Шелковые объятия

      Октавия вернулась домой ближе к вечеру.       Она вошла через боковой вход, как всегда, когда не хотела встречаться с матерью. В наушниках играла какая-то тягучая, грустная мелодия — под настроение. Город утомил её сегодня: слишком много шума, слишком много демонов, которые глазели на принцессу Гоэти, стоило ей только снять капюшон.       Она поднималась по лестнице в восточное крыло, где располагались её комнаты, и уже собиралась свернуть в свою спальню, когда заметила, что дверь в отцовский кабинет приоткрыта, а оттуда льётся свет.             — Пап? — она заглянула внутрь, снимая наушники.       Столас сидел за столом, но не работал. Перед ним стояла нетронутая чашка чая, руки были сложены замком, взгляд направлен в окно. Он обернулся на голос дочери, и Октавия сразу поняла: что-то случилось. Что-то серьёзное.             — Виа, зайди, пожалуйста, — сказал он тихо. — Мне нужно с тобой поговорить.       Она вошла, присела на край дивана, настороженно глядя на отца. Тот долго молчал, собираясь с мыслями, потом начал.       Говорил он медленно, иногда запинаясь. О том, что они с матерью больше не могут быть вместе. О том, что Стелла ушла к брату. О том, что будет развод. О том, что это давно назрело.             — Я понимаю, — сказала Октавия, когда он замолчал. — Я… я знала, что рано или поздно это случится. Мама… она не делала тебя счастливым. Никогда.             — Ты не злишься? — спросил Столас, и в его голосе было столько неуверенности, что Октавии захотелось обнять его.             — Нет. Я люблю вас обоих, но… вы не подходите друг другу. И мама… она слишком жестока с тобой.       Столас выдохнул, словно с плеч свалилась гора.             — Есть ещё кое-что, — добавил он, помедлив. — Гремуар. Тот, что передаётся в нашей семье. Я… я отдал его одному импани. Временное пользование. Он нужен ему для бизнеса.             — Отдал? — Октавия удивилась. — Ты же никогда не пользовался им.             — Именно. А ему он нужен. Но теперь… твоя мать знает об этом. И она может использовать это против меня. Против нас.       Октавия нахмурилась.             — Но ты имеешь право распоряжаться семейным имуществом.             — Если нет возражений от членов семьи, — кивнул Столас. — А у твоей матери они есть.             — Она хочет навредить тебе, — поняла Октавия. — Она всегда хотела.             — Возможно. Но я не жалею, что отдал гремуар. Этот импанец… он помог мне. Больше, чем кто-либо за долгое время.       Октавия хотела спросить, что это за импанец, но в этот момент в коридоре послышались шаги. Короткие, быстрые, уверенные. Кто-то явно не принадлежал к числу слуг.             — Я сейчас, — сказал Столас, вставая. — Это, наверное…       Дверь приоткрылась, и в кабинет заглянул Блиц.             — Здрасте, — сказал он, оглядывая комнату. — Не помешал?       Он был в своей обычной куртке, с сумкой через плечо, в которой что-то позвякивало. На лице — привычная полуулыбка, но в глазах — настороженность.       Октавия уставилась на него. Импанец. В отцовском кабинете. Вечером. С сумкой.             — Папа? — её голос дрогнул. — Это… кто?             — Это Блиц, — сказал Столас, жестом приглашая гостя войти. — Тот самый импанец, которому я отдал гремуар.       Блиц кивнул Октавии, но та не ответила. Она смотрела на отца, потом на незваного гостя, и в её голове, подогретой подростковым максимализмом и непониманием ситуации, быстро складывалась картинка.       Отец ссорится с матерью. Отец отдаёт семейную реликвию какому-то импани. Этот импанец приходит к нему вечером, когда она уходит гулять. Они сидят вдвоём. В кабинете.             — Вы что… — начала она, и голос её стал высоким, почти истеричным. — Вы что, встречаетесь?             — Что? — Столас опешил. — Виа, нет, ничего такого…             — Тогда что он здесь делает? — Октавия вскочила, указывая на Блица. — Ты отдал ему фамильный гремуар, он приходит к тебе по ночам, а теперь вы сидите вдвоём в кабинете, и ты говоришь мне, что ничего такого?             — Виа, послушай…             — Я не маленькая! — она отступила на шаг, и в её глазах блеснули слёзы. — Я вижу, что происходит. Ты разводишься с мамой, а уже привёл кого-то!             — Он приходит просто побыть рядом, — попытался объяснить Столас, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — Мне нужна была поддержка, и он…             — Поддержка? — Октавия горько усмехнулась. — А я? Я чем, не поддержка? Или я для тебя уже никто, раз ты заменил меня каким-то…             — Виа! — Столас шагнул к ней, но она отшатнулась.             — Не трогай! — она схватила наушники, сумку, попятилась к двери. — Я… я пойду к маме. Раз у тебя теперь есть с кем сидеть по вечерам.             — Виа, пожалуйста, не уходи, — голос Столаса сорвался. — Давай просто поговорим…             — Поздно, — она выскочила в коридор, и через секунду хлопнула входная дверь.       Столас остался стоять посреди комнаты, глядя на пустой проём. В груди всё оборвалось. Он знал, что Стелла настроит дочь против него, знал, что рано или поздно это случится, но не думал, что так быстро. Не думал, что Октавия сама уйдёт.       Кристалл на столе засветился. Сообщение от Стеллы.             «Дочь у меня. Она всё рассказала. Теперь ничто не остановит меня от того, чтобы уничтожить тебя и твоего грязного бесенка. Слышишь? НИЧТО. Хи-хи»       Столас прочитал, положил кристалл, не ответив. Потом медленно вышел из кабинета, прошёл по коридору, закрылся в ванной комнате.       Сел на край ванны, обхватил голову руками. И застыл.       Блиц всё это время стоял у окна, не зная, куда себя деть. Он слышал крики, видел, как дочь Столаса выбежала, как сам Столас вышел следом, как потом хлопнула дверь ванной.             — Столас? — позвал он, выходя в коридор.       Тишина.       Он подошёл к двери ванной, прислушался. Ни звука.             — Столас, открой.       Молчание.             — Открой, мать твою, или я снесу дверь, — сказал Блиц, и в голосе его была решимость.       Щелчок замка. Дверь приоткрылась. Столас сидел на краю ванны, ссутулившись, глядя в одну точку на стене. Глаза сухие, лицо бледное, руки безвольно лежат на коленях.             — Я всё сломал, — сказал он, не глядя на Блица. — Как обычно.             — Ничего ты не сломал, — Блиц вошёл, закрыл за собой дверь, присел рядом. — Дети — они такие. Вспылят, наговорят лишнего, а потом успокоятся и вернутся.             — Она ушла к матери, — голос Столаса был мёртвым. — К Стелле. Теперь она будет настраивать её против меня. А на суде… на суде она скажет, что я отдал гремуар первому встречному. Что я ненадёжен. Что я…             — Плевать, что она скажет, — перебил Блиц. — Суд — это дело десятое. Сейчас главное — ты.             — Я… — Столас повернул голову, и в его глазах было столько пустоты, что Блицу стало не по себе. — Теперь за ними будет охота. За тобой. За гремуаром. Стелла и её брат… они не остановятся.             — И что они сделают? — спросил Блиц.             — Они узнают, что гремуар у тебя. А что она скажет на суде — это только Сатане известно. Может, обвинит меня в измене. Может, заявит, что я украл реликвию. Может…             — Слушай, — Блиц взял его за плечо, заставляя повернуться. — Давай так. Сейчас мы пойдём, я тебя уложу, ты поспишь. А завтра будем думать, как разруливать эту ситуацию. Договорились?             — Я не хочу спать, — сказал Столас, но встал.       Блиц обхватил его за талию, помогая выйти из ванной. Столас шёл, почти не сопротивляясь, словно его тело вдруг стало ватным.             — Давай-ка, — сказал Блиц, и, не долго думая, подхватил его на руки.       Со стороны это выглядело нелепо: маленький коренастый импанец, который едва доставал принцу до живота, нёс его, как пушинку. Столас был удивительно лёгким — под перьями и одеждой чувствовались острые кости, впалая грудь, тонкие запястья.             — Ты всегда такой лёгкий? — спросил Блиц, внося его в спальню.             — Я… — Столас посмотрел на него сверху вниз, и в его глазах на секунду мелькнуло что-то живое. Удивление? Неловкость? — Давно не ел нормально.             — Ну, с этим разберёмся, — Блиц опустил его на кровать, поправил подушку. — А сейчас — спать.       Он отошёл к столику, расстегнул сумку, достал гремуар.             — Я принёс его, — сказал он, кладя книгу на тумбочку. — Думал, он тебе понадобится. Но раз ситуация такая… — он помолчал. — Деньги я, пожалуй, всё-таки буду брать. Мне нужно развивать бизнес. И вернуть тебе гремуар. Вот.       Столас смотрел на книгу, потом на Блица. Его рука, лежащая поверх одеяла, дрогнула.             — Спасибо, — сказал он тихо.       Блиц ничего не ответил. Просто сел на край кровати и взял его за руку. Ладонь Столаса была холодной, когти — острыми, но Блиц сжал её осторожно, не сильно, просто давая почувствовать тепло.       Они сидели так несколько секунд. Столас смотрел на их сцепленные руки, потом поднял глаза.       Он приподнялся на локте, наклонился — медленно, словно боясь спугнуть — и поцеловал Блица в губы.       Коротко. Почти невесомо. Перья коснулись щеки, дыхание обожгло, и Блиц замер, превратившись в камень.             — Какого хуя?! — выдохнул он, отстраняясь.       Столас мгновенно отпрянул, зарылся лицом в подушку, натянул одеяло до самых глаз. Из-под одеяла донеслось сдавленное:             — Я… я не знаю… Прости…             — Давай больше так не делать, ладно? — голос Блица был хриплым, сбитым.             — Да, — прозвучало из-под одеяла. — Прости.       Блиц сидел на краю кровати, глядя на сжавшийся комок. Сердце колотилось где-то в горле. Он хотел сказать что-то ещё, но слова застряли.       Столас затих. Дыхание выровнялось, плечи опустились — он уснул. Или сделал вид, что уснул. Блиц не стал проверять.       Он встал, отошёл к столу, открыл ящик. Взял один мешочек с душами — ровно столько, сколько нужно было на ближайшие контракты, не больше. Положил в сумку. Потом вернулся в кресло, то самое, в котором сидел вчера.       Сел, вытянул ноги, уставился на кровать.       Столас спал, свернувшись калачиком, и даже во сне его лицо было напряжённым. Блиц смотрел на него, и мысли в голове путались, как клубки змей.             Поцеловал. Зачем он меня поцеловал?       Он поправил сползшее одеяло, коснувшись плеча принца. Тот не проснулся.             Это игра, — решил Блиц. — Они же все такие, аристократы. Привыкли манипулировать. Привыкли получать, что хотят. Он просто… не знаю. Решил, что может мной крутить.       Он откинулся в кресле, закрыл глаза. Но перед внутренним взором всё стояло лицо Столаса — растерянное, испуганное, когда он отпрянул.             Если это игра, то зачем он так испугался?       Блиц сжал подлокотники, чувствуя, как в груди разрастается что-то тяжёлое, колючее. Он не хотел думать об этом. Не хотел верить, что этот странный, сломленный демон способен на холодный расчёт. Но и поверить, что его поцеловали просто так, от чувств, он тоже не мог.             Кому я нужен? Импанец без гроша, без… без ничего. Он просто играет. Точно играет.       Он просидел так несколько часов, иногда вставая поправить одеяло, иногда просто глядя на спящего.       Где-то за полночь Столас забеспокоился во сне. Начал метаться, бормотать что-то неразборчивое, сжимать одеяло в кулаках.             — Не надо… пожалуйста… — донеслось сквозь сон. — Не трогайте… уйдите…       Блиц подошёл, сел на край кровати, коснулся его плеча.             — Эй, — тихо сказал он. — Столас.       Тот дёрнулся, распахнул глаза. В них был неподдельный ужас.             — А ЧТО?! — выкрикнул он, отшатываясь.             — Тише, тише, — Блиц не убрал руку. — Это я. Кошмар приснился.       Столас смотрел на него, тяжело дыша. Потом медленно выдохнул, закрыл лицо ладонями.             — Ненавижу их, — прошептал он. — Ненавижу.             — Кого?             — Всех. Брата. Жену. Себя. — Он опустил руки, взглянул на Блица. — Прости, что разбудил.             — Ничего. — Блиц убрал руку, отодвинулся. — Спи.       Столас кивнул, снова улёгся. Но больше не спал — просто лежал, глядя в потолок.       В окнах начало сереть. Блиц посмотрел на светлеющее небо, потом на принца.             — Мне пора, — сказал он, вставая. — В офисе дела.       Столас поднялся, сел на кровати. Посмотрел на Блица, и в его глазах было что-то, отчего у того сжалось сердце.             — Спасибо, что был рядом, — тихо сказал Столас. — Правда.             — Не за что.       Блиц уже повернулся к выходу, когда услышал за спиной движение. Столас подошёл, обнял его со спины — осторожно, почти неслышно.             — Эй, — Блиц напрягся. — Ты чего?             — Просто… — голос Столаса был глухим. — Просто дай мне секунду.       Блиц стоял, чувствуя тепло чужого тела, чужие руки, сомкнувшиеся на его груди. Это было странно. Это было неправильно. Это было… он не знал, что это было.             — Отпусти, — сказал он, и голос прозвучал резче, чем он хотел.       Столас отпустил. Шагнул назад.             — Прости, — сказал он, и в его голосе была боль. — Я…ы             — Всё нормально, — Блиц не обернулся. — Пока.       Он вышел на балкон, открыл портал. И ушёл, не оглядываясь.       Столас остался один. Стоял посреди спальни, глядя на пустой балкон, и чувствовал, как внутри что-то сжимается.       Он не знал, что произошло. Он не знал, почему поцеловал Блица. Не знал, почему обнял его на прощание. Просто… это казалось правильным. Единственным правильным за долгое время.       Но Блиц ушёл. И ушёл не так, как в прошлый раз — мягко, заботливо. А быстро, резко, словно убегал от чего-то.             Я всё испортил, — понял Столас. — Снова.       Он опустился на кровать, провёл рукой по лицу. Перья были влажными — он не заметил, когда начал плакать.       В офисе I.M.P. было пусто. Блиц влетел через портал, закрыл его, сел за стол. Схватил со стола какую-то бумажку, скомкал, бросил в стену.             — Тупой кусок совы, — прошептал он.       Потом встал, прошёлся по комнате. Остановился у стены, которую Мокси уже зашпаклевал, и со всей силы ударил по ней кулаком — по тому же месту, где уже была трещина.             — А-а-а-а!       Стена не поддалась. Боль обожгла руку, но Блиц даже не поморщился.             Почему он это сделал? Зачем?       Он вернулся к столу, упал в кресло, закрыл лицо руками.             Он играет. Конечно, играет. Аристократы все такие. Им скучно, они развлекаются, а потом выкидывают тебя, как ненужную вещь.       Но перед глазами стояло лицо Столаса — растерянное, испуганное, когда он отпрянул. И слова: «Я не знаю… прости…».             — Ну не может же он… — начал Блиц вслух и замолчал.       Не может он что? Любить? Жалеть? Просто хотеть быть рядом?             Кому я нужен? Импанец без денег, с кучей проблем и долгами. Он просто… он просто использует меня. Чтобы не быть одному. А поцелуй… поцелуй — это…       Он не мог найти объяснения. И от этого становилось ещё хуже.             — Мать твою, тупой кусок совы, — прошептал он, и вдруг его прорвало. — А-А-А-А-А!       Крик вырвался из груди — злой, отчаянный, полный боли, которую он не мог назвать.       В дверь постучали.ы             — Шеф? — голос Мокси. — Вы там как?             — Всё нормально! — рявкнул Блиц, не поднимая головы. — Иди работай!       За дверью затихли. Блиц сидел, сжимая голову руками, и чувствовал, как в груди разрастается что-то тёмное, липкое, незнакомое.       Прошло два месяца.       В замке Гоэти Столас почти не выходил из кабинета. Он работал — подписывал бумаги, отвечал на письма, разбирался с делами. Слуги говорили, что хозяин стал ещё более замкнутым, чем раньше. Что он перестал выходить в сад, почти не ест, пьёт только кофе. Что по ночам в его кабинете горит свет.       Он не звонил Блицу. Блиц не звонил ему.       Стелла разослала по всему Аду уведомление о том, что брак с принцем Столасом расторгается по её инициативе. Сплетни ползли, как змеи. Говорили, что принц сошёл с ума. Что он променял жену на какого-то импани. Что он разбазаривает фамильные реликвии. Что скоро его лишат титула.       Столас не опровергал. Не защищался. Просто работал.       Октавия не возвращалась. Она присылала короткие сообщения раз в неделю: «я в порядке», «не волнуйся», «мама говорит, ты сам во всём виноват». Столас отвечал: «я люблю тебя». И ждал.       Он не принимал таблетки. Спал плохо, но спал. И каждую ночь, перед тем как провалиться в беспокойный сон, он думал о Блице. О том, как тот сидел в кресле и работал при свете кристалла, чтобы не мешать. О том, как нёс его на руках, такой маленький и такой сильный. О том, как сказал: «давай больше так не делать».       В офисе I.M.P. дела шли в гору. Клиенты платили, счета закрывались. Блиц раздал долги, купил новое оборудование, даже нанял ещё одного сотрудника — молодого импани по имени Кевин, который должен был заниматься бухгалтерией.       Но сам Блиц изменился. Он стал реже шутить, чаще молчать. Мог часами сидеть над картами порталов, не замечая, что его зовут. Иногда, когда никто не видел, он доставал из кармана визитку — ту самую, которую оторвал от бланка и отдал Столасу, а потом сделал новую, уже с именем «Блиц». Смотрел на неё, вздыхал и убирал обратно.       Луна замечала. Милли замечала. Мокси замечал. Но никто не спрашивал.             — Шеф, — сказал однажды Мокси, когда они остались вдвоём в офисе. — Вы бы… ну, может, позвонили бы ему? Тому принцу?             — С чего вдруг? — Блиц даже не поднял головы.             — Ну… вы сами не свой. И он, говорят, тоже. Луна смотрела новости: он вообще из замка не выходит. Жена его поливает грязью, дочь к матери ушла…             — А мне-то что? — Блиц резко поднял голову, и в его глазах блеснуло что-то, отчего Мокси отступил на шаг. — Он аристократ, у него всё есть. А я — мелкий бизнесмен, который вовремя вернул чужую книгу. Всё. Закрыли тему.       Мокси хотел сказать что-то ещё, но передумал. Только вздохнул и вышел.       Блиц остался один. Достал визитку, посмотрел на неё.             — Не могу я, — прошептал он. — Потому что если я позвоню, а он… а если он просто играл… я не выдержу.       Он убрал визитку, закрыл лицо руками.       А в замке Гоэти, в кабинете, где горел свет до утра, Столас сидел за столом и перебирал бумаги. На одной из них, на полях, он машинально нарисовал маленького бесенка с хвостом-стрелочкой и глупой улыбкой.       Увидел, что нарисовал, замер. Потом аккуратно вырвал лист, сложил, убрал в ящик стола — туда, где лежала мятая визитка с именем «Блитцо» и номером, который он знал наизусть, но не набирал уже два месяца.             Я всё испортил, — думал он. — Я напугал его. Он не хочет меня больше видеть. И правильно. Кому нужен такой, как я.       За окном светало. Очередная ночь прошла. Очередной день начинался.       Никто не звонил.