Любовь между выстрелами

Три дня. Три дня, как Тэхен и Чимин вернулись в часть. Три дня, как они снова ходили по знакомым коридорам, заполняли карты, раскладывали медикаменты, привыкали к запаху лазарета, к тишине, которая поселилась здесь после того, как всё случилось. Три дня, как они ждали. Не говорили об этом вслух, но ждали. Каждый раз, когда открывалась дверь, каждый раз, когда слышались шаги в коридоре, каждый раз, когда рация оживала чужим голосом. Кан Юнхо вернулся утром. Он не спал трое суток — это было видно по его лицу, по тёмным кругам под глазами, по тому, как он, выходя из машины, опёрся на дверцу, давая себе секунду, чтобы собраться с силами. Поисковая группа, которую он возглавлял, прочесала очередной квадрат. Ничего. Снова ничего. Только гильзы, осколки, обрывки формы. Всё, что осталось от того дня. — Майор Кан, — к нему подошёл один из бойцов. — Вы в лазарет? Передать отчёт? — Сам передам, — ответил Кан, и голос его был глухим, чужим. — Отдыхайте. Завтра снова выходим. Боец козырнул, ушёл. Кан остался стоять у машины, смотрел на здание штаба, на плац, на то место, где семь месяцев назад колонна вернулась без них. Он помнил этот день. Помнил, как Тэхен пробивался сквозь толпу, хватал солдат за рукава, кричал. Помнил, как схватил его за воротник, сжал так, что побелели костяшки. Помнил его глаза — с ненавистью, с отчаянием, с такой болью, что у Кана внутри что-то оборвалось. Он вздохнул, поправил воротник и пошёл в лазарет. Коридоры были пусты. Кан шёл медленно, чувствуя, как тяжелеют ноги с каждым шагом. Он не спал, не ел, не думал ни о чём, кроме поисков. Каждую ночь ему снились глаза Чонгука, который остался прикрывать отход. Каждую ночь он просыпался в холодном поту и не мог заснуть. Каждое утро он вставал и снова ехал туда, где всё случилось. Он открыл дверь в лазарет и замер. За столом, где раньше сидел Хосок, сидел Тэхен. Он заполнял карты, что-то помечал в блокноте, и свет падал на его лицо, высвечивая знакомые черты. Но что-то в нём изменилось. Он стал серьёзнее, взрослее, жёстче. Исчезла та мягкость, которая была в нём раньше. Исчезла та уязвимость, которую Кан так часто использовал против него. Кан стоял, не в силах пошевелиться. Ему казалось, что он бредит. Что усталость, наконец, добила его, и он видит то, чего не может быть. Тэхен не мог быть здесь. Он уехал семь месяцев назад. Он не должен был возвращаться. Тэхен поднял голову. Увидел Кана, и его рука замерла над бумагой. На секунду — всего на секунду — в его глазах мелькнуло что-то. Страх? Боль? Ненависть? Но он быстро взял себя в руки. — Майор Кан, — сказал Тэхен, и голос его был спокойным, ровным, будто они виделись вчера. — Доктор Ким... — Кан сглотнул, чувствуя, как пересохло в горле. — Вы... Как вы тут оказались? Он смотрел на Тэхена, и не верил своим глазам. Тот изменился. Сильно изменился. Под глазами залегли тени, в уголках губ появились складки, которых раньше не было. Он выглядел старше. Уставшим. Но в его глазах горел тот же огонь, который Кан видел в нём, когда Тэхен сказал: «Мне плевать на закон, когда дело касается моей семьи». Тэхен, в свою очередь, смотрел на Кана и видел то же самое. Тот похудел, осунулся, его лицо было бледным, под глазами залегли тёмные круги. В его взгляде не было той хищной, масляной усмешки, которую Тэхен помнил. Была пустота. И отчаяние. — Как и в прошлый раз, — ответил Тэхен, откладывая