Шелковые объятия

      Семь дней — это достаточно много, чтобы привыкнуть к новому, и достаточно мало, чтобы старое не успело отпустить.       В офисе I.M.P. пахло порохом, жареным и надеждой. Последний ингредиент был самым непривычным.             — Итак, — Блитцо стоял у доски, на которой вместо плана теперь висела карта Земли, утыканная булавками с красными ленточками. — Контракт номер один: бес по имени Глорбок, хочет устранить бывшего партнера, который утаил долю. Оплата — пять тысяч душ, наличными, сразу после выполнения.             — Пять тысяч? — Мокси поправил очки. — Это же в два раза больше нашего обычного чека.             — Потому что Глорбок — не лошара, — усмехнулся Блитцо. — Он знает, что за скорость и качество надо платить. И мы, мои дорогие сотрудники, теперь работаем быстро и качественно. Потому что у нас есть...       Он эффектно щелкнул пальцами, и Милли, стоящая у гремуара, открыла книгу на нужной странице.             — ...портальная магия класса «люкс»! Первая вылазка прошла с помпой. Блитцо настоял на том, чтобы открыть портал прямо посреди офиса, чтобы «почувствовать себя настоящей корпорацией». Портал получился неровным, с фиолетовой каймой и запахом озона, но он работал.             — Я не полезу в это, — сказал Мокси, заглядывая в мерцающий проем, за которым виднелась какая-то земная автомойка.             — Полезешь-полезешь, — Блитцо подтолкнул его вперед. — Ты у нас главный по переговорам. Иди, убеди клиента, что мы лучшие.             — Но я...             — Мокси, — Милли похлопала его по плечу когтистой лапой, — шеф прав. Ты хорошо говоришь, когда не боишься. А бояться нечего. Мы прикроем.       Мокси сглотнул, шагнул в портал и... оказался по колено в мыльной воде. Автомойка работала на полную, и его появление вызвало панику у мойщика, который принял демона за галлюцинацию после смены.       Но Глорбок — жирный бес с тремя подбородками и глазами-бусинками — оказался в восторге.             — Прямо из воздуха! — хлопал он жирными ладонями. — Прямо из ниоткуда! Это сервис, я понимаю!       Через три часа цель была уничтожена бывший партнер, как выяснилось, прятался в трейлере где-то в Неваде, пять тысяч душ переведены на счет, и Блитцо, сидя за рулем фургона потому что портал открыли обратно уже в другом месте, орал в открытое окно какую-то дурацкую песню.             — Мы богаты! — вопил он. — Мы гребаные короли убийств! Милли, ты видела его лицо? Когда мы вышли из портала прямо у него в гостиной?             — Видела, — спокойно ответила Милли, вытирая нож. — Он успел сказать «вы кто такие, блядь», прежде чем я отправила его на перерождение. Красиво вышло.             — Элегантно, — поправил Мокси, который все еще дрожал после задания, но уже счастливо. — Шеф, а следующий контракт? Тот бес из Четвертого круга, который просил устранить конкурента?             — Завтра! — Блитцо крутанул руль, вписываясь в поворот. — Завтра беремся за всех. А сегодня — отмечаем!       Они отмечали в том же баре, где обычно, но на этот раз Блитцо заказал лучший столик, самое дорогое пойло и даже чаевые оставил такие, что бармен поперхнулся.             — Шеф, — спросил Мокси, когда градус веселья достиг пика, — а как там тот принц? Вы ему гремуар обещали вернуть.       Блитцо замер с бокалом у губ. На секунду его лицо стало серьезным, почти виноватым.             — Верну, — сказал он. — Когда наладим дело. Я же сказал: я не жулик. Он дал мне шанс, я его не подведу.             — Может, скидку ему потом сделаешь? — хихикнула Милли.             — Ему скидку? — Блитцо фыркнул. — Да он, наверное, уже забыл про эту книгу. Сидит в своем замке, пьет чай из золотых чашек и слушает, как слуги играют на арфах.                   Какая ему скидка?       Он допил бокал, но почему-то вкус показался горьковатым.             Интересно, он вообще звонить собирался? — промелькнула мысль. — Сказал же: «Как с тобой связаться?». Может, ждет, что я первый?       Блитцо отогнал эту мысль. Нечего ему делать в замках у аристократов. У него бизнес, клиенты, планы. Целая неделя впереди, расписанная по минутам.       