Любовь между выстрелами

Тэхен сидел в лазарете один. Хосок ушёл на обход — в палатах было четверо раненых, которых привезли с утренней вылазки, и всем требовалось внимание. Чимина Тэхен отправил отдыхать сам, силком вытолкав из кабинета, когда тот в третий раз чуть не уткнулся носом в стол. — Иди, — сказал Тэхен, удерживая друга за плечи. — Через два часа разбужу. А то ты мне всех карты перепутаешь. — Я не хочу, — Чимин сопротивлялся, но его глаза уже слипались. — Там столько работы... — Работа никуда не денется. А ты мне нужен живой и здоровый. Иди. Чимин ушёл, бормоча что-то про несправедливость и про то, что Тэхен сам не спит сутками. Тэхен только усмехнулся и вернулся за стол. Теперь в лазарете было тихо. Не той тишиной, которая давит на плечи и заставляет вздрагивать от каждого шороха, а той, что позволяет дышать. Той, что бывает только в местах, которые стали домом. Тэхен вдруг понял это сейчас, сидя за столом, на котором стояла кружка с давно остывшим кофе и тарелка с бутербродами, которые Сокджин принёс ещё несколько часов назад. Он понял, что здесь, в этих стенах, пахнущих лекарствами и стерилизацией, ему спокойнее, чем в любой больнице Сеула. Здесь воздух был другим — более родным, более своим. Здесь каждый угол хранил память о том, что случилось, и о том, что ещё могло случиться. Он взял ручку, пододвинул к себе очередной отчёт. Бойцы поискового отряда Кана — он уже перезаполнял эти карты в третий раз, проверяя данные, сверяя показатели, перепроверяя то, что Хосок успел сделать за неделю. Господи, как Хосок справлялся с этим один? С утра до ночи, без выходных, без помощи? Тэхен чувствовал, как усталость наливает свинцом плечи, но не останавливался. Работа — это то, что держало его на плаву. Работа — это то, что не давало думать. Работа — это то, что спасало. Ручка скрипела по бумаге, цифры ложились ровными строчками, и Тэхен почти забыл, где находится. Почти забыл, что ждёт. Почти забыл, что семь месяцев назад он стоял на этом же месте и смотрел, как колонна уходит за ворота. Дверь открылась. Тэхен не поднял головы. Он уже слышал этот скрип сотни раз, знал, как звучат шаги Чимина, как стучит каблуками Хосок, как осторожно заходят бойцы, боясь потревожить врача. Но сейчас он не разобрал — усталость притупила слух, и он просто продолжил писать. — Чимин, — сказал он, и голос его был спокойным, ровным. — Я же сказал тебе, отдохни пару часов, потом продолжишь. Ручка не остановилась. Цифры продолжали ложиться на бумагу. — Вам бы тоже отдохнуть, доктор Ким. Голос был хриплым, сорванным, чужим. Такой голос бывает у тех, кто долго молчал. У тех, кто не говорил месяцами. У тех, кто вернулся с того света. Ручка выпала из пальцев. Тэхен замер. Внутри всё оборвалось, ухнуло куда-то вниз, в пустоту, которая вдруг заполнилась чем-то огромным, горячим, невыносимым. Сердце пропустило удар, потом забилось так быстро, что, казалось, сейчас выскочит из груди. Руки задрожали — сначала пальцы, потом кисти, потом плечи. Он чувствовал, как дрожь поднимается от позвоночника, как немеет лицо, как глаза наполняются слезами, которые он не мог, не хотел сдерживать. Он поднял голову. Чонгук стоял в дверях. Он был худым — до невозможности худым. Футболка, которая когда-то сидела на нём идеально, теперь висела мешком, обрисовывая выступающие ключицы, впалый живот, острые плечи. Его лицо осунулось, скулы заострились, под глазами залегли тени такой глубины, что, казалось, они уходят в самую душу. На скуле белел свежий шрам, на губах запеклась кровь. Он опирался на косяк, и его рука дрожала так же сильно, как у Тэхена. Но он стоял. Он смотрел на Тэхена. И в его глазах, тёмных, глубоких, усталых, горел огонь. Тот самый огонь, который Тэхен