ручку. Кан сделал шаг вперёд, потом ещё один. Он смотрел на Тэхена, и в его голове крутились вопросы, которые он не решался задать. «Вы вернулись добровольно? Вас заставили? Вы ненавидите меня? Вы простите меня когда-нибудь?» — Вас заставили? — спросил он, и его голос прозвучал глухо, чуждо. Тэхен поднял на него глаза. В его взгляде не было страха. Не было ненависти. Было спокойствие. — Нет, — сказал он. — Я приехал добровольно. В конце концов, тут нужна наша помощь. Повисла тишина. Такая густая, что, казалось, её можно было резать ножом. Кан смотрел на Тэхена, Тэхен смотрел на Кана, и между ними было семь месяцев боли, страха, надежды, которая не умирала. — А вы зачем пришли? — спросил Тэхен, и в его голосе появилась осторожность. Он заметил, как Кан сжал кулаки, как напряглись его плечи. Кан перевёл взгляд на свои руки, потом снова на Тэхена. — Я принёс медицинские показания бойцов отряда, с которым я сейчас вернулся, — сказал он, доставая из кармана сложенный листок. Положил на стол перед Тэхеном. Тэхен взял листок, пробежал глазами. — Есть пострадавшие? — спросил он. — Нет. — Отлично, — Тэхен отложил листок. — Тогда они могут прийти только в том случае, если их что-то беспокоит. Снова тишина. Кан стоял, не решаясь уйти. Он смотрел на Тэхена, и внутри него что-то рвалось наружу. Слова, которые он не говорил семь месяцев. Извинения, которые он не приносил. Правда, которую он скрывал. — Доктор Ким, я... — начал он и замолчал. Тэхен замер. Внутри всё сжалось. Он хотел верить Намджуну, что майор изменился. Он хотел верить Хосоку, что майор помогает. Он хотел верить своим глазам, которые видели во взгляде напротив отчаяние. Но он не хотел слышать оправданий. Не сейчас. Не здесь. — Тэхен, — Кан сделал шаг вперёд, и его голос дрогнул. — Я хотел извиниться. За своё поведение семь месяцев назад. Я вёл себя неподобающе. И мне действительно жаль, что многие из-за этого страдали. Тэхен смотрел на него, и в его глазах боролись недоверие и что-то ещё. То, что он не хотел признавать. — Вы поэтому начали помогать в поисках? — спросил он, и голос его был холодным. Кан опустил голову. — Отчасти, — сказал он. — Но мне так же действительно очень жаль, что командиры Чон и Мин не вернулись. — Он поднял глаза, и Тэхен увидел в них то, чего не видел никогда. Слёзы. — Я тоже не верю в их гибель. Поэтому прикладываю максимальные усилия для их поисков. Тэхен смотрел на него, и внутри что-то дрогнуло. Не прощение. Нет, до прощения было ещё далеко. Но понимание. Понимание того, что люди могут меняться. Что боль может быть общей. Что отчаяние не знает званий и должностей. — Хорошо, — сказал Тэхен, и голос его стал мягче. — Я вас понял. Кан кивнул. Он хотел сказать ещё что-то, но слова застряли в горле. Он развернулся и пошёл к двери. — Майор Кан, — окликнул его Тэхен, когда тот уже взялся за ручку. Кан обернулся. — Спасибо вам, — сказал Тэхен, и в его голосе не было насмешки. Была правда. — За то, что помогаете. Кан смотрел на него долгим взглядом. В его глазах было столько всего, что Тэхен не мог разобрать. Благодарность? Облегчение? Надежда? — Это мой долг, — ответил Кан. — И моя ответственность. Он вышел. Дверь закрылась. Тэхен сидел, смотрел на закрытую дверь, и чувствовал, как внутри, в том месте, где была ненависть, что-то меняется. Не прощение. Пока не прощение. Но что-то другое. Что-то, что позволит ему дышать.