Но перед сном, лежа на диване в офисе, он все же достал кристалл связи, посмотрел на него, взвесил на ладони и убрал обратно в карман.             Пусть сам звонит. Я не буду выглядеть как нуждающийся импанец, который бегает за принцем с благодарностями.       Он повернулся на бок, обнял гремуар и уснул.       Для Столаса эти семь дней тянулись, как семь веков.       Он бросил таблетки.       Не героически, не с фанфарами — просто перестал их принимать. Пузырек стоял на тумбочке, пустой, и он смотрел на него каждое утро, чувствуя, как внутри что-то начинает просыпаться. Сначала это было неясное беспокойство, потом — раздражение, потом — такая острая, почти физическая тоска, что приходилось сжимать когти, чтобы не закричать.       Но он держался.       На третий день он впервые за долгое время вышел в сад без сопровождения слуг. Просто гулял, смотрел на криптомирты, вдыхал запах серы и гниющих роз. Садовник испуганно замер, увидев хозяина, но Столас только кивнул ему и прошел дальше.       На четвертый день он разбил чашку. Просто так. Взял фарфоровую чашку с гербом Гоэтии, посмотрел на нее и швырнул об стену. Звон был таким приятным, что он разбил еще две. Потом пришли слуги, молча убрали осколки, и никто не сказал ни слова. Даже Стелла, которая, по слухам, была в это время в восточном крыле, не явилась с выговором.       На пятый день он стоял на балконе своей спальни, глядя вниз, на скалы, по которым неделю назад карабкался тот импанец. Он вспомнил, как тот висел на перилах, нелепо улыбаясь, и я крикнул: «А как я с тобой свяжусь?».       Блитцо. Так его звали. Визитка все еще лежала во внутреннем кармане камзола. Столас несколько раз доставал ее, перечитывал, рассматривал корявый почерк. Один раз даже взял в руки кристалл связи, набрал первые три цифры и сбросил.             Он занят, — думал Столас. — У него бизнес, клиенты. Ему не до разговоров с аристократом, который разбивает чашки от скуки.       На шестой день стало хуже. Голова раскалывалась, мир казался слишком ярким, слишком громким. Слуги говорили шепотом, но Столас слышал каждый звук, каждый вздох, каждое шарканье. Ему хотелось спрятаться в темной комнате, забиться в угол и не выходить.       Он не спрятался. Он вышел на утренний прием, выслушал доклады управляющих, подписал бумаги. Смотрел на свои когти, выводящие закорючки на пергаменте, и чувствовал, что сейчас, вот прямо сейчас, если ничего не изменится, он просто встанет и уйдет. Куда-нибудь. В любую дыру, где нет этих стен, этих портретов, этой жизни, которая давит на плечи тяжелее всех камней Ада.       Он не ушел. Он ждал.       Чего? Сам не знал.       На седьмой день он снова стоял на балконе.       Вечерело. Небо медленно темнело, превращаясь из багрового в густой, почти черный пурпур. Внизу горели огни, где-то вдалеке слышалась музыка — Стелла, кажется, устроила очередной прием для своих «подруг». Столас не был приглашен. Как обычно.       Он смотрел на скалы, вспоминал, как тот импанец лез по ним, цепляясь когтями за выступы, как матерился, когда плащ цеплялся за камни, как потом, стоя в спальне, пытался врать про сигнализацию.             «Я из компании "Безопасный Ад"». Глупо. Смешно. Искренне.       Столас улыбнулся. Улыбка вышла грустной, но настоящей.             — О чем задумался?       Голос Стеллы разрезал тишину, как бритва — шелк.       Столас не обернулся. Он знал, что она стоит в дверях спальни, в очередном белом платье, с идеальной укладкой и идеальным макияжем. Идеальная жена идеального аристократа, которая ненавидит все, что не вписывается в идеальную картинку.             — О погоде, — ответил он ровно.             — О погоде? — Стелла вышла на балкон, встала рядом, скрестив руки на груди. — Ты стоишь тут уже час, пялишься в пустоту, а думаешь о погоде?             — А что мне еще делать? — он все еще не смотрел на нее.             — Ну, не знаю, — в ее голосе зазвенел металл. — Может, спуститься вниз и хотя бы изобразить, что ты хозяин этого дома? Мои гости уже начали спрашивать, не заболел ли ты. Или не запил. Или не…             — Что? — Столас повернулся. — Или не что?       