долгим взглядом. Потом улыбнулся — той улыбкой, которая была у него раньше, до всего этого, до части, до Чонгука, до того, как мир перевернулся. — Ты у меня тоже смешной, — сказал он, прижимаясь к отцу. — Как хён. Тэхен обнял его, прижал к себе, чувствуя, как маленькое сердце бьётся в такт его собственному. — Спи, — сказал он. — Завтра будет новый день. Тэхен лежал, смотрел в потолок и чувствовал, как внутри, в том месте, где была надежда, что-то ещё осталось. Не большое, не яркое, но живое. Маленькое, хрупкое, почти невесомое — но живое.

***

Три месяца. Девяносто два дня. Чимин перестал считать после того, как понял — счёт не помогает. Не облегчает. Не приближает. Не возвращает. Он сидел в ординаторской, пил остывший кофе и смотрел в окно. За окном шёл снег — первый в этом году, крупный, пушистый, тот, который дети встречают криками радости, а взрослые встречают мыслями о том, что завтра рано вставать и чистить машину. Чимин смотрел на снежинки, которые кружились за стеклом, и думал о том, что три месяца назад было лето. Три месяца назад он в последний раз видел Юнги. Три месяца назад тот сел в броневик, кивнул ему на прощание — коротко, по-военному, — и уехал. А Чимин так и не сказал ему ничего важного. Всё казалось, что время есть. Что они успеют. Что можно отложить на завтра. Завтра не наступило. В дверь постучали. Чимин не обернулся — он ждал дежурную медсестру, которая должна была принести новые карты. — Войдите, — сказал он, продолжая смотреть в окно. Дверь открылась, но шагов не было. Чимин обернулся. В дверях стоял военный. Форма незнакомая — не из их части, из другой. Лицо молодое, но уставшее, будто он не спал несколько дней. В руках — конверт. Обычный армейский конверт, без пометок, без обратного адреса. Только имя и фамилия, выведенные каллиграфическим почерком: «Пак Чимин». — Пак Чимин-сси? — спросил военный, и голос его был ровным, будто он говорил это уже сотни раз. — Да, — Чимин встал, чувствуя, как внутри всё сжимается. — Вам, — военный протянул конверт. Чимин взял. Конверт был тонким, лёгким, почти невесомым, но в руках он казался тяжёлым, как камень. Военный козырнул, развернулся и вышел, оставив Чимина одного в пустой ординаторской. Чимин смотрел на конверт, и пальцы не слушались. Он знал, что внутри. Знал, прежде чем открыть. Знал, потому что других писем из той жизни уже не было. Не будет. Он сел. Положил конверт на стол. Посмотрел на него. Взял в руки. Открыл. Бумага была тонкой, армейской — той, на которой пишут рапорты и докладные. Почерк — неровный, торопливый, но узнаваемый. Тот самый, которым Юнги заполнял медицинские карты, когда Чимин просил помочь, и тот самый, которым он писал на листочках рецепты, когда Чимин болел и не хотел идти в аптеку. Чимин начал читать. «Я не умею говорить красиво, Чимин. Я никогда не любил и не был любим. Но с тобой я почувствовал оба эти качества.» Он остановился. Перечитал первое предложение. Потом ещё раз. Слова не складывались в смысл — они были слишком простыми для того, что происходило внутри. «Ты не стал для меня вселенной или целым миром. Нет, об этом нам рано говорить. Но ты точно стал для меня важным человеком, с которым я считаюсь, которого я уважаю. Таких людей у меня было мало. Точнее, только Чонгук. Но теперь и ты. Ну и можете совсем чуть-чуть вся семейка Ким.» Чимин усмехнулся сквозь слёзы, которые уже текли по щекам. «Семейка Ким». Даже здесь, в прощальном письме, Юнги оставался собой — не умел говорить о серьёзном без лёгкой насмешки. Без той защиты, которую выстраивал годами. «В общем, если ты это получил, то... Честно, я не знаю, что ты будешь чувствовать. Возможно, боль и