видел в нём в последний раз, когда они стояли на плацу и Чонгук сказал: «Я вернусь». — Чонгук... — выдохнул Тэхен, и это имя, которое он не произносил вслух семь месяцев, вдруг стало самым важным словом в мире. Он рванул с места, не чувствуя ног. Опрокинул стул, скинул со стола папку с бумагами, ударился бедром об угол, но не остановился. Он летел, как летят только к тем, кого ждали слишком долго. Как летят только к тем, без кого жизнь была пустой. — Чонгук! — Тэхен врезался в него, обхватил руками, прижал к себе, вжимая в своё тело, чувствуя, как бьётся сердце альфы, как он дрожит, как он живой. — Чонгук, это правда ты... Слёзы текли по щекам, капали на футболку Чонгука, на его плечи, на руки, которые наконец обняли Тэхена в ответ. Не так крепко, как раньше — сил почти не осталось, — но так нежно, как умеют только те, кто прошёл через ад и вернулся. — А ты кого-то другого ждал? — спросил Чонгук, и в его хриплом, сорванном голосе прозвучала та самая лёгкая усмешка, которую Тэхен помнил. Ту самую, которая появлялась в уголках его губ, когда он хотел сказать: «Всё будет хорошо». Тэхен не мог говорить. Он сжимал его плечи, грудь, руки, водил ладонями по его лицу, по щекам, по губам, по шраму на скуле, по тёмным кругам под глазами. Он хотел убедиться, что это не сон. Что это правда. Что Чонгук здесь, в его руках, живой. — Чонгук, ты живой, — прошептал Тэхен, заглядывая ему в глаза. — Это правда ты. — Я не мог иначе, — Чонгук поднял руку, провёл дрожащими пальцами по щеке Тэхена, по его губам, по мокрым от слёз ресницам. — Я же давал обещание. Тэхен не выдержал. Он наклонился и поцеловал его. Поцелуй был солёным — от слёз, от крови, от той боли, которую они оба носили в себе семь месяцев. Но он был таким правильным, таким долгожданным, таким нужным, что Тэхен почувствовал, как внутри, в том месте, где была пустота, наконец начало что-то прорастать. Не надежда — надежда уже вернулась, когда он увидел его на пороге. Что-то большее. Жизнь. — Семь месяцев я тебя ждала, — прошептал Тэхен, не отрываясь от его губ. — Не было ни дня, чтобы я не думал о тебе. Не было ни дня, чтобы я не думала, что ты умер. Он щупал его руками, водил ладонями по спине, по плечам, по груди, чувствуя, как под тонкой тканью футболки выступают рёбра, как бьётся сердце, как он жив. Жив. — Не было ни дня, за эти семь месяцев, чтобы я не думал о тебе, малыш, — прошептал Чонгук в ответ, и его голос дрожал так же сильно, как руки Тэхена. — Где ты был всё это время? — спросил Тэхен, и его голос срывался на всхлипы. — Где? — Тэхен, — Чонгук прижал его к себе, уткнулся носом в его волосы, вдохнул запах ладана, который помнил все эти месяцы, который снился ему каждую ночь. — Давай потом об этом. Если честно, у меня сейчас нет на это сил. Тэхен отстранился, посмотрел на него. В глазах Чонгука была усталость. Не та, что проходит после хорошего сна. Та, что копится годами, которую не смыть душем, не вылечить таблетками. Та, что бывает у людей, которые прошли через ад и вернулись. — Конечно, — сказал Тэхен, вытирая слёзы. — Но... Чонгук, а командир Мин, он... — Он жив, — Чонгук улыбнулся, и в этой улыбке, измождённой, усталой, было столько тепла, что Тэхен почувствовал, как сердце сжимается. — Сейчас должен был пойти к Чимину. — Ну слава богу, — Тэхен выдохнул с таким облегчением, что плечи опустились. Но уже в следующую секунду его лицо стало серьёзным, собранным, тем самым, которое Чонгук называл «докторским». Он отлип от Чонгука, отошёл на шаг, оглядывая его с головы до ног. — Ты ранен? — спросил он, и в его голосе зазвучали металлические нотки. — Повреждения на теле есть? — Нет, Тэ, — Чонгук покачал головой, но Тэхен заметил, как он перенёс вес на здоровую