Стелла замолчала, увидев его лицо. Что-то в нем изменилось. Исчезла привычная усталая покорность. В красных глазах, обычно полуприкрытых, теперь горело что-то острое, живое.             — Или не свихнулся окончательно, — закончила она, но уже не так уверенно.       Столас смотрел на нее. На эту женщину, с которой прожил столько лет. Которая каждый день, каждую минуту находила способ сделать его существование невыносимым. Которая превратила его дом в клетку, а его самого — в марионетку.ы       И что-то внутри него щелкнуло.             — Знаешь что, — сказал он, и голос его был тихим, но таким, от которого у Стеллы непроизвольно дернулось плечо. — Я устал.             — От чего? — она попыталась вернуть привычное высокомерие.             — От всего. От тебя. От этого цирка, который ты называешь светской жизнью. От того, что я должен извиняться за то, что дышу не в той позе. От того, что каждое мое слово, каждый жест ты превращаешь в повод для скандала.             — Я? — Стелла выпрямилась. — Это я превращаю? А не ты со своими вечными депрессиями, таблетками, побегами с приемов? Ты хоть представляешь, что обо мне говорят? «Жена сумасшедшего демона, который не может даже…»             — Замолчи! — рявкнул Столас.       Она замерла. Он никогда не повышал на нее голос. Никогда.             — Ты слышала, что я сказал? — он шагнул к ней, и Стелла инстинктивно отступила на шаг. — Замолчи. Я больше не хочу этого слушать. Не хочу слышать, какая я ничтожная тварь, не хочу слушать про мои «депрессии», не хочу…             — Ах ты! — Стелла быстро оправилась от шока, ее глаза загорелись злобой. — Ты смеешь мне указывать? Мне? Жене семьи Гоэти?             — Жене? — Столас горько усмехнулся. — Ты была женой ровно до тех пор, пока не поняла, что я не оправдал твоих ожиданий. А потом стала моим надзирателем. Моим палачом. Ты уничтожала меня годами, Стелла. Каждый день. Каждое слово.             — Ты сам себя уничтожаешь, — прошипела она. — Своей слабостью. Своей никчемностью. Ты даже не можешь…             — Я могу, — перебил он. — Я могу многое. Например, жить без тебя.       Повисла тишина. Стелла смотрела на него, и в ее глазах мелькнуло что-то, чего он не видел давно — неуверенность.             — Ты не посмеешь, — сказала она, но голос дрогнул.             — Развод, — коротко бросил Столас. — Я хочу развод.             — Ты… ты что? — она рассмеялась, но смех вышел неестественным, ломким. — Ты думаешь, я позволю? Ты думаешь, мой брат позволит? Знаешь, что будет, если ты…             — Мне плевать.             — Плевать? — Стелла вдруг сузила глаза, и ее лицо приняло хищное, расчетливое выражение. — А не боишься, что узнают о твоем маленьком бесенке?       Столас замер.             — О чем ты?             — О том, кто забрался к тебе в спальню на прошлой неделе, — Стелла улыбнулась, видя его реакцию. — Думал, я не заметила? Я видела. Маленький шумный импанец, который лез по скале, как таракан. Ты думал, я сплю?       Столас побледнел. Он думал, что она была на приеме. Думал, что никто не видел.             — Он не мой, — сказал он, стараясь говорить спокойно. — Он пришел за гремуаром. И я… я дал ему гремуар. Я могу давать его кому угодно. Это мое право.             — Твое право? — Стелла рассмеялась теперь по-настоящему, зло и победно. — О, дорогой, ты забыл законы Гоэти. Если кто-то из членов семьи против передачи фамильного гремуара, то… это противоречит закону. А я, как твоя жена, как мать твоей наследницы, имею право голоса. И я против.             — Ты… — Столас сжал когти.             — Ты дал гремуар какому-то импани, — продолжала Стелла, наслаждаясь его растерянностью. — Как думаешь, что скажет мой брат? Что скажет Пэймон? Знаешь, как легко знать может наказать того, кто нарушает древние законы?       Она шагнула к нему, и теперь уже Столас отступил.             — Ты слабый, жалкий, никчемный демон, — прошептала она. — И я докажу это всем. Я расскажу про твоего бесенка. Про то, как ты разбазариваешь семейные реликвии. Про то, как ты не способен даже…             — Развод, — повторил Столас, и в его голосе вдруг появилась сталь. — Я сказал: развод.       