Шелковые объятия

            — Эй!       Голос принца разрезал ночной воздух, когда Блитцо уже перекинул ногу через перила балкона, одной рукой сжимая гремуар, другой нашаривая опору для спуска.             — Эй, ты! Импанец!       Блитцо замер, нелепо повиснув между небом и пропастью. Медленно обернулся. Столас стоял у перил, опершись на них обеими руками, и смотрел на него с выражением, в котором смешались усталость и какое-то почти детское недоумение.             — А как я с тобой свяжусь? — спросил принц. — Ты говоришь «обращайся», но даже имени своего не назвал. Или в вашем бизнесе клиенты сами находят вас по запаху страха и отчаяния?       Блитцо моргнул. Потом широко, по-идиотски улыбнулся, понимая, что сейчас произойдет нечто совершенно гениальное.             — Держи, ваша высочество!       Он сунул гремуар под мышку, вытащил из кармана жилетки мятую, засаленную визитку, на которой когда-то сам от руки написал «I.M.P. — Убьем быстро, съедим вкусно» слоган потом пришлось сменить, потому что клиенты путались, и, прицелившись, запустил ее вверх.       Бумажный квадратик взлетел в багровом свете, покружился, и Столас, словно удивляясь собственным рефлексам, поймал его в воздухе. Ловко. Почти грациозно.             — Там номер, — крикнул Блитцо, уже свешиваясь вниз. — Звони, если захочешь кого-нибудь грохнуть! Или просто если будет скучно! Скука — это тоже проблема!       Он не стал ждать ответа. Скала, когти, падение, несколько секунд чистого адреналина — и он уже катится по земле, сжимая гремуар, смеясь и матерясь одновременно.       Наверху, на балконе, Столас остался стоять с визиткой в руке. Он поднес ее ближе к свету, сощурился.             «I.M.P. Immediate Murder Professionals. Блитцо — основатель и главный исполнитель. Звоните в любое время. Работаем быстро, чисто, с душой (не своей)».       Внизу, жирным маркером, приписан номер кристалла связи и странная приписка: «если не беру трубку — я либо в деле, либо сплю, либо меня убили. В последнем случае звоните через час, возможно, я ожил».       Столас вдруг понял, что улыбается. По-настоящему, впервые за... он даже не помнил, сколько времени. Улыбка вышла кривой, непривычной, мышцы лица слегка заныли.       Он спрятал визитку во внутренний карман камзола, рядом с пустым пузырьком из-под таблеток, и услышал, как внизу, в коридоре, стихает скандал. Стелла, кажется, наконец-то ушла в бальный зал, бросив напоследок что-то о «невыносимом позоре».       Столас закрыл балконную дверь. Сделал глубокий вдох. Голова кружилась — то ли от ветра, то ли от того, что таблетки кончились, то ли от того, что он только что отдал семейную реликвию какому-то безумному импани, который лез по скале с улыбкой маньяка.             Это было… необычно, — подумал он. — Это было что-то живое.       В дверь постучали.             — Отец? — голос Октавии, тихий, осторожный. — Ты там? Мать сказала, что ты сбежал с приема, и теперь она рвет и мечет. Я сказала, что ты, наверное, заболел. Это звучало правдоподобно, потому что выглядишь ты и правда…       Дверь приоткрылась, и Октавия просунула голову. Черная челка, большие глаза, в которых светилась тревога.             — …отвратительно, — закончила она, увидев отца. — Ты бледный. Даже бледнее, чем обычно. И у тебя перья торчат во все стороны. Что случилось?       Столас провел рукой по голове, приглаживая перья.             — Ничего, Виа. Просто… устал. Прием, эти демоны, твоя мать…             — Я знаю, — Октавия вошла в комнату и закрыла за собой дверь. — Я поэтому и пришла. — Она помолчала, оглядывая комнату. Взгляд задержался на открытом шкафу, на отодвинутой панели. — Ты что-то искал?             — Нет, — слишком быстро ответил Столас. — Просто… перебирал вещи.       Октавия не стала допытываться. Вместо этого она подошла к нему, взяла за руку. Ее пальцы были холодными, но цепкими.             — Пойдем.             — Куда?             — На башню. Я хочу посмотреть на звезды. С помощью заклинания, как в детстве. Помнишь? Ты тогда сказал, что звезды — это слезы погибших миров, и я неделю боялась спать.       Столас виновато улыбнулся.             — Я хотел, чтобы ты меньше боялась темноты. Сказал, что слезы — это не страшно, это красиво.             — Это сработало. Пойдем.       Он не сопротивлялся. Октавия тащила его за собой по коридорам, минуя слуг, которые кланялись и отводили глаза. Снизу все еще доносилась музыка и звон бокалов, но они поднимались все выше, туда, где замок заканчивался шпилями и открытой площадкой.       Западная башня была любимым местом Октавии с детства. Отсюда открывался вид на весь Ад: огни Пент-Сити внизу, багровые реки, далекие горы, и, если поднять голову, — небо. Не то, что было над головой днем, мутное и тяжелое, а настоящее — черное, бархатное, усеянное миллиардами точек света.       Октавия села на холодный камень, похлопала рядом. Столас опустился рядом с ней, чувствуя, как древняя кладка давит на копчик, но не смея предложить ей перенестись куда-то удобнее. Ему нравилось, что она выбирает это место.             — Давай, — сказала она, протягивая руки к небу. — Твое заклинание лучше работает.       Столас вздохнул, сосредоточился. Магия текла в нем вяло, как старый мед, но он все же вытянул руку, шепнул несколько слов на древнем наречии. В воздухе над ними замерцал полупрозрачный купол, увеличивающий, приближающий звезды. Теперь они казались огромными, пульсирующими, каждая — со своим оттенком: холодный синий, жаркий оранжевый, призрачный зеленый.             — Красиво, — прошептала Октавия, запрокидывая голову. — Всегда хотела узнать, как они выглядят вблизи.             — Вблизи они просто камни, — ответил Столас. — Горячие, мертвые камни.             — Ты всегда знаешь, как испортить настроение, — фыркнула она, но без злости.       Они сидели молча несколько минут. Слушали, как ветер гуляет между башен, как где-то внизу затихает прием, как где-то далеко воет адская гончая.       Потом Октавия повернулась к нему.             — Пап.             — Мм?             — Ты сегодня не в духе. Даже больше, чем обычно. Я вижу. — Она помолчала, подбирая слова. — Ты можешь со мной поделиться. Пожалуйста.       Столас отвел взгляд. Ему хотелось сказать «все в порядке», «просто устал», «ничего такого». Но слова застряли в горле, потому что перед глазами все еще стоял этот импанец — с безумной улыбкой, с визиткой, засаленной и нелепой, с его «если будет скучно». И пустой пузырек в кармане давил на грудь.             — Я… — начал он и замолчал. — Я не хочу портить тебе настроение.             — Папа, — голос Октавии стал тверже. — Скажи. Пожалуйста.       Он посмотрел на нее. На свою дочь, которая выросла слишком быстро, которая научилась видеть больше, чем он хотел показывать. Которая, кажется, всегда знала, когда он лжет.             — Меня все это удручает, — выдохнул он наконец. — Я не знаю, что делать дальше, Виа. Я живу как кукла. Встаю, надеваю камзол, иду на приемы, подписываю бумаги, делаю вид, что мне есть до всего этого дело. А внутри… внутри пусто. Совсем.       Он замолчал, чувствуя, как слова становятся слишком тяжелыми.             — Я не говорю, что не люблю тебя, — добавил он быстро, почти испуганно. — Ты — единственное, что держит меня здесь. Ты — мой свет, моя гордость, мое все. Но твоя мать… — Он сжал когти, впиваясь в камень. — Она невыносима. Прости, если это тебя ранит, но так оно и есть. Каждый день. Каждое слово. Каждый взгляд. Я чувствую себя… ошибкой. Которую терпят по статусу.       Он ждал, что Октавия встанет и уйдет. Или заплачет. Или скажет что-то вроде «не говори так о маме».       Но она просто сидела, глядя на звезды, и молчала. Потом медленно повернулась к нему.             — Я знаю, — тихо сказала она. — Я знаю, какая она. Я не маленькая.             — Виа…             — Нет, пап, дай закончить. — Она подтянула колени к груди, обхватила их руками. — Я люблю маму. Потому что она моя мама. Но я не могу ее изменить. И я не могу заставить вас… ну, быть счастливыми вместе. Это не в моей власти. — Она посмотрела ему прямо в глаза. — Но я могу сказать тебе кое-что.             — Что?             — Брось таблетки.       Столас вздрогнул. Словно она ударила его.             — Виа, ты не понимаешь…             — Нет, это ты не понимаешь, — она говорила быстро, горячо, как в детстве, когда спорила о чем-то важном. — Я видела тебя без них. Раньше, когда ты забывал принять утром. Ты был другим. Ты смеялся. Ты шутил. Ты мог разозлиться на что-то по-настоящему, а не просто… кивать. Ты с ними не ты.             — Они помогают мне…             — Помогают тебе ничего не чувствовать, — перебила она. — Я читала про эти лекарства. Я знаю, что без них бывает плохо. Я знаю, что у тебя… — она запнулась, — расстройство. Депрессия. Я не тупая. Но эти таблетки не лечат. Они просто делают тебя… пустым. А мне не нужен пустой папа. Мне нужен ты. Даже если ты будешь злым, или грустным, или уставшим — я хочу видеть настоящего тебя.       Столас смотрел на нее, и в груди что-то болезненно сжалось. Она знала. Все это время она знала.             — Я… — голос сел.             — Ты справишься, — сказала Октавия уверенно. — Ты сильнее, чем думаешь. А остальное приложится. Поверь мне.       Она вдруг порывисто обняла его, прижалась щекой к его плечу. Столас замешкался на секунду, а потом обнял ее в ответ, прижимая к себе так крепко, как боялся делать последние годы — чтобы не раздавить.             — Я тебя очень люблю, — прошептал он в ее макушку.             — Я знаю, — ответила она, и в ее голосе слышалась улыбка. — Я тоже тебя люблю.       Они сидели так долго, пока звезды над ними не начали тускнеть, а ветер не стал совсем холодным. Потом Октавия отстранилась, зевнула и сказала:             — Пойду спать. А ты иди к себе. И не думай, что я забыла про таблетки.             — Не думаю, — тихо усмехнулся Столас.       Она пошла к лестнице, но на полпути обернулась.             — Пап?             — Да?             — Ты сегодня другой. Я не знаю, что случилось, пока ты сбежал с приема, но… — она улыбнулась, — это хорошо. Продолжай.ы       И исчезла в темноте проема.       Столас остался один на башне. Звезды над ним медленно гасли, уступая место привычному багрянцу адского утра. Он достал из кармана визитку, посмотрел на криво написанный номер.             «Блитцо», — прочитал он. — «Если будет скучно».       Он сунул визитку обратно, рядом с пустым пузырьком.             Может быть, — подумал он. — Может быть, когда-нибудь.             — Тра-та-та-та-там! — Блитцо влетел в офис I.M.P. как ураган, сбив с ног вешалку и зацепив хвостом кружку с остатками кофе. — Встречайте героя, добытчика, короля подпольного проникновения!       В руках он держал гремуар, как новорожденного младенца — бережно, трепетно и с полным осознанием, что этот «младенец» стоит дороже всего, что у них когда-либо было.       Милли спрыгнула с подоконника, Мокси выронил очередной безнадежно испорченный кинжал. Луна оторвалась от планшета и улыбнулась той улыбкой, которая означала «я же говорила».             — Сработало? — спросила она, хотя ответ был очевиден.             — Еще как сработало! — Блитцо водрузил гремуар на стол, развернул его к свету. Книга пульсировала слабым сиянием, руны на обложке переливались, будто принюхиваясь к новому хозяину. — Этот хрен… то есть, этот принц оказался совсем не таким, как я думал. Думал, сейчас начнется: «Охрана! Стража! Отрубить голову наглому импани!» А он просто взял и отдал. Сказал: «Попользуйся, потом расскажешь».             — Расскажешь? — переспросил Мокси. — То есть… он знает, что вы его украли?             — Я не украл! — возмутился Блитцо. — Я… взял во временное пользование. С разрешения владельца. Это называется аренда.             — С устного разрешения, — уточнила Луна, но без осуждения. — Я проверила юридическую базу. Если он не подаст заявление о пропаже в течение семи адских дней, считается, что передача была добровольной. А если он еще и подтвердит устно, что дал согласие…             — Подтвердит! — Блитцо махнул рукой. — Он же сам сказал: «Возьми». Я свидетелей не приглашал, но слово аристократа, наверное, что-то значит.             — Да плевать, — Милли подошла и провела пальцем по обложке гремуара. — Главное — он у нас. И мы можем теперь… — она перевела взгляд на Блитцо, и в ее глазах загорелся хищный огонек, — …ходить на Землю когда захотим.             — Когда захотим, но с умом, — поправил Блитцо, хотя сам уже представлял, как они врываются в какой-нибудь торговый центр в Лос-Анджелесе, пока Мокси паникует, а Милли крушит все на своем пути. — Сначала разберемся, как эта штука работает. Потом — наладим маршруты. Потом — контракты. Я хочу, чтобы у нас был четкий план.             — План? — Мокси удивленно поднял бровь. — У нас есть план?             — С сегодняшнего дня есть! — Блитцо выпрямился, упер руки в бока. — Завтра с утра садимся и составляем график выходов на Землю. Будем работать чисто, профессионально, без косяков. Я хочу, чтобы I.M.P. стало именем нарицательным. Чтобы каждый грешник, который хочет отомстить, первым делом думал: «Позвоню-ка я Блитцо».             — У тебя же всегда планы рушатся в первый же час, — заметила Милли.             — Потому что раньше у меня не было гремуара! — Блитцо схватил книгу и прижал к груди. — А теперь есть. Теперь мы — не просто мелкая контора с долгами. Теперь мы — междумерные профессионалы.       Луна закатила глаза, но улыбнулась. Милли и Мокси переглянулись.             — Ну что, — сказала Милли, доставая из ящика стола бутылку какого-то пойла, — раз такое дело, нужно отметить.             — Отметить? — Блитцо принюхался. — Это что, то самое пойло, которое мы конфисковали у того наркобарона из Третьего круга?             — Оно самое. Я думала, пригодится для особого случая.             — Для особого случая так для особого! — Блитцо выхватил бутылку, открутил крышку и сделал большой глоток. Горло обожгло, глаза защипало, но он только довольно крякнул. — За I.M.P.! За наше светлое будущее! За то, что мы больше не будем мелкими жуликами!             — За то, что ты наконец-то перестанешь жаловаться на счета за свет! — подхватила Милли.             — За то, что шеф теперь не будет просыпать нас в шесть утра ради планов, которые все равно провалятся! — добавил Мокси, за что получил легкий подзатыльник.             — Это были хорошие планы! — возмутился Блитцо, но беззлобно.       Они пили, смеялись, строили грандиозные планы на будущее. Луна сидела в кресле, обняв планшет, и смотрела на отца — на его дурацкую улыбку, на его неуклюжую радость, на то, как он сжимает гремуар так, словно это самое ценное, что у него было в жизни.       Она знала, что завтра начнутся проблемы. Гремуар — это не просто книга, это ответственность. Аристократы так просто не отдают свои вещи. Рано или поздно этот принц захочет что-то взамен.       Но сегодня можно было просто радоваться.             — Ладно, — сказал Блитцо, когда бутылка опустела наполовину, а Мокси уже клевал носом, сидя на стуле. — Завтра в девять утра все здесь. Будем разбираться с порталами, заключать контракты и строить империю. А теперь — спать.       Он проводил всех, закрыл дверь, вернулся к столу. Остался один. Гремуар лежал перед ним, излучая слабое тепло.       Блитцо открыл первую страницу. Древние символы, карты миров, формулы. Он ничего не понимал, но это было не важно. Главное — теперь это было у них.       Он провел пальцем по обложке, и в голове вдруг всплыло лицо того аристократа. Усталые красные глаза, странная улыбка, когда он ловил визитку. Как он сказал: «Расскажешь, как это — хотеть что-то настолько сильно».             — Расскажу, — тихо сказал Блитцо пустой комнате. — Обязательно расскажу.       Он сунул гремуар под подушку на диване, на котором часто спал, когда не хотел возвращаться в свою тесную квартиру, и закрыл глаза.       Завтра начиналась новая жизнь.       В замке Гоэтии, в спальне принца, было темно и тихо.       Столас лежал на кровати, глядя в потолок. Пузырек из-под таблеток стоял на тумбочке, пустой и ненужный. Октавия сказала бросить. И он, кажется, был готов попробовать.       Рука сама потянулась к карману снятого камзола, нащупала визитку. Он не доставал ее, просто чувствовал шершавый край бумаги.             — Блитцо, — прошептал он в темноту. — Интересное имя.       Где-то внизу, в Пент-Сити, в грязном офисе на диване, импанец с таким же необычным именем спал, обнимая гремуар, как плюшевую игрушку, и улыбался во сне.       Они еще не знали, что завтра всё начнется по-настоящему. Что контракты, порталы, убийства, Земля, встречи и расставания — всё это ждет их впереди. Что их жизни, такие разные, вот-вот переплетутся так тесно, что уже никогда не распутаются.       Но сегодня, в эту ночь, каждый из них впервые за долгое время чувствовал что-то, похожее на надежду.       Для Столаса она пришла в виде мятой визитки в кармане.       Для Блитцо — в виде старой книги под подушкой.       И это было только начало.