ногу. — Со мной всё хорошо. Я не ранен. Просто очень устал. Мы с Юнги около ста километров шли пешком. — Тогда быстро в душ и спать, — Тэхен говорил строго, командирским тоном, который у него иногда проскальзывал, когда он был в лазарете. — Всё остальное потом. — Слушаюсь, командир Ким, — Чонгук улыбнулся, и в его глазах мелькнул тот самый огонёк, который Тэхен так любил. — Не паясничай. — Тэхен, — Чонгук шагнул к нему, и его рука снова легла на щёку омеги. — Пойдём со мной. Я хочу, чтобы ты был рядом. Тэхен посмотрел на него. В глазах альфы не было просьбы. Была уверенность. Будто он знал, что Тэхен не сможет отказать. Будто он знал, что Тэхен сам хочет этого больше всего на свете. — Конечно, — сказал Тэхен, чувствуя, как тепло разливается в груди. — Пойдём. Он повернулся к столу, взял рацию, пристегнул к поясу. Чонгук посмотрел на неё, приподнял бровь. — А это зачем? — На всякий случай, — Тэхен подошёл, поцеловал его в щеку, чувствуя, как колючая щетина царапает губы. Он пропустил Чонгука вперёд, вышел следом, закрыл дверь. И сразу заметил — альфа переносит вес на левую ногу, правая почти не сгибается, каждый шаг даётся ему с трудом. — Почему ты хромаешь? — спросил Тэхен, и его голос стал серьёзным. Чонгук остановился. Посмотрел на него, и в его глазах мелькнуло что-то — вина? Сожаление? — Было ранение в бедро, — сказал он, и голос его стал тише. — Пулю вытаскивал Юнги пальцами. Возможно, есть дефекты. Тэхен почувствовал, как внутри всё перевернулось. Пальцами. Юнги вытаскивал пулю из бедра Чонгука пальцами. Без наркоза, без инструментов, в полевых условиях. Он сжал кулаки, чтобы не закричать. — Как отдохнёшь, — сказал он, и голос его был ровным, только дрожь в пальцах выдавала то, что происходило внутри, — сразу идём на полное обследование. — Только если моим доктором будешь лично ты, — сказал Чонгук, и в его голосе появилась та самая игривость, которую Тэхен помнил. Та, от которой у него подкашивались колени. — Я подумаю об этом, — ответил Тэхен, и его губы дрогнули в улыбке. Не было смущения. Не было стыда. Был только восторг, который распирал грудь, который хотелось кричать на весь мир, но который он сдерживал из последних сил, чтобы не задушить Чонгука в объятиях прямо здесь, в коридоре. Они пошли к лестнице. Медленно, очень медленно. Чонгук ступал осторожно, каждый шаг отзывался напряжением на его лице, и Тэхен видел, как он сжимает челюсти, как его пальцы сжимаются в кулак. У подножия лестницы они остановились. Чонгук посмотрел на ступени, и Тэхен увидел в его глазах то, что он прятал. Страх. Не перед смертью — перед этим он уже не боялся. А перед тем, что не сможет. Что подведёт. Что рухнет здесь, на этих ступенях, и Тэхен увидит его слабость. — Тэхен, не мог бы ты... — начал Чонгук и замолчал. — Конечно, — ответил Тэхен, и понял всё без слов. Он шагнул вплотную, перекинул руку Чонгука себе на плечо, обхватил его за талию, принимая половину его веса на себя. Чонгук был тяжёлым, даже исхудавший, он весил больше Тэхена, но Тэхен держал его, чувствуя, как альфа опирается на него, как доверяет ему своё тело. — Потихоньку, — сказал Тэхен, и они начали подъём. Ступенька. Передышка. Ступенька. Передышка. Чонгук дышал тяжело, с присвистом, и Тэхен чувствовал, как его рука дрожит на его плече. Но он не останавливался. И Чонгук не останавливался. Они дошли до комнаты, когда силы уже были на исходе. Чонгук прислонился к стене, его лицо было бледным, на лбу выступила испарина. — Чонгук, тебе плохо? — Тэхен взял его за подбородок, заставляя посмотреть на себя. — Нет, всё хорошо, — Чонгук улыбнулся, и улыбка вышла кривой, неуверенной. — Я просто устал. Не беспокойся. Тэхен не поверил ни одному его слову. Он видел, как дрожат его руки, как бледнеют губы, как он сжимает челюсти, чтобы не застонать. Но он не стал спорить — сейчас было не время. Чонгук потянулся к ручке, чтобы открыть дверь, но та не поддалась. Он дёрнул сильнее — заперто. — Чёрт... — выдохнул он, и в его голосе послышалось отчаяние. — Подожди, — сказал Тэхен, доставая из кармана ключи. Он открыл дверь, пропуская Чонгука вперёд. Тот вошёл, огляделся, и Тэхен увидел, как его плечи опустились, как он выдохнул — долго, шумно, с облегчением. — Откуда? — спросил Чонгук, оборачиваясь, и в его глазах мелькнула усмешка. — Отец твой дал, — Тэхен закрыл дверь. — Видимо, не зря. — Так, — Тэхен снял с себя халат, повесил на спинку стула. — В душ и отдыхать. Чонгук смотрел на него, и в его взгляде было что-то, от чего у Тэхена перехватило дыхание. Не похоть — нет, для этого они оба слишком устали. Благоговение. Будто он смотрел на чудо, которое не верил, что увидит снова. — Так точно, — сказал он, подходя ближе. Остановился в шаге от Тэхена, провёл рукой по его плечу, по ключице, по шее. Наклонился, поцеловал в шею, нежно, почти невесомо. — Не хочешь со мной принять ванну? Тэхен закрыл глаза. Губы Чонгука были горячими, сухими, и от этого прикосновения по телу пробежала дрожь — от затылка до копчика, от пальцев до пяток. — Хочу, — прошептал он, повернулся, поймал губы Чонгука в поцелуе. — Пойдём. В ванной было тесно для двоих, но они не замечали тесноты. Они замечали только друг друга. Тэхен разделся первым. Не стесняясь, не кокетничая, не играя. Просто снял футболку, стянул штаны, остался в одном белье. Снял и его, бросил на стиральную машину. Он стоял перед Чонгуком, и свет падал на его тело, высвечивая каждый изгиб, каждую родинку, каждый шрам. Чонгук не двигался. Он смотрел на Тэхена, и в его глазах было такое желание, такая тоска, такая любовь, что Тэхену стало трудно дышать. Он смотрел на длинные медовые ноги, которые помнил обёрнутыми вокруг своей талии. На осиную талию, которая так красиво прогибалась под его руками. На упругие ягодицы, которые он сжимал в ту ночь, когда они заснули вместе. На маленький, аккуратный член, который так трогательно сжимался. — Ты так красив, — прошептал Чонгук, и его голос был хриплым, срывающимся. Он шагнул к нему, положил руки на талию, провёл большими пальцами по рёбрам, чувствуя, как под кожей пульсирует кровь. Сжал, слегка, осторожно, боясь сделать больно, боясь, что он исчезнет. — Мой сладкий мальчик, — прошептал он и поцеловал Тэхена. Поцелуй был глубже, чем в коридоре. Более настойчивым, более жадным. Чонгук водил языком по его губам, по нёбу, по внутренней стороне щёк, запоминая вкус, который снился ему семь месяцев. Вкус ладана и чая, вкус дома. Тэхен застонал в поцелуй, прижимаясь к нему всем телом, чувствуя, как сердце Чонгука бьётся о его грудь, как его руки скользят по спине, по ягодицам, как он хочет его так же сильно, как и он сам. — Тебе помочь? — прошептал Тэхен, отрываясь от его губ. — Помоги, — прохрипел Чонгук, и в его голосе было столько желания, что Тэхен почувствовал, как внутри разливается жар. Тэхен опустил руки к ширинке Чонгука. Пальцы дрожали, пуговицы не поддавались, и он чувствовал, как его охватывает нетерпение, почти паника. Он так долго ждал, так долго хотел, что сейчас, когда всё стало реальностью, он боялся не справиться. Боялся, что это сон. Боялся, что Чонгук исчезнет. — Тихо, тихо, — Чонгук накрыл его руки своими, помог расстегнуть пуговицы. — Я никуда не уйду. Тэхен спустил джинсы вместе с бельём, опускаясь на колени. Чонгук был красив — даже исхудавший, даже бледный, даже со шрамами, которые покрывали его тело. Он был красивым, потому что был его. — Мне очень нравится то, что я вижу перед собой, малыш, — Чонгук