Любовь между выстрелами

Тэхен проснулся затемно. За окном ещё висела ночь, редкие фонари во дворе отбрасывали жёлтые круги на мокрый асфальт, и где-то далеко лаяла собака — та самая, что жила в соседнем доме и каждое утро будила весь квартал. Тэхен лежал, смотрел в потолок и чувствовал, как внутри, в том месте, где поселилась глухая, немая боль, что-то шевелится. Не надежда. Не страх. Что-то другое. Что-то, чему он не давал имени уже семь месяцев. Сегодня Кихёну исполнялось пять лет. Он повернул голову, посмотрел на сына, который спал рядом, обнимая старого плюшевого мишку. Кихён лежал на боку, его ресницы подрагивали во сне, губы были сложены в бантик, и на щеке алел след от подушки — тот самый, который Тэхен каждый раз разглядывал по утрам, прежде чем разбудить сына. Мальчик выглядел таким маленьким, таким беззащитным, таким... взрослым. В свои пять он смотрел на мир так, будто уже знал, что он не всегда справедлив. Будто уже научился ждать, не надеясь на скорый результат. Тэхен смотрел на него и не знал, радоваться этому или бояться. — Кихён, — тихо позвал он, касаясь плеча сына. — Просыпайся. Кихён не открыл глаза, только крепче прижал мишку к груди. — Ещё пять минут, — пробормотал он сонно, и этот утренний ритуал — вечный, неизменный — заставил Тэхена улыбнуться. — Сегодня твой день рождения, — сказал он. — Забыл? Кихён открыл один глаз. Потом второй. Посмотрел на Тэхена долгим, серьёзным взглядом, в котором вдруг проступило что-то детское, живое, то, что Тэхен так редко видел в последние месяцы. — Правда? — спросил он, и голос его был сонным, но в нём уже загорался огонёк. — Правда. — И мне будет пять? — Да, сынок. — Я большой? — Очень большой. Кихён сел на кровати, растрёпанный, с торчащими во все стороны волосами, и улыбнулся. Улыбнулся той улыбкой, которая была у него до всего этого — до части, до Чонгука, до того, как мир перевернулся. Широкой, открытой, солнечной. Тэхен смотрел на него и чувствовал, как внутри, в том месте, где была боль, что-то оттаивает. — Папа, а подарки будут? — спросил Кихён, и в его глазах заплясали чертики. — Будут, — Тэхен встал, подхватил сына на руки. — Но сначала завтрак. Дедушка скоро вернётся, он пошёл за тортом. — За каким? — Кихён вывернулся из рук, босиком побежал по коридору. — С динозавром, — крикнул Тэхен ему вслед. — Самый большой, какой только нашёл. — Ура! Кихён скрылся в гостиной, и Тэхен услышал, как он включил телевизор на детском канале. Обычное утро. Обычный день. Только сегодня — особенный. Потому что Кихёну пять. Потому что он стал ещё на год старше. Потому что время шло, а они всё ещё ждали. Тэхен прошёл на кухню, поставил чайник. Достал из холодильника заготовки — Сокджин всё приготовил с вечера, нарезал овощи, разложил по тарелкам. Оставалось только разогреть. Он делал всё на автомате, привычными движениями, которые не требовали мыслей. И думал. О том, что сегодня придут гости. Друзья Кихёна из сада — трое мальчишек и девочка, с которой он больше всего дружил. Их родители обещали зайти, поздравить, посидеть за столом. Чимин приедет после обеда. Тётя Миён обещала заглянуть с вареньем. Всё как в прошлом году. Всё как всегда. Только одного человека не будет. Тэхен закрыл глаза, прислонился к столешнице. Семь месяцев. Семь месяцев, как колонна вернулась без них. Семь месяцев, как он держится. Ради Кихёна. Ради папы. Ради себя. Семь месяцев, как он не позволяет себе сломаться. Чайник засвистел. Тэхен открыл глаза, заварил чай, достал из шкафа три чашки — белую с золотым ободком, которую разбил в детстве и склеил, синюю с трещиной на ручке, и новую, с динозавром, которую Кихён выбрал сам. Поставил на стол. Выдохнул. Сегодня праздник. Сегодня Кихёну пять. Сегодня он будет улыбаться. Даже если внутри всё разрывается на части. К обеду квартира наполнилась шумом. Первыми пришли друзья Кихёна — трое мальчишек и девочка в розовом платье, которая принесла огромного плюшевого тигра. Кихён, который последние полчаса крутился у окна, подлетел к двери с такой скоростью, что Тэхен едва успел отступить. — Минхо! Юнсу! Джихун! Сора! — закричал он, перечисляя имена, будто боялся, что кто-то из них мог исчезнуть, пока он шёл от окна до двери. — Вы пришли! — С днём рождения! — заорали дети хором, и квартира наполнилась визгом, топотом и шелестом обёрточной бумаги. Родители друзей — молодые женщины и мужчины омеги, с которыми Тэхен иногда виделся, когда забирал Кихёна из сада, — зашли следом, поздравили, оставили подарки и ушли, пообещав вернуться через пару часов. Тэхен рассадил детей в гостиной, раздал сок, включил мультики. Кихён сидел в центре, разбирал подарки, и его лицо светилось таким счастьем, что у Тэхена перехватывало дыхание. Он смотрел на сына и думал: — «Вот оно. Ради этого стоит жить. Ради этой улыбки. Ради этого света в глазах». Чимин пришёл через час — с огромным пакетом, из которого торчали разноцветные шары, и коробкой, перевязанной красной лентой. — Именинник! — закричал он с порога, и Кихён, который уже успел примерить корону, которую сделал сам из картона, подлетел к нему. — Пять лет! Совсем взрослый! — Я теперь как папа! — радостно сообщил Кихён, принимая коробку. — Как папа, — Чимин усмехнулся, посмотрел на Тэхена. — Только веселее. Тэхен улыбнулся. Улыбнулся, хотя внутри всё сжалось. Чимин выглядел лучше, чем месяц назад — под глазами уже не было тех чёрных теней, которые пугали его первое время, но что-то в нём изменилось. Он стал тише. Спокойнее. Взрослее. Они оба стали такими. — А где дядя Джин? — спросил Чимин, оглядываясь. — За тортом пошёл, — ответил Тэхен. — В соседний дом, там кондитерская, где он всегда заказывает. Сказал, что торт с динозавром. — Кихён будет в восторге, — Чимин скинул куртку, закатал рукава. — Поможешь накрыть на стол? — Давай. Они накрывали в тишине. Чимин расставлял тарелки, Тэхен раскладывал приборы, дети играли в гостиной, и оттуда доносился радостный визг. Всё как всегда. Всё как обычно. Только одного человека не хватало. Чимин, будто прочитав его мысли, остановился, посмотрел на Тэхена. — Держишься? — спросил он тихо. — Держусь, — ответил Тэхен. — Я тоже. Они помолчали. Потом Чимин усмехнулся. — А помнишь, как в прошлом году он... — начал он и замолчал. — Помню, — сказал Тэхен. Они не договорили. Не нужно было.

***

В дверь позвонили ровно в три. Тэхен подумал, что это Сокджин вернулся с тортом — может, забыл ключи, или руки заняты, или просто решил не возиться с замком. Он пошёл открывать, на ходу вытирая руки о фартук, который надел, чтобы помочь Чимину с салатами. — Пап, ты чего так долго? — спросил он, открывая дверь. И замер. На пороге стоял генерал Ким Намджун. В парадной форме, при всех орденах, с букетом цветов в одной руке и большим пакетом, перевязанным синей лентой, — в другой. Его лицо было спокойным, но в глазах, глубоких, усталых, Тэхен увидел то, чего не видел никогда. Неуверенность. Словно Намджун не знал, примут ли его здесь. Словно он боялся, что дверь перед ним захлопнут. Тэхен смотрел на него, и внутри всё перевернулось. Семь месяцев. Семь месяцев, как они виделись в последний раз. Семь месяцев, как он держал в руках письмо, которое Намджун отдал ему в кабинете. Семь месяцев, как он ждал. — Здравствуй, Тэхен, — сказал Намджун, и голос его, обычно стальной, командный, прозвучал тише, мягче. — Прости, что без приглашения. Тэхен не успел ответить. Из гостиной выбежал Кихён — он услышал незнакомый голос и, как любой пятилетний ребёнок, которому всё интересно, примчался посмотреть, кто пришёл. Он остановился в коридоре, поднял голову, посмотрел на высокого мужчину в форме. И замер. Намджун тоже замер. Он смотрел на мальчика — на его синюю футболку с динозавром, на растрёпанные волосы, на серьёзные глаза, которые смотрели на него без страха, с каким-то взрослым, тяжёлым вниманием. — Вы же отец Чонгук-хёна? — спросил Кихён, и в его голосе не было вопроса. Была уверенность. Намджун опустился на корточки, чтобы оказаться на одном уровне с мальчиком. Поставил пакет на пол, цветы — рядом. — Да, это я, — сказал он, и его голос дрогнул. — Помнишь меня, малец? Кихён посмотрел на него долгим, серьёзным взглядом. Тем самым, которым он смотрел на всех военных после того, как колонна вернулась без Чонгука. А потом улыбнулся. — Конечно помню, — сказал он, и в его голосе вдруг появилось что-то тёплое, детское, то, что Тэхен так редко видел в последние месяцы. — Я по вам скучал, деда Намджун. Он шагнул вперёд и обнял генерала за шею. Намджун замер. Его руки, привыкшие держать оружие, подписывать приказы, командовать, — его руки дрогнули. А потом он обнял мальчика в ответ. Прижал к себе. Закрыл глаза. Тэхен смотрел на них, и внутри всё разрывалось. Семь месяцев он держался. Семь месяцев он не позволял себе плакать. Семь месяцев он убеждал себя, что привык. Что смирился. Что можно жить дальше. Он отвёл взгляд. Сжал кулаки. Не сейчас. Не здесь. Намджун поднял голову. Посмотрел на Тэхена. В его глазах было столько всего — благодарность, боль, надежда. Тэхен смотрел на него, и они молчали. Не нужно было слов. Всё было сказано в этом взгляде. — Деда Намджун, — Кихён отстранился, заглядывая генералу в лицо. — А что вы здесь делаете? — Я пришёл поздравить тебя с днём рождения, — Намджун улыбнулся, и в этой улыбке вдруг проступило что-то человеческое, живое. — Можно? — Можно! — Кихён подпрыгнул. — У меня сегодня праздник! Мне пять лет! Я уже большой! — Большой, — Намджун подхватил его на руки, и Кихён, оказавшись на высоте, радостно заверещал. Намджун поцеловал его в щеку — смачно, звонко, так, что Кихён рассмеялся. — У меня для тебя есть подарок, Кихён, — сказал Намджун, и в его голосе появилась та самая мягкость, которую Тэхен слышал только раз — когда они стояли на плацу и смотрели, как Кихён бегает вокруг машин. — Правда? — Кихён вытянул шею, пытаясь заглянуть в пакет. — Правда. Намджун опустил его на пол, взял пакет, достал небольшую коробку, перевязанную синей лентой. Протянул мальчику. — С днём рождения, внук, — сказал он, и голос его дрогнул. Тэхен смотрел на это, и слёзы, которые он сдерживал семь месяцев, наконец прорвали плотину. Они текли по щекам, капали на фартук, и он не мог их остановить. Не мог. Не хотел. Он отвернулся, вытирая лицо рукавом, и чувствовал, как дрожат плечи, как внутри, в том месте, где была надежда, что-то оживает. — Папа, можно я открою? — спросил Кихён, и в его голосе было столько радости, что Тэхен не мог отказать. — Конечно, сын, — сказал он, не оборачиваясь, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Только иди в комнату, открой со своими друзьями. — Ура! — Кихон подхватил коробку и, забыв про всё на свете, помчался в гостиную. — Минхо! Юнсу! Смотрите, что мне подарили! Намджун проводил его взглядом, потом повернулся к Тэхену. — Тэхен, — сказал он, и его голос стал тише, серьёзнее. — Прости, что без приглашения. Но мне... Он не успел договорить. Входная дверь открылась, и на пороге появился Сокджин. В руках у него была огромная коробка — торт с динозавром, который он заказывал в кондитерской, и коробка была такой большой, что закрывала ему весь обзор. — Тэ, кто пришёл? — спросил он, пятясь и пытаясь занести коробку в коридор. — Чего вы в коридоре стоите? Я из-за этой коробки ничего не вижу. Помоги лучше, а то сейчас уроню. Тэхен шагнул к отцу, забрал у него коробку. Поставил на пол. И только тогда Сокджин выпрямился, выдохнул — и увидел, кто стоит в прихожей. Он замер. Намджун стоял в трёх шагах от него. В парадной форме, с орденами, с букетом цветов в руках, которые он так и не положил. Он смотрел на Сокджина, и в его глазах было столько всего, что Сокджин не мог разобрать. Боль. Сожаление. Надежду. — Здравствуй, Сокджин, — сказал Намджун, и голос его прозвучал хрипло, будто он долго молчал и только сейчас позволил себе говорить. Сокджин стоял, не двигаясь. Его лицо было белым, руки сжаты в кулаки. Он смотрел на Намджуна, и в его глазах боролись шок, боль и что-то ещё — то, что Тэхен видел только раз, когда отец смотрел на старые фотографии матери. — Намджун, — выдохнул он. — Ты чего тут? Что-то случилось? — Нет, — Намджун сделал шаг вперёд, потом ещё один. — Я... приехал поздравить Кихёна. — Поздравить? — Сокджин перевёл взгляд на коробку, которую Тэхен поставил на пол, на букет в руках Намджуна. — Ты... ты приехал из части? В Сеул? — Да, — Намджун кивнул. — Мне нужно было... я хотел... Он замолчал, подбирая слова. Сокджин смотрел на него, и в его глазах постепенно таял шок, уступая место чему-то другому. Не злости. Не обиде. Чему-то тёплому, живому, тому, что он прятал семь месяцев. — Проходи, — сказал он, и голос его дрогнул. — Раз приехал — проходи. Чай будешь? — Буду, — ответил Намджун, и в его голосе вдруг появилось облегчение. Они прошли на кухню. Сокджин поставил чайник, достал из шкафа чистую чашку — ту, что держал для особых гостей, белую с золотым ободком, которую Тэхен разбил в детстве и склеил. Намджун сел за стол, положил букет рядом. Посмотрел на чашку, которую Сокджин поставил перед ним, и улыбнулся. Не той официальной улыбкой, которой он улыбался подчинённым. А той, которая появляется, когда человек чувствует себя дома. — Ты не изменилась, — сказал он, беря чашку в руки. — Старею, — ответил Сокджин, садясь напротив. — Не стареешь, — Намджун посмотрел на него долгим взглядом. — Просто становишься мудрее. Сокджин фыркнул, но в этом звуке не было недовольства. Было что-то другое — то, что Тэхен называл «папиным согласием», когда папа не хотел признавать правоту собеседника, но и спорить не мог. Они пили чай в тишине. Не той давящей, от которой хочется кричать, а той правильной, которая бывает только между людьми, которые знают друг друга слишком хорошо, чтобы тратить слова на пустое. Тэхен стоял в дверях, смотрел на них и чувствовал, как внутри, в том месте, где была боль, что-то теплеет.

***

Праздник закончился ближе к девяти. Друзья Кихёна разошлись по домам, унося с собой кусочки торта с динозавром и воздушные шары. Чимин задержался, помог убрать со стола, поиграл с Кихёном в новую игру — космический корабль, который подарил Намджун, Кихён собрал за час, и теперь они с Чимином запускали его в гостиной, изображая полёт на Марс. Сокджин мыл посуду на кухне. Намджун сидел на диване, смотрел на Кихёна, который носился по комнате с кораблём в руках, и улыбался. Улыбался той улыбкой, которая делала его лицо молодым, почти мальчишеским. Кихён вымотался. Утомлённый впечатлениями, он уснул на диване, прижимая к себе вязаного динозавра, которого подарила тётя Миён. Чимин укрыл его пледом, пожелал спокойной ночи и начал собираться. — Я пойду, — сказал он, надевая куртку. — Ты как? — посмотрел на Тэхена. — Нормально, — ответил Тэхен. — Ты завтра на смену? — Да, с утра. — Чимин помолчал, потом добавил: — Если что — звони. — Хорошо. Чимин ушёл. Сокджин вышел из кухни, посмотрел на спящего Кихёна, потом на Намджуна. — Я пойду, уложу его, — сказал он. — Ты остаёшься? — Ненадолго, — ответил Намджун. Сокджин кивнул, взял Кихёна на руки и унёс в спальню. Тэхен и Намджун остались вдвоём. Они вышли на балкон. Вечер был прохладным, но не холодным — тот самый осенний вечер, когда небо чистое, а воздух прозрачный, и кажется, что до звёзд можно дотянуться рукой. Внизу шумел город, где-то сигналили машины, но здесь, наверху, было тихо. — Тэхен, — сказал Намджун, опираясь на перила. — Мне нужна твоя помощь. Тэхен стоял рядом, смотрел на ночной город и молчал. — В части не хватает врачей, — продолжал Намджун. — Хосок один не справляется. Нагрузка растёт, а людей нет. Я искал специалистов, но... — он замолчал, подбирая слова. — Нужен кто-то, кто уже работал там. Кто знает специфику. Кому можно доверять. — Вы хотите, чтобы я вернулся, — сказал Тэхен, и голос его был ровным, спокойным, будто он говорил о погоде. — Да, — Намджун повернулся к нему. — Я прошу тебя вернуться. Тэхен молчал. Внутри всё кипело, но он не мог понять — что именно. Страх? Надежда? Отчаяние? — Я не могу, — сказал он наконец. — Я не могу оставить Кихёна одного. Не сейчас. Я не могу вернуться в часть. — Тэхен... — Нет, — Тэхен покачал головой, и голос его стал твёрже. — Вы не понимаете. Он каждый день спрашивает, когда вернётся Чонгук. Каждое утро смотрит на дверь. Каждый вечер ждёт звонка. Я не могу... я не могу снова увезти его туда. Туда, где всё случилось. Где он... Он замолчал, чувствуя, как к горлу подступает ком. — Кан изменился, — сказал Намджун, и его голос был спокойным, но твёрдым. — Он помогает мне в поисках. Сам лично ездит с группами на поиски. Он... он не тот, кем был раньше. Тэхен поднял голову. В глазах Намджуна не было лжи. Была усталость, боль и что-то ещё — надежда. — Он каждый день выходит на связь, — продолжал Намджун. — Каждую неделю отправляет запросы. Он не спит ночами, Тэхен. Он ищет их. Не для того, чтобы загладить вину. Не для того, чтобы оправдаться. А потому что понял: настоящая ответственность — это когда ты отвечаешь за того, кто слабее. Тэхен слушал и не верил. Не мог поверить. Тот Кан, который угрожал его сыну, который показывал Кихёну пистолет, который писал рапорты на Чонгука — тот Кан не мог измениться. Не мог. — Я видел его, — сказал Намджун, будто прочитав его мысли. — Я видел, как он смотрит на карту, на которой отмечены квадраты поиска. Как он возвращается с пустыми руками и садится в кабинете, не снимая бронежилета, потому что не может. Не может признать, что они мертвы. Тэхен молчал. В голове крутились слова, которые Кан сказал ему на плацу, когда колонна вернулась: «Они погибли». — Я не знаю, — сказал Тэхен. — Я не знаю, что ответить. — Я не настаиваю, — Намджун повернулся к нему, и его голос стал мягче. — Я пришёл лично к тебе за помощью. Она нужна не только мне, но и Хосоку. Он один, Тэхен. Он держится, но силы не бесконечны. Пожалуйста, просто подумай. Тэхен смотрел на ночной город, на огни, которые тянулись до горизонта, и чувствовал, как внутри, в том месте, где была пустота, что-то начинает шевелиться. Не надежда. Не страх. Что-то другое. Что-то, чему он не давал имени семь месяцев. — Где вы остановились? — спросил он, и голос его прозвучал спокойнее, чем он ожидал. — Вам есть где переночевать? Намджун посмотрел на него долгим взглядом. В его глазах мелькнуло что-то — удивление? Благодарность? — Есть, — ответил он. — У меня есть квартира в Сеуле. Не переживай, Тэхен. Тэхен кивнул. Они стояли на балконе, смотрели на ночной город, и молчали. Тишина не была тяжёлой. Она была той самой, которая бывает, когда слова уже не нужны. — Ты изменился, Тэхен, — сказал Намджун, и в его голосе появилась нежность. — Ты сильно повзрослел. Тэхен ничего не ответил. Он стоял, сжимая перила, и чувствовал, как руки снова начинают дрожать. Не от холода. От того, что внутри, в том месте, где он прятал всё, что не мог показать, что-то прорывалось наружу. — Ладно, — Намджун отступил от перил. — Я пойду. Я завтра заеду к тебе на работу, чтобы услышать ответ. Вне зависимости от того, какой он будет. — У меня завтра выходной, — Тэхен повернулся к нему. — Приезжайте сюда во второй половине дня. — Хорошо, — Намджун кивнул. — Спасибо, Тэхен. Он направился к выходу. Прошёл через гостиную, где на столе ещё стояли остатки торта, мимо комнаты, где спал Кихён, мимо кухни, где Сокджин мыл чашки. Остановился у входной двери, взялся за ручку. Повернулся. — И Чимину передай, — сказал он, и в его голосе снова появилась та самая сталь, которую Тэхен помнил по части. — Вы оба там нужны. Он вышел. Дверь закрылась. Тэхен остался в коридоре один. Смотрел на закрытую дверь и чувствовал, как внутри, в том месте, где была надежда, что-то прорастает. Маленькое, хрупкое, почти невесомое — но живое. Из кухни вышел Сокджин. Посмотрел на сына, на закрытую дверь. — Что он сказал? — спросил он. — Попросил вернуться, — ответил Тэхен. — В часть. Сокджин молчал. Тэхен смотрел на отца и ждал. — А ты? — спросил Сокджин. — Что ты решил? — Я не знаю, — Тэхен опустил голову. — Я не знаю, пап. Сокджин подошёл, положил руку ему на плечо. — Подумай, — сказал он. — Время есть. Тэхен кивнул. Он прошёл в гостиную, сел на диван, где ещё недавно играл Кихён, и уставился в одну точку. В голове крутились слова Намджуна: «Вы оба там нужны». И слова Кихёна: «Я по вам тоже скучал, деда Намджун». Он не знал, что ответить. Не знал, что делать. Не знал, сможет ли снова переступить порог той части, где всё случилось. Сможет ли смотреть на плац, где в последний раз видел Чонгука. Сможет ли ждать там, где ждал уже однажды. Но он знал одно. Он не может больше просто сидеть и ждать. Он не может смотреть, как Кихён взрослеет, улыбаясь всё реже. Он не может смотреть, как Чимин приходит на работу, делает вид, что всё нормально, а потом сидит в ординаторской и смотрит в одну точку. Может быть, Намджун прав. Может быть, им нужно вернуться. Не для того, чтобы забыть. А для того, чтобы помнить. И ждать. Вместе. Тэхен посмотрел в окно, где в ночном небе зажигались звёзды, и впервые за семь месяцев позволил себе надеяться