***

Сокджин держал Кихёна за руку, когда они выходили из столовой. Мальчик был оживлён — в столовой сегодня давали его любимый суп, и он съел две порции, чем очень порадовал поваров. — Деда, а можно мы пойдём на плац? — спросил Кихён, подпрыгивая на ходу. — Я хочу посмотреть, может, хён приехал. Сокджин вздохнул. Кихён спрашивал это каждый день. Каждый день он смотрел на ворота, через которые уехал Чонгук, и ждал. Семь месяцев он ждал. И продолжал ждать. — Кихён, я же говорил... — Джин! — раздался голос, и Сокджин поднял голову. К ним шёл Намджун. Быстрым шагом, с той уверенностью, которая была свойственна ему во всём. Но когда он подошёл ближе, Сокджин заметил, как его лицо смягчилось, как исчезла генеральская маска, уступая место чему-то другому. Чему-то, от чего у Сокджина защемило сердце. Намджун опустился на корточки перед Кихёном. — Как дела, малец? — спросил он, и голос его был таким тёплым, таким домашним, что Сокджин невольно улыбнулся. — Всё хорошо, деда! — Кихён сиял. — Тут так классно. Мне ещё в прошлый раз здесь понравилось. — Ну и отлично, — Намджун улыбнулся, поднялся, перевёл взгляд на Сокджина. — Куда вы сейчас? — Нужно Тэхену с Чимином отнести поесть, — ответил Сокджин, кивнув на пакет в руке. — Всю ночь провозились с какими-то отчётами. Потом Тэхен пойдёт отсыпаться, а я пойду развлекать Кихёна. Намджун задумался. Сокджин видел, как он обдумывает что-то, как его глаза становятся серьёзными, но в них появляется что-то детское, почти мальчишеское. — Кихён, — сказал Намджун, снова опускаясь на корточки. — Хочешь со мной выйти за территорию? Кихён замер. Его глаза расширились, и в них загорелся такой огонь, что Сокджин невольно рассмеялся. — Хочу! — закричал Кихён, подпрыгивая. — Деда Джин, можно? Я там ни разу не был! — Только если будешь слушаться генерала, — сказал Сокджин, и в его голосе зазвучала наигранная строгость. Он не мог сдержать улыбку — Кихён выглядел таким счастливым, что у Сокджина отлегло от сердца. Намджун посмотрел на него, и Сокджин увидел, как на его лице появляется улыбка. Та самая, которую он видел только раз — когда Кихён обнял его и сказал, что он хороший. Улыбка с ямочками, которая делала его лицо молодым, почти мальчишеским. — Буду, деда! — Кихён уже прыгал на месте, как зайчик, его глаза блестели от восторга. — Правда буду! Обещаю! — Тогда пошли, боец, — Намджун подхватил мальчика на руки, подбросил, поймал, и Кихён заверещал от радости. Намджун поцеловал его в щеку — смачно, звонко, так, что Кихён рассмеялся. Сокджин смотрел на них и чувствовал, как внутри, в том месте, где он прятал всё, что нельзя показывать, что-то оттаивает. — Будьте аккуратны, — сказал он, и голос его дрогнул. Намджун подошёл ближе. Сокджин смотрел на него, и вдруг понял, что боится. Боится того, что сейчас случится. Боится того, что он так долго прятал. Намджун наклонился и нежно поцеловал его в щеку. — Так точно, командир Ким Сокджин, — сказал он тихо. И, не дав Сокджину опомниться, развернулся и пошёл к воротам, держа Кихёна на руках. Кихён махал рукой, кричал: «Деда Джин, мы скоро!» Сокджин стоял, не в силах пошевелиться. Его щека горела там, где губы Намджуна коснулись кожи. Руки дрожали. Внутри всё перевернулось. — Господи, что творится... — прошептал он, прижимая руку к груди, где бешено колотилось сердце. — Что творится... Он постоял ещё минуту, глядя вслед удаляющейся фигуре, потом вздохнул и пошёл в лазарет — кормить Тэхена и Чимина.