провёл рукой по его волосам, и в его голосе появилась хриплая, усталая нежность. — Но я не мылся больше месяца. Поэтому поднимайся. Тэхен фыркнул, поднялся. Чонгук стянул с себя остатки одежды, и они остались вдвоём — обнажённые, уязвимые, настоящие. Тэхен включил воду. Горячая, почти обжигающая, она полилась из душа, и пар начал заполнять маленькую ванную. Чонгук подставил лицо под струи, закрыл глаза, и Тэхен увидел, как напряжение, которое держало его всё это время, начало спадать. Он взял мочалку, нанёс гель, начал водить по его плечам, по спине, по груди. Водил медленно, осторожно, обходя шрамы, которые белели на его теле, как следы от ударов кнута. Он смывал грязь, кровь, пот, и с каждым движением чувствовал, как Чонгук становится легче, как его дыхание выравнивается, как он расслабляется. Чонгук развернулся к нему, взял его лицо в ладони, и поцеловал. Под струями воды, под паром, который заволок всё вокруг. Поцелуй был жарким, мокрым, голодным — тем, от которого сносит крышу. Чонгук водил языком по его губам, кусал нижнюю губу, втягивал её в рот, и Тэхен чувствовал, как внутри всё горит, как тело плавится от его прикосновений. — Какой же ты... — прошептал Чонгук, отрываясь, и его глаза были тёмными, расширенными, в них плескалось что-то дикое, первобытное. — Какой? — спросил Тэхен, и его голос дрожал от желания. — Любимый, — Чонгук поцеловал его в лоб, прижал к себе, и они стояли так под струями воды, чувствуя, как тепло проникает в каждую клетку, как заживают раны, как возвращается жизнь. — Как же я скучал, — прошептал Тэхен, уткнувшись носом в его шею. — Я не меньше, — ответил Чонгук, целуя его в макушку. Они вышли из душа, помогая друг другу обтереться. Чонгук смотрел, как Тэхен водит полотенцем по его телу, как его руки дрожат, как он задерживает дыхание, когда касается шрамов. Он хотел сказать, что всё прошло, что не больно, что не надо бояться. Но не сказал. Потому что ему нужно было, чтобы Тэхен прикасался к этим шрамам. Они надели только нижнее бельё и вышли в комнату. Тэхен начал расправлять кровать, взбивать подушки, поправлять простыни. Движения были быстрыми, привычными, но Чонгук видел, как его плечи дрожат, как он сжимает губы, чтобы не заплакать. — Надо папу и Кихёна предупредить, чтобы они меня не потеряли, — сказал Тэхен, не оборачиваясь. — Не надо, — Чонгук лёг на кровать, устроил голову на подушке, наблюдая, как Тэхен замирает. — Они знают. — Что? — Тэхен обернулся. — Отец с Кихёном были за территорией, когда нас заметили, — Чонгук говорил тихо, и его голос был ровным, только в глазах появилась влага. — Точнее, нас первый заметил Кихён. Тэхен замер. Подошёл к кровати, сел на край. — Представляешь, — Чонгук улыбнулся, и в этой улыбке было столько счастья, что Тэхен почувствовал, как слёзы снова подступают к глазам. — Он меня отцом назвал. — Ты против? — спросил Тэхен, и в его голосе была осторожность, почти страх. — Нет, — Чонгук протянул руку, поймал его пальцы, сжал. — Я счастлив, Тэхен. Что у меня есть такой чудесный сын. Тэхен наклонился, поцеловал его. Мягко, нежно, пробуя на вкус, запоминая. Чонгук ответил, притянул его к себе, укладывая рядом. — Мы тоже безмерно счастливы, что у нас есть ты, — прошептал Тэхен, укладывая голову на его плечо. Они лежали, обнявшись, и слушали, как бьются их сердца. Два сердца, которые бились в унисон. Которые ждали друг друга семь месяцев. Которые наконец нашли. — Спи, малыш. Я буду с тобой, — прошептал Чонгук, целуя его в макушку. — Я тебе верю, — ответил Тэхен, прижимаясь к нему. Они уснули до самого вечера. Впервые за семь месяцев — без снов, без кошмаров, без криков, от которых просыпались в холодном поту. Впервые за семь месяцев — вместе.