Стелла опешила.             — Ты не понял? Я расскажу про…             — Рассказывай, — Столас развернулся к ней спиной, подошел к перилам. — Я дал гремуар. Да. И что? Знаешь, что я сделаю, если ты расскажешь?             — И что? — она попыталась вернуть насмешливый тон, но голос предательски дрогнул.             — Я скажу, что ты лжешь. — Он повернулся, и в его глазах полыхнуло что-то, чего Стелла не видела никогда. — Что ты всегда лгала. Что ты пыталась меня уничтожить, чтобы забрать титул себе. Что ты изменяла мне с каждым, кто имел хоть каплю власти. И знаешь что? Тебе никто не поверит. Потому что ты — Стелла. Все знают, какая ты.             — Как ты смеешь! — закричала она.             — А знаешь, что еще? — он сделал шаг вперед. — Наследнице Гоэти уже девятнадцать. Она совершеннолетняя. Твой брак со мной больше ничего не держит. Возвращайся к своему брату. Дом по праву принадлежит мне. Удачи тебе найти нового мужа, который вытерпит тебя хотя бы год.             — Ты… ты… — Стелла задохнулась от злости. — А не боишься, что дочь уйдет со мной?             — Нет, — твердо сказал Столас. — Не боюсь. Она взрослая. Сама пусть решает. А если ты расскажешь кому-то про гремуар… — он замолчал, глядя ей прямо в глаза.             — И что ты сделаешь, тварь? — выкрикнула она.       Столас не ответил. Он просто стоял, смотрел на нее, и в его взгляде было столько всего — усталости, боли, но и какой-то странной, пугающей решимости.       Стелла не выдержала. Она замахнулась — то ли ударить, то ли схватить его за горло — но Столас, не думая, оттолкнул ее.       Это был не сильный толчок. Просто защитный жест. Но Стелла, потеряв равновесие на узком балконе, пошатнулась, взмахнула руками и… перевалилась через перила.             — А-а-а! — закричала она, падая. Столас рванулся вперед, протянул руку, но было поздно. Она упала вниз, в кусты криптомирта, росшие прямо под балконом. Хрустнули ветки, раздался глухой удар и визг.             — Убирайся! — крикнул он вниз, перегнувшись через перила. — Убирайся из моего дома!       Из кустов вылетела разъяренная Стелла. Платье было порвано, в волосах запутались листья, на щеке — царапина. Она посмотрела наверх, на мужа, и в ее глазах было столько ненависти, что, казалось, воздух между ними закипел.             — Ты пожалеешь! — прошипела она. — Ты и твой грязный бесенок! Я добьюсь, чтобы вас стерли в порошок!       Она развернулась и, хромая, пошла прочь. Не в замок — в сторону портальной станции, где держали кареты. К своему брату. Туда, где ее точно пожалеют, где ей дадут силу и власть, чтобы уничтожить того, кто посмел ей перечить.       Столас смотрел, как она исчезает в темноте, и не чувствовал ничего. Ни облегчения, ни страха. Только пустоту. Огромную, выжженную пустоту, в которой больше не было места для надежды.       Он вернулся в спальню. Закрыл дверь на балкон. Запер дверь в коридор. Остался один.       Ноги подкосились, и он опустился на край кровати. Комната кружилась. Голова раскалывалась. В ушах все еще звенел голос Стеллы: «Ты пожалеешь».       Он сжался, обхватив себя руками. Плечи задрожали. Первые слезы были горячими, обжигающими — после стольких лет сухости. Он плакал от усталости. От напряжения, которое накапливалось годами и выплеснулось за один вечер. От страха за Октавию. За того безумного импани, которого втянул в это. За себя — такого слабого, такого никчемного, который даже развод не может получить без скандала.       Слезы капали на камзол, на белую рубашку, на когти, которые судорожно сжимали ткань.       Столас сидел на кровати, сжавшись в комок, и плакал. Плакал впервые за многие годы.       Без таблеток, без масок, без правил.       Где-то далеко внизу, в Пент-Сити, Блитцо спал, обнимая гремуар, и не знал, что где-то там, наверху, его существование уже успело перевернуть чью-то жизнь.       Он узнает. Но не сегодня.       Сегодня был вечер, когда одна жизнь разлетелась на осколки, а другая только начинала обретать форму.       И никто из них еще не понимал, насколько тесно эти осколки переплетутся.