отчаяние. Может быть, безысходность. Но не стоит. Не испытывай всего этого. Мы провели не так много времени вместе, чтобы так сильно об этом сожалеть или скучать.» Чимин сжал лист так, что бумага смялась под пальцами. «Не так много времени». Три месяца. Три месяца урывками, между дежурствами и пересменами. Три месяца, за которые он успел узнать, как Юнги пьёт кофе — чёрный, без сахара, обжигающе горячий. Как он улыбается, когда никто не видит — краем губ, будто стесняется. Как он молчит, когда ему больно — тихо, чтобы никто не услышал. Три месяца, за которые он успел влюбиться. Возможно, на всю жизнь. «Я просто хотел бы остаться твоим хорошим воспоминанием на тот период времени. Чтобы в части ты был не один. Короче, не жди меня, не скучай. Возможно, я многого прошу, но, пожалуйста, сделай как я говорю. Поверь, со временем ты поймёшь, что так будет проще.» — Дурак, — прошептал Чимин, вытирая слёзы, которые текли не переставая. — Какой же ты дурак, Мин Юнги. «Береги себя, Пак Чимин. Ты замечательный человек. Я таких никогда не встречал. Надеюсь, в следующей жизни удача будет на нашей стороне. И улыбайся почаще, мне безумно нравилась твоя смущённая и лучезарная улыбка.» Чимин перевернул лист. На обратной стороне было всего три слова: «Мин Юнги». Он сидел, сжимая в руках письмо, и слёзы капали на бумагу, размазывая чернила. В голове крутились слова, которые он так и не сказал. Которые теперь никогда не скажет. — Я не буду, — сказал он в пустоту. — Не буду делать, как ты говоришь. Буду ждать. Буду скучать. Буду надеяться. Потому что ты... ты стал для меня всем. Не важным человеком. Не тем, с кем я считаюсь. Всем. Понимаешь? Всем. Он убрал письмо в карман халата, прижал руку к груди, чувствуя, как бумага шуршит под пальцами. Встал. Подошёл к окну. Смотрел на снег, который всё падал и падал, укрывая город белым, чистым покрывалом. — Возвращайся, — прошептал он. — Пожалуйста, возвращайся.

***

Семь месяцев. Семь месяцев, как они вернулись в Сеул. Семь месяцев, как закончилась та жизнь и началась эта — серая, ровная, безликая. Семь месяцев, за которые всё встало на свои места. Тэхен вставал в шесть. Будил Кихёна. Вёл в сад. Ехал на работу. Заполнял карты. Проверял анализы. Улыбался пациентам. Возвращался домой. Ужинал. Укладывал Кихёна. Сидел у окна. Ложился. Не спал. Вставал. По кругу. Чимин работал этажом выше. Они виделись на перерывах, иногда обедали вместе, но говорили мало. Говорить было не о чем. Всё, что можно было сказать, они сказали в ту ночь, когда Чимин пришёл к Тэхену с письмом в руке, сел на кухне и заплакал впервые за семь месяцев. Тэхен сидел рядом, молчал и держал его за руку. Что можно сказать, когда письмо, которое ты получил, говорит: «не жди меня»? Что можно сказать, когда ты сам ждёшь, хотя никто не просил? Они перестали говорить о случившемся. Вообще перестали. Каждый просто жил со своей надеждой внутри себя. Надеждой, которую они не обсуждали, потому что говорить о ней вслух — значило признать, что она может не сбыться. Кихён перестал спрашивать, когда вернётся Чонгук. Тэхен заметил это не сразу — слишком привык к вопросам, которые сын задавал каждое утро, каждый вечер, каждый раз, когда видел военного по телевизору или солдата на улице. А потом однажды понял: Кихён больше не спрашивает. Он просто живёт. Ходит в сад, играет в машинки, строит из Лего, иногда смотрит на фотографию, которую Тэхен так и не убрал со стола. Смотрит долго, серьёзно, а потом уходит играть. Тэхен заметил, что сын изменился. Он стал тише. Спокойнее. Взрослее. В четыре года он смотрел на мир так, будто уже знал, что он не всегда справедлив. Будто уже научился ждать, не