Шелковые объятия

      Посылка пришла утром.       Блиц разбирал почту, когда на стол упал небольшой кристалл — тускло-серый, оправленный в тонкую серебряную нить. Внутри пульсировал слабый свет, а к нему прилагалась записка на плотной гербовой бумаге.       Он развернул её, и сердце пропустило удар.             «Блиц. Этот кристалл Осмадея зарегистрирован на тебя. Можешь не переживать — его никто не будет искать, таких много. Порталы работают так же, как от гремуара. Лишний раз не распространяйся. Больше можешь не приходить, если сам этого не хочешь. Столас»       Блиц перечитал записку три раза. Потом — четвёртый. В груди медленно разгоралось что-то горячее, тяжёлое, от чего перехватывало дыхание.             — Два месяца, — прошептал он. — Два месяца ни слуху ни духу. А ты в итоге решаешь просто подкупить меня?       Он сжал бумагу, чуть не порвав, потом резко развернулся к Луне, которая сидела за своим столом и как раз потягивала кофе.             — Луни, глянь.       Луна взяла кристалл, повертела, поднесла к свету. Глаза её расширились.             — Пап, это легальный кристалл Осмадея. Полноценный. С ним можно ходить на Землю без гремуара. Он работает точно так же, как заклинание из книги. И… — она проверила что-то на своём планшете, — он чист. Никаких отслеживаний, никаких подводных камней. Это… это подарок.             — Подарок? — Блиц выхватил кристалл, надел на руку. — Это подачка! Он решил, что может откупиться от меня? Два месяца молчания, а теперь — «вот тебе игрушка, не приходи больше»?             — Пап, — Луна встала, подошла к нему, — это не игрушка. Это свобода для нашего бизнеса. Мы больше не зависим от гремуара. Он нам довал, но теперь у нас есть свой кристалл. Это огромный шаг.             — Я не просил! — Блиц дёрнул рукой, кристалл сверкнул, и в воздухе распахнулся портал — ровно такой же, как от гремуара. — Видишь? Работает! Значит, он мог сделать это два месяца назад! А не молчать и не…       Он не договорил. Сел за стол, уронил голову на руки.             — Я не хочу от него ничего, — глухо сказал он. — Я хотел… я не знаю, что я хотел. Но не этого.             — Пап, — Луна присела рядом, положила руку ему на плечо, — это извинение.             — Что?             — Он не подкупает тебя. Он просит прощения. Посмотри на записку: «можешь не приходить, если сам не хочешь». Он не выгоняет тебя. Он даёт тебе выбор. И отдаёт то, что по закону принадлежит его семье, потому что… потому что он хочет, чтобы у тебя всё было хорошо. Даже если ты больше не придёшь.       Блиц поднял голову. Глаза были красными, но сухими.             — Это не извинение, — сказал он. — Это… это очередная его манипуляция. Он будет играть мной, как тогда. Поцеловал, а потом сделал вид, что ничего не было. А теперь…             — Пап, — Луна перебила его, — ты сам не веришь в то, что говоришь.       Блиц замолчал. Потому что она была права.       Он не верил.       Он просто боялся поверить во что-то другое.             — Ты должен к нему сходить, — сказала Луна.             — Не пойду.             — Папа…             — Я сказал — не пойду!       Он встал, отошёл к окну, упёрся лбом в холодное стекло. В офисе повисла тишина. Милли и Мокси, которые всё это время делали вид, что заняты своими делами, переглянулись.             — Шеф, — осторожно начал Мокси, — может, ну его? Если не хотите — не ходите. Но кристалл-то оставьте. Нам без него никак.             — Оставлю, — глухо сказал Блиц. — Он же не просто так прислал. Чтобы я не думал, что должен ему.       Он повернулся, посмотрел на кристалл на своей руке. Тот мерцал ровным, спокойным светом.             — Всё, — сказал он. — Работаем. Заказов много. Мокси, разбери вчерашние контракты. Милли, проверь снаряжение. Луна… — он запнулся, — спасибо.       Луна кивнула, не настаивая. Она знала отца. Он должен был дойти до этого сам.       Вечером того же дня Луна сидела за барной стойкой в небольшом ночном клубе, который облюбовала за последние месяцы. Место было неприметным, музыка — тихой, публика — разношёрстной. Здесь можно было просто сидеть, пить какой-нибудь кислый коктейль и ни о чём не думать.       Она не думала о папе. О том, как он мучается. О том, что за два месяца так и не решился позвонить этому демону. О том, что сама она… она просто ждала, когда отец сам себе разрешит то, что он чувствовал.       Рядом, через несколько пустых стульев, сидела девушка.       Луна заметила её не сразу. Та была в тёмной одежде, с короткой стрижкой, ярко-синими прядями и чёлкой, закрывающей половину лица. Она смотрела в свой бокал, крутила соломинку и выглядела такой потерянной, что Луна не выдержала.             — Тяжёлый день? — спросила она, подсаживаясь ближе.       