***

Намджун вышел за территорию части, держа Кихёна на руках. Мальчик вертел головой, смотрел по сторонам, впитывая каждый новый звук, каждый новый запах. Здесь, за воротами, мир казался другим — больше, просторнее, свободнее. — Деда Джун, — заговорил Кихён, и его голос был серьёзным, почти взрослым. — Да, внук, — отозвался Намджун, чувствуя, как внутри разливается тепло от этого слова. — А ты любишь дедушку Джина? — спросил Кихён, и в его голосе не было детской наивности. Был вопрос. Взрослый, серьёзный вопрос. Намджун не растерялся. Он ждал этого вопроса. Знал, что рано или поздно он прозвучит. — Люблю, — ответил он спокойно. — А моего папу любишь? — Кихён смотрел на него в упор. — Люблю. — А меня любишь? Намджун рассмеялся. Подбросил Кихёна, поймал, прижал к себе. — Очень люблю, — сказал он, и в его голосе была такая искренность, что Кихён улыбнулся. — А что, сомневаешься? — Нет, — Кихён помотал головой. — Мне просто интересно. Они прошли ещё немного. Впереди показались грузовые машины — три больших КамАЗа, которые привезли технику и сухпайки. Намджун направился к ним, но Кихён вдруг снова заговорил. — Деда, — сказал он, и его голос стал тихим, почти шёпотом. — Что, Кихён? — Чонгук-хён не вернётся, да? Намджун остановился как вкопанный. Он опустил Кихёна на землю, присел перед ним на корточки. Мальчик смотрел на него, и его глаза были красными, нос тоже покраснел, и Намджун увидел, как по щеке скатилась слеза. — Почему ты так думаешь? — спросил Намджун, и голос его был тихим, мягким. Кихён шмыгнул носом, вытер лицо рукавом. — Потому что он любит папу, — сказал он, и его голос дрожал. — Я им буду мешать. Может, если я уйду, он вернётся. И папа перестанет плакать по ночам и будет чаще улыбаться. Намджун смотрел на него, и внутри всё оборвалось. Этот маленький мальчик, которому только что исполнилось пять лет, нёс на своих плечах тяжесть, которую не каждый взрослый выдержит. Он думал, что он — помеха. Что его любовь — это проблема. Что его существование мешает счастью отца. — Кихён, — Намджун взял его за плечи, посмотрел в глаза. — Послушай меня. Кихён смотрел на него, и в его глазах была такая боль, что Намджун почувствовал, как его собственное сердце разрывается. — Командир Чон любит твоего папу, — сказал Намджун, и голос его был твёрдым, уверенным. — Это правда. Но ещё больше он любит тебя. Кихён замер. — Он считает тебя своим сыном, — продолжал Намджун. — Ты для него не помеха, Кихён. Ты — часть его семьи. Он уже без тебя не сможет. — Тогда почему его так долго нет? — Кихён всхлипнул. — Он даже на мой день рождения не приехал. Он что, умер? Намджун растерялся. Детская наивность, с которой Кихён задал этот вопрос, выбила его из колеи. Он не знал, что ответить. Не знал, как объяснить пятилетнему мальчику, что такое война, что такое долг, что такое ждать. — Нет, Кихён, — сказал он, и его голос стал мягче. — Он не умер. — Откуда ты знаешь? — Кихён смотрел на него с надеждой, которая боялась поверить. — Потому что я чувствую, — Намджун прижал руку к груди. — Здесь. Он жив. Он отдаёт долг родине, защищает тебя и папу от плохих людей. Но когда он вернётся, он больше не оставит вас. — Правда? — Кихён шмыгнул носом, и в его глазах загорелся тот самый огонь, который Намджун так любил в нём. — Правда, — Намджун улыбнулся. — А я смогу его отцом называть? — спросил Кихён, и в его голосе была такая надежда, что у Намджуна перехватило дыхание. — Вот когда он вернётся, — сказал Намджун, — спроси у него. Хорошо? — Хорошо, деда, — Кихён улыбнулся, бросился к нему на шею, обнял так крепко, как только мог. Намджун обнял его в ответ, прижал к себе, чувствуя, как маленькое тельце дрожит, как сердце бьётся в такт его собственному. — Пойдём, — сказал он, поднимая Кихёна на руки. — Будешь помогать мне делать отчёты? — Да! — Кихён закричал прямо в ухо, и Намджун поморщился, но не рассердился. — Я буду самым лучшим помощником! — Тогда пошли, боец. Намджун подошёл к грузовым машинам. Три КамАЗа, загруженные техникой и сухпайками, стояли ровной линией. Водители курили в стороне, поставщик сверял накладные. Несколько бойцов уже начали разгрузку. — Кихён, — сказал Намджун, ставя мальчика на землю. — У меня к тебе ответственное задание. — Какое? — Кихён вытянулся, стараясь быть похожим на настоящего солдата. — Видишь те пакеты? — Намджун показал на коробки с сухпайками. — Их нужно переложить из машины на землю. Справишься? — Справлюсь! — Кихён уже бежал к машине. — Я всё переложу! Все-все! — Считать не забывай! — крикнул Намджун ему вслед. — Мне потом отчёт нужен! — Не забуду! — донеслось из-за машины. Намджун усмехнулся, взял планшет, подошёл к поставщику. Они начали сверять списки, проверять количество техники, сверять накладные. Бойцы разгружали ящики, перекликались, кто-то шутил, кто-то ругался. Обычная работа. Обычный день. Кихён сидел на водительском сиденье одной из машин, уже закончив с перекладыванием пакетов из кабины на землю. Он считал вслух, иногда сбивался, начинал заново, но не сдавался. Он чувствовал себя настоящим бойцом, который выполняет важное задание. Он так увлёкся, что не заметил, как прошёл час. — Кихён, — позвал Намджун, подходя к машине. — Что ты там бормочешь? Кихён подпрыгнул на месте, но быстро взял себя в руки. Его лицо стало серьёзным, почти суровым. — У меня разведка, — сказал он, и в его голосе была такая важность, что Намджун невольно улыбнулся. — Да? — Намджун заглянул в окно. — И что же ты пытаешься выведать? — Впереди два неизвестных силуэта, — Кихён не отрывал взгляда от стекла. — Я слежу, чтобы они в нас не стреляли. Намджун выпрямился. Его лицо мгновенно стало серьёзным. — Какие силуэты? — спросил он, вглядываясь вдаль. — Вон там, — Кихён показал пальцем на восток. — Они идут к нам. Я их уже давно вижу. Намджун прищурился. Вдалеке, на фоне выжженной солнцем земли, двигались две фигуры. Они были далеко, на пределе видимости, но с каждой секундой становились ближе. Намджун почувствовал, как холодок пробежал по спине. Он достал рацию. — Хисон, ближе к востоку, в секторе семь-четыре, в полутора километрах от нас идут два человека. Можешь распознать, кто это? Приём. В рации послышался шум, потом голос: — Генерал Ким, я вижу их. Слишком далеко, не могу распознать. Приём. Намджун переключил рацию на другой канал. — Ханыль, боевая готовность. Приём. В ту же секунду бойцы, которые разгружали машины, замерли. Их лица стали серьёзными, руки потянулись к оружию. Кто-то отдал команду, и они быстро, слаженно рассредоточились, занимая позиции. Намджун стоял, не отрывая взгляда от двух силуэтов, которые приближались. Они шли медленно, неуверенно, будто каждый шаг давался им с трудом. Один опирался на другого. — Чёрт, да где же этот Хисон, — пробормотал Намджун, сжимая рацию. — Деда, — раздался тихий голос Кихёна. — Кихён, не сейчас, — Намджун говорил, не оборачиваясь. — Лучше залезь назад в машину. Кихён не двинулся. Он стоял рядом с Намджуном, смотрел на приближающиеся фигуры, и его глаза становились всё шире. — Дедушка Джун, — прошептал он, и в его голосе было что-то, что заставило Намджуна повернуться. — Ну что, Кихён? — спросил Намджун, на секунду отвлекаясь от силуэтов. — Деда, — Кихён смотрел на него, и в его глазах горела такая надежда, что Намджун почувствовал, как сердце пропустило удар. — Это Чонгук-хён и его друг. Намджун замер. Повернулся обратно, вглядываясь вдаль. Фигуры стали ближе. Теперь можно было разглядеть, что они в изорванной, грязной одежде, что лица закрыты какой-то белой тканью, что они едва передвигают ноги. — Генерал Ким, — раздалось из рации. — Мы не можем распознать, кто это, но ни безоружны. На лицах — повязки. Приём. — Чёрт, да кто... — начал Намджун, но не успел договорить. Кихён сорвался с места. — Хён! — закричал он, бегом бросаясь вперёд. — Чонгук-хён! Отец! — Кихён! — Намджун рванул за ним, но мальчик бежал так быстро, что догнать его было невозможно. — Хён! Хён! — Кихён бежал, спотыкаясь, падал, вставал и снова бежал. — Отец! Это я! Кихён! Намджун бежал за ним, сжимая рацию, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Фигуры приближались. Он видел их всё отчётливее. Один высокий, широкоплечий, сгорбленный, опирающийся на второго. Второй ниже, но тоже высокий, поддерживающий первого. Они шли, и каждый шаг давался им с трудом. Намджун остановился. Остановился, потому что теперь он видел. Тот, кто шёл первым, кто нёс на себе тяжесть другого, кто смотрел вперёд и не останавливался — это был его сын. Чонгук. Живой. Кихён добежал до него, бросился на шею, обхватил руками ноги. Чонгук аккуратно поднял его на руки. — Хён! Хён! Я знал! Я знал, что ты вернёшься! Я ждал! Я всё время ждал! — Кихён плакал, смеялся, целовал его в щёку, в лоб, куда попало. — Я говорил папе, что ты вернёшься! Я говорил деду! Я говорил всем! Чонгук остановился. Он посмотрел на мальчика, который висел на его шее, на его лицо, мокрое от слёз, на его глаза, в которых горел свет, и не мог поверить. Не мог поверить, что это реальность. Что он здесь. Что его ждали. — Кихён, — прошептал он, и голос его был чужим, хриплым, сорванным. — Сынок... Он опустился на колени, обнял мальчика крепче, прижал к себе так крепко, как только мог. Вдохнул его запах — детский, тёплый, живой. И заплакал. Впервые за семь месяцев он позволил себе заплакать. — Я вернулся, — сказал он, и голос его дрожал. — Я вернулся, Кихён. Я обещал. Кихён обнимал его, не отпуская, и плакал, и смеялся, и что-то говорил, но Чонгук не слышал слов. Он слышал только голос. Голос, который звал его. Голос, который ждал. Намджун подошёл. Остановился в шаге. Смотрел на сына — грязного, худого, с запавшими глазами, с повязкой на лице, которую он снял, чтобы прижать к себе Кихёна. Смотрел и не мог поверить. — Отец, — Чонгук поднял голову. Намджун шагнул вперёд, опустился на колени рядом с ним. Обнял его. Обнял Кихёна. Обнял их обоих, прижал к себе, чувствуя, как дрожат плечи сына, как бьётся его сердце. — Сын, — сказал он, и голос его сорвался. — Сын... Они стояли на коленях посреди выжженной земли, обнявшись втроём, и вокруг них был мир, который на секунду замер. Бойцы опустили оружие. Поставщик выронил накладную. Водители вышли из кабин, смотрели, не веря своим глазам. Юнги стоял в стороне, опираясь на колесо машины, и смотрел на них. Его лицо было бледным, губы потрескались, на лбу запеклась кровь. Но он улыбался. Улыбался, глядя, как Чонгук обнимает отца и сына. — Ну вот, — сказал он тихо. — А говорил, не дойдём. Никто его не услышал. Но это было не важно. Он был здесь. Они были здесь. Живые.