надеясь на скорый результат. Тэхен смотрел на него и не знал, радоваться этому или бояться. Стабильно раз в месяц Сокджину звонил Намджун. Тэхен не знал об этом — Сокджин не рассказывал. Он выходил на балкон, закрывал дверь и говорил тихо, чтобы никто не слышал. Спрашивал, как дела, как Кихён, как Тэхен. Сокджин отвечал коротко, сухо: «Всё нормально». Но трубку не бросал. Ждал, пока Намджун скажет что-то ещё. Намджун молчал. Потом говорил: «Я ищу. Пока не нашёл, но ищу». Сокджин кивал, хотя Намджун не видел. Потом они прощались. До следующего месяца. Тэхен не знал об этих звонках. Сокджин считал, что так будет лучше. Незачем сыну лишний раз бередить рану. Незачем надеяться на то, что может не случиться. Он сам уже ни на что не надеялся. Он просто ждал. Как умел. Как учил сына. Через месяц у Кихёна день рождения. Ему исполняется пять. Тэхен думал об этом каждую свободную минуту. Что подарить? Где отметить? Кого позвать? Ему нужно было чем-то занять голову, чтобы не думать о том, что думать было нельзя. Чтобы не плакать по ночам, когда Кихён уже спит. Чтобы не смотреть на телефон, который молчит уже семь месяцев. Он листал сайты с игрушками, заказывал воздушные шары, обсуждал с Сокджином меню. Чимин помогал — подкидывал идеи, приносил каталоги, советовал, что сейчас популярно у детей. Они сидели на кухне, пили чай и говорили о тортах, о конкурсах, о том, как украсить комнату. Не о том, что было. Не о том, что могло быть. О том, что есть. — Может, пригласить аниматора? — предложил Чимин, листая телефон. — Тут есть один, он работает динозавром. Кихён же любит динозавров. — Любит, — Тэхен кивнул. — Но он сейчас больше в солдатиков играет. — Тогда, может, военного? — Чимин усмехнулся, но усмешка вышла кривой. Тэхен промолчал. Чимин тоже замолчал. Они сидели, смотрели в чашки и думали об одном и том же. О том, кто должен был быть на этом дне рождения. О том, кто обещал вернуться. О том, кто не вернулся. — Он бы пришёл, — сказал Чимин тихо. — Обязательно бы пришёл. — Знаю, — ответил Тэхен. — С подарком. Каким-нибудь дурацким, но таким, от которого Кихён бы визжал от восторга. — Знаю. — И смотрел бы на него так, будто он — самое важное, что есть в мире. — Хватит, Чимин. Чимин поднял голову. В его глазах стояли слёзы, но он не плакал. Он давно научился не плакать. — Ты всё ещё ждёшь? — спросил он. Тэхен посмотрел на него. В его глазах не было надежды. Не было отчаяния. Было что-то другое. Что-то, что Чимин не мог назвать. — Жду, — ответил Тэхен. — Просто уже не так громко. Они замолчали. За окном шумел город, в комнате играл Кихён, а они сидели на старой кухне, пили чай и ждали. Каждый — своего. Каждый — того, кого, возможно, уже нет. Тэхен встал, подошёл к окну. Посмотрел на улицу, где зажигались фонари, где люди спешили по своим делам, где жизнь шла своим чередом. И подумал, что всё встало на свои места. Работа, дом, сад, дни рождения, чай на кухне. Всё как раньше. Всё как всегда. Только улыбаться он стал реже. Только Кихён стал тише. Только по ночам, когда никто не видит, он достаёт письмо, которое Намджун отдал ему в тот день, и перечитывает последние строки: «Живи. Будь счастлив. Ради Кихёна. Ради себя». И живёт. Ради Кихёна. Ради себя. Ради того, кто обещал вернуться. Ради того, кто, может быть, ещё вернётся. А за окном падал снег. Первый снег в этом году. Крупный, пушистый, тот, который дети встречают криками радости. Тэхен смотрел на него и думал, что через месяц у Кихёна день рождения. Через месяц ему исполнится пять. Через месяц он будет задувать свечи на торте и загадывать желание. Тэхен знал, какое желание загадает его сын. И надеялся, что оно сбудется.