***

Чимин задремал в тот момент, когда Юнги вошёл в комнату. Он тихо зашёл в комнату, узнав у Намджуна, где мог найти Чимина. Генерал посмотрел на него долгим взглядом, и в его глазах было столько всего — облегчение, радость, благодарность. Он хотел сказать что-то, но только положил руку на плечо Юнги, сжал, и этого было достаточно. — Он в комнате для гостей, — сказал Намджун. — Второй этаж, третья дверь. Юнги кивнул и пошёл, хромая, опираясь на стену. Ранение в щиколотку давало о себе знать — он не ходил, он переставлял ноги, каждое движение отзывалось болью, которая поднималась до колена, до бедра, до позвоночника. Но он шёл. Не мог остановиться. Он открыл дверь, увидел Чимина и замер. Чимин спал на кровати, обняв подушку, и его лицо во сне было беззащитным, детским. Юнги заметил, как он похудел — скулы заострились, ключицы выступали из-под ворота футболки, под глазами залегли тени. Его явно не послушали. Его явно ждали. Юнги тихо подошёл к кровати, присел на корточки. Боль в ноге пронзила тело, он зашипел сквозь зубы, но не обратил внимания. Он смотрел на Чимина, и ему казалось, что он смотрит на чудо. На то, ради чего он выжил. На то, ради чего шёл эти сто километров, падая, вставая, снова падая. Он рассматривал его лицо — тёмные круги под глазами, которые говорили о бессонных ночах, морщинку между бровей, которая появлялась, когда он волновался, губы, которые сейчас слегка приоткрылись, и из них вырывалось тихое, ровное дыхание. Чимин во сне был таким же, как в жизни — открытым, настоящим, красивым. Юнги протянул руку, чтобы коснуться его лица, и остановился. Боялся. Боялся, что это сон. Боялся, что сейчас он проснётся, и Чимин исчезнет, как исчезали все сны в последние семь месяцев. Он убрал руку, встал, зашипел от боли и тихо вышел из комнаты. Сначала он хотел принять душ. Он не мылся больше месяца — на теле запеклась грязь, кровь, пот, всё то, что они прошли. Он хотел стать чистым, прежде чем коснуться Чимина. Хотел, чтобы первый запах, который тот почувствует, не был запахом смерти. Он пришёл в свою комнату — ту, которая была закреплена за ним, когда он служил здесь. Всё осталось на своих местах. Та же кровать, тот же стол, те же стены. Будто он не уходил. Будто семь месяцев не прошло. Он стянул с себя одежду, рассматривая себя в зеркале. Ходячий труп — другого слова не подобрать. Рёбра выступали под кожей, ключицы торчали, как у скелета, шрамы на плече и на ноге воспалились, покраснели, вокруг них кожа была горячей на ощупь. Но он был жив. Он выжил. Он вернулся. Он провёл в душе около часа. Вода была горячей, почти обжигающей, и он стоял под ней, чувствуя, как грязь смывается с тела, как уходит боль, как возвращается жизнь. Он смотрел на свои руки, которыми вытаскивал пулю из бедра Чонгука. На пальцы, которыми перевязывал раны, которые прижигал, чтобы остановить кровь. На ладони, которые держали его, когда он терял сознание. Он вышел из душа, надел футболку и спортивки, которые когда-то были впору, а теперь висели мешком. В зеркало смотреть не хотелось — он и так знал, что увидит. Он просто развернулся и пошёл обратно к Чимину. В комнате было тихо. Чимин спал, и его дыхание было таким же ровным, спокойным. Юнги тихо приоткрыл дверь, вошёл, присел на край кровати. Кровать скрипнула, Чимин заворочался, перевернулся на спину, обнял подушку крепче. Юнги смотрел на него, и ему казалось, что он может смотреть вечно. На его ресницы, которые подрагивали во сне. На его губы, которые шевелились, будто он что-то говорил. На его руки, которые сжимали подушку так, будто это был кто-то живой. Он поднял руку, чтобы провести по его лицу. Остановился в сантиметре. Боялся. И в этот момент Чимин открыл глаза. Юнги увидел, как зрачки расширяются, как лицо бледнеет, как в глазах появляется страх. Чимин смотрел на него, не веря, не понимая, боясь моргнуть, чтобы не исчезнуть. — Я умер? — прошептал Чимин, и его голос дрожал. — На нас напали, меня застрелили, и теперь я в раю? Юнги рассмеялся. Тихо, хрипло, но это был смех. Смех облегчения, смех возвращения, смех жизни. — То есть, я твой рай? — спросил он, проводя рукой по щеке Чимина. Кожа была горячей, живой, под пальцами бился пульс. Живой. Живой. — Возможно, — прохрипел Чимин, и его глаза наполнились слезами. — Так это правда ты? Он сел, сел так резко, что Юнги отшатнулся, и они оказались напротив друг друга. Чимин смотрел на него, и его глаза становились красными, нос краснел, нижняя губа подрагивала, и он пытался сдержать слёзы, но не мог. — Да, малыш, — прошептал Юнги. — Это правда я. Чимин налетел на него. Налетел так, что Юнги не удержался, упал на спину, а Чимин оказался сверху, обнимая его, сжимая в объятиях так, что затрещали рёбра. — Господи, Юнги, это правда ты, — Чимин не верил, не мог поверить. Он обнимал его, и слёзы текли по его щекам, капали на футболку Юнги, на его шею, на его руки. — Правда, — Юнги обнял его в ответ, прижал к себе, чувствуя, как бьётся его сердце. Чимин поднял голову и начал целовать его. В лоб, в щёки, в нос, в подбородок, в скулы, в шрамы, которые белели на его лице. Он целовал каждый миллиметр, каждую морщинку, каждую царапину. Он целовал его так, будто хотел убедиться, что он настоящий. Будто хотел запомнить каждую частичку его лица. Когда его губы коснулись губ Юнги, он замер. Только сейчас понял, что делает. Смущение накрыло его, и он отстранился, отводя взгляд, чувствуя, как кровь приливает к щекам. Но Юнги не отпустил. Он поднял руку, поймал его подбородок, повернул к себе. Посмотрел в глаза — полные слёз, полные боли, полные любви. — Не плачь, пожалуйста, Чимин, — прошептал он, и его голос был мягким, нежным. — Всё теперь хорошо. Я жив. Я здесь. С тобой. Он наклонился и поцеловал его. Поцелуй был нежным, почти невинным. Губы касались губ, язык проводил по нижней губе, пробуя на вкус. Чимин пах слезами и чаем, пах домом, пах тем, ради чего стоило выжить. — Я так ждал тебя, — прошептал Чимин, схватившись за руки Юнги, сжимая их, будто боялся, что он исчезнет. — А ты как обычно не слушаешь меня, — сказал Юнги, и в его голосе появилась та самая усмешка, которую Чимин так любил. — Потому что в письме ты написал бред, — Чимин говорил, и слёзы текли по его лицу, но он не вытирал их. — Как можно не ждать? Как? Это просто невозможно. Не было ни дня, чтобы я о тебе не думал. Не было ни дня, чтобы в моей памяти не всплывали воспоминания, в которых только ты. Он начал бить Юнги по груди. Не сильно, но отчаянно, будто хотел выбить из него ту боль, которую носил в себе семь месяцев. — Чимин, — Юнги не останавливал его, только смотрел и улыбался. — Я желал тебе только лучшего. — Ты писал какую-то херню! — Чимин продолжал бить его, но удары становились слабее, слёзы застилали глаза. — Но теперь же я здесь, — Юнги перехватил его руки, сжал. — И всё хорошо. — Ты ранен? — Чимин замер, глядя на него испуганными глазами. — Нет, — соврал Юнги, и его голос был ровным, только лицо чуть побледнело. — Ты мне врёшь, — Чимин нахмурился, и в его голосе появилась сталь. — Давай позже об этом поговорим, малыш, — Юнги притянул его к себе, обнял. — Я очень устал. И сейчас я хочу только обниматься и целоваться. — Где вы были, Юнги? — Чимин не унимался, но уже не сопротивлялся, уткнувшись носом ему в плечо. — Что произошло семь месяцев назад? — Об этом тоже позже поговорим, — Юнги гладил его по спине, по волосам, по плечам. — Я всё расскажу, но потом. — А командир Чон... Он... — С ним тоже всё хорошо, — Юнги поцеловал его в макушку. — Нас встретил Кихён, а потом он пошёл к Тэхену. — Хорошо, — Чимин выдохнул с облегчением. — Это хорошо. — А теперь, — Юнги отстранился, заглядывая ему в глаза, — ты позволишь мне просто обнять тебя? Или у тебя ещё остались вопросы? Чимин посмотрел на него. В его глазах стояли слёзы, на губах дрожала улыбка. — Обнимай, — прошептал он. — Только не отпускай. — Никогда, — ответил Юнги, прижимая его к себе. Они лежали на узкой кровати, обнявшись, и слушали, как бьются их сердца. Два сердца, которые не переставали биться семь месяцев. Два сердца, которые наконец нашли друг друга. Чимин чувствовал, как руки Юнги гладят его по спине, как его дыхание становится ровнее, как он расслабляется, как уходит напряжение, которое держало его всё это время. — Юнги, — прошептал Чимин, когда они уже почти заснули. — М? — Ты правда вернулся? — Правда. — Навсегда? Юнги открыл глаза. Посмотрел на Чимина, на его лицо, мокрое от слёз, на его губы, которые всё ещё дрожали, на его глаза, в которых горела надежда. — Навсегда, — сказал он, и в этом слове было больше обещания, чем во всех клятвах мира. Чимин улыбнулся, прижался к нему, закрыл глаза. Впервые за семь месяцев он засыпал без страха, что проснётся один. Впервые за семь месяцев он знал, что утро будет добрым. Они уснули, обнявшись, и в комнате было тихо. Только два дыхания сливались в одно, два сердца бились в унисон, два человека, которые выжили, наконец обрели покой.

***

Тэхен проснулся от того, что кто-то смотрел на него. Он открыл глаза и увидел Чонгука. Тот лежал на боку, подперев голову рукой, и смотрел на него так, будто Тэхен был самым ценным, что есть в мире. В его глазах не было усталости, не было боли, не было той пустоты, которая была в них, когда он стоял на пороге лазарета. Была только любовь. Глубокая, тихая, настоящая. — Ты чего не спишь? — прошептал Тэхен, и голос его был хриплым со сна. — Смотрю на тебя, — ответил Чонгук, и его губы дрогнули в улыбке. — Зачем? — Боюсь, что закрою глаза, а ты исчезнешь. Тэхен протянул руку, коснулся его лица. Провёл пальцами по скуле, по шраму, по губам. — Я никуда не денусь, — сказал он. — Я здесь. С тобой. — Знаю, — Чонгук поймал его руку, поцеловал в ладонь. — Просто не могу поверить. Они лежали, смотрели друг на друга, и время для них остановилось. За окном темнело, кто-то ходил по коридору, где-то вдалеке слышались голоса, но здесь, в этой комнате, был только их мир. Тот, который они отвоевали у смерти. Тот, который они сохранили в своих сердцах семь месяцев. — Тэхен, — сказал Чонгук. — Да? — Я люблю тебя. Тэхен почувствовал, как слёзы снова подступают к глазам. Но это были не слёзы боли. Это были слёзы счастья. — Я тоже люблю тебя, — прошептал он. — Всегда любил. Всегда буду любить. Чонгук наклонился, поцеловал его. Мягко, нежно, как целуют самое дорогое. Как целуют то, что боялись потерять. Как целуют то, ради чего стоит жить. — Никогда больше не уходи, — прошептал Тэхен, когда они оторвались друг от друга. — Никогда, — ответил Чонгук. Они лежали, обнявшись, и слушали тишину. За окном зажигались звёзды, в коридоре стихли шаги, и весь мир замер, давая им этот момент. Момент, который они ждали семь месяцев. Момент, который стоил всего. — Чонгук, — сказал Тэхен. — М? — Ты счастлив? Чонгук прижал его к себе крепче. — Я счастлив, — сказал он. — Я счастлив, что у меня есть вы. Тэхен улыбнулся, закрыл глаза. — У нас будет всё, — прошептал он. — Семья. Дом. Жизнь. — Всё, — ответил Чонгук. — Всё, что ты захочешь. Они уснули, обнявшись, и им снились одни и те же сны. Сны о доме, о семье, о том, что будет. О том, что они выжили. О том, что они вернулись. О том, что они наконец вместе.