Девушка подняла голову. Глаза у неё были большие, грустные, с каким-то странным, знакомым выражением.             — Типа того, — ответила она. — Можно сказать, два очень тяжёлых месяца.             — Ого. Я думала, у меня проблемы. — Луна заказала ещё один коктейль, пододвинула его к новой знакомой. — Держи. Рассказывай.       Девушка посмотрела на неё, помедлила, потом начала.       Рассказывала она сбивчиво, иногда злясь, иногда чуть не плача. Про родителей, которые вечно ссорились. Про отца, который был тихим, замкнутым, вечно уставшим. Про мать, которая пилила его за всё подряд. Про то, как однажды она пришла домой и застала у отца какого-то импани, а он сказал, что это просто друг, но она не поверила, обиделась и ушла к матери. А теперь мать запрещает ей даже звонить отцу, говорит, что он предатель, что он сошёл с ума, что он…             — Что он? — спросила Луна, когда девушка замолчала.             — Что он променял семью на какого-то бесенка, — прошептала та, и в голосе её слышалась боль. — Но я… я не знаю. Я смотрю на мать эти два месяца, и я вижу, как она рада. Она всегда хотела избавиться от него. И теперь у неё есть повод. А он… он даже не защищается. Не звонит. Не пишет. Только раз в неделю присылает сообщение: «я люблю тебя». И всё.             — И ты ему не отвечаешь? — спросила Луна.             — Не знаю, что сказать. Я обижена. Но я… я скучаю по нему. — Девушка сжала бокал. — Он был единственным, кто меня понимал. А теперь я даже не знаю, кто он.       Луна помолчала, переваривая услышанное. Потом сказала:             — Слушай, по твоим рассказам… твой отец очень одинок. И уйдя от него, ты сделала только хуже.       Девушка подняла голову, в глазах блеснула злость.             — Ты не понимаешь…             — Понимаю, — перебила Луна. — Мой отец тоже одиночка. Он никого не подпускает к себе. И когда кто-то пытается подойти ближе, он сбегает. Или делает вид, что ничего не случилось. И знаешь, я думала, что это потому, что он меня не любит. Но потом поняла: он просто боится. Боится, что его снова бросят. Что он снова будет никому не нужен.       Девушка смотрела на неё, и в её глазах злость медленно сменялась чем-то другим.             — Твой отец… — медленно начала она, — он тоже… он был с кем-то?             — Был, — усмехнулась Луна. — Но, как обычно, всё испортил. А теперь сидит, мучается, и даже позвонить не может, потому что боится, что его просто используют.             — Это… это как в моей истории, только наоборот, — тихо сказала девушка.             — Да. — Луна внимательно посмотрела на неё. — Слушай, я, конечно, ничего не хочу сказать, но… тот бес из твоего рассказа, который был рядом с отцом в тот вечер… это мой отец.             — Что? — девушка выпрямилась, бокал чуть не выпал из рук. — Твой отец? То есть тот импанец, который…             — Блиц. Да. Это он. — Луна достала из кармана визитку, протянула. — Вот, держи.       Девушка взяла, посмотрела.             — Блиц. I.M.P. — Она подняла глаза. — Он… он тот самый?             — Тот самый. — Луна вздохнула. — Слушай, я не хочу лезть в ваши отношения. Но я знаю своего отца. Он на пушечный выстрел никого не подпускает к себе в жизнь. А тут… он две ночи подряд сидел в кресле у твоего отца, работал при свете кристалла, чтобы не разбудить, поправлял ему одеяло. И он до сих пор не может забыть. И твой отец… он прислал ему кристалл Осмадея сегодня. Потому что хотел помочь. И я думаю… — она помолчала, — я думаю, тебе стоит поговорить со своим отцом.       Девушка — Октавия, хотя Луна ещё не знала её имени — сидела, глядя на визитку. Потом медленно кивнула.             — Я… я попробую, — сказала она. — Но мать… она отняла у меня телефон. Сказала, что я не должна с ним общаться. Что он опасен.             — Тогда просто приди. Он твой отец. Он всегда будет рад тебя видеть.       Октавия подняла голову, и в её глазах мелькнуло что-то тёплое.             — Спасибо, — сказала она. — Ты… ты не представляешь, как мне этого не хватало. Просто… поговорить с кем-то, кто понимает.             — Понимаю, — улыбнулась Луна. — Меня, кстати, Луна зовут.             — Октавия, — ответила та. И тут до Луны дошло.             — Октавия? — она выпрямилась. — Октавия из Гоэти?             — Да. — Октавия поморщилась. — Сложно было понять? Я сменила имидж за эти месяцы.             — Слушай, — Луна отставила бокал, повернулась к ней, — я конечно ничего не хочу сказать, но… они не спали. Мой отец и твой. Я знаю своего отца, он бы не стал… в общем, они просто сидели рядом. Он ему просто помогал. Потому что видел, что тому плохо. Пожалуйста, поговори с отцом.       Октавия смотрела на неё, и в глазах её медленно проступали слёзы.             — Я… я дура, — прошептала она. — Я сразу подумала…             — Ты подросток, — мягко сказала Луна. — Мы все иногда делаем глупости. Главное — исправить.       Они сидели ещё какое-то время, пили коктейли, смотрели, как по экрану над баром идут новости. Потом ведущий сменился, и на экране появилась заставка Верховного суда.             — …экстренное заседание, — говорил ведущий. — Сегодня в Верховном суде Ада рассматривается дело о незаконном использовании артефактов Гоэти. В зале суда — обвиняемый, импанец Блиц, основатель агентства I.M.P., задержанный сегодня утром при попытке…       Луна вскочила.             — Папа, — прошептала она. — ПАПА!       Она рванула к выходу, забыв про куртку, про сумку, про всё. Октавия осталась сидеть, глядя на экран, где транслировали зал суда, и на скамье подсудимых она увидела его — невысокого импани с хвостом-стрелочкой и испуганными, но злыми глазами.       Того самого. Который был у отца.       Она выбежала следом за Луной.       Верховный суд Ада был огромен. Его своды уходили ввысь, теряясь в багровой мгле, а стены были сложены из костей грешников, скреплённых слезами. В центре возвышалось кресло Сатаны — пустое, но давящее. Вокруг, на галереях, собрались аристократы Гоэти, и среди них — Стелла и её брат, герцог Андреальф.       Они готовили эту ловушку два месяца.       Всё началось с того дня, когда Стелла, униженная и разъярённая, упала в кусты у собственного замка. Тогда она поклялась уничтожить и мужа, и того грязного бесенка, который посмел влезть в её жизнь.             — Мы поймаем их, — сказал ей Андреальф, когда она прибежала к нему в слезах и злобе. — Но не напрямую. Напрямую — слишком грубо, слишком очевидно. Мы сделаем так, чтобы они сами себя убили.       План был прост и жесток. Сначала — информационная атака. Слухи о том, что принц Столас сошёл с ума, что он разбазаривает фамильные ценности, что он связался с криминалом. Потом — юридическая. Запрос в Верховный суд о проверке факта передачи артефакта третьим лицам без согласия семьи. И наконец — ловушка.       Андреальф нанял лучших сыщиков, которые выследили Блица, зафиксировали использование порталов, собрали доказательства. Стелла лично проследила, чтобы дело попало к нужному судье. Сегодня утром Блица схватили прямо в офисе I.M.P., когда он открывал портал на Землю.             — Тысяча душ, — сказал аристократ, сидящий рядом со Стеллой. — 1000000 душ за информацию о том, что импанец пользуется фамильным гремуаром. Неплохая цена.             — Цена не имеет значения, — холодно ответила Стелла. — Важно, чтобы он сгнил.       Она смотрела на пустое кресло Сатаны и улыбалась.       В зал суда ворвался Столас.       Он не ждал приглашения. Он просто почувствовал — что-то не так. Кристалл Осмадея, который он отдал Блицу, был связан с его магией, и когда тот попытался открыть портал утром, Столас ощутил рывок, перебои, а потом — тишину.       Он бросил всё и телепортировался.       Зал гудел. На скамье подсудимых сидел Блиц — бледный, но злой. Рядом с ним — Милли и Мокси, которых схватили вместе с ним. Луны не было — она бежала.             — Ваше величество, — обратился к Сатане прокурор, — обвинение располагает неоспоримыми доказательствами того, что подсудимый Блиц незаконно использовал фамильный гремуар Гоэти для проникновения в Мир Людей. Кроме того, установлено, что гремуар был передан ему действующим принцем Столасом без согласия семьи, что является нарушением древних законов Ада.       Сатана — огромный, тёмный, с глазами, горящими красным — медленно кивнул.             — Слово обвиняемому.       Блиц встал. Голос его дрожал, но он держался.             — Я ничего не нарушал. Гремуар мне дали. Я его вернул. У меня есть свой кристалл…             — Кристалл, также переданный вам принцем Столасом, — перебил прокурор. — Что подтверждает факт незаконной передачи артефактов.             — Это не незаконно! — выкрикнул Блиц. — Он имел право…             — Он не имел права, — голос Стеллы прозвенел над залом. Она встала, поправила платье. — Я, как его супруга, была против. И я имела право голоса. Но он проигнорировал меня. Он променял честь семьи на этого… этого ничтожества.       Зал загудел. Столас, стоявший у входа, сжал кулаки.             — Ваше величество, — он шагнул вперёд. — Позвольте мне…             — Молчать! — рявкнул Сатана. — Вы будете говорить, когда вас спросят.       Столас замолчал. Но не отошёл.       Процесс шёл своим чередом. Свидетели, улики, показания. Стелла говорила красиво, убедительно, вплетая правду в ложь так искусно, что отличить одно от другого было невозможно. Андреальф сидел рядом, довольно улыбаясь.       И только Восого — старый герцог, дальний родственник Столаса, которого никто никогда не слушал — пытался что-то сказать.             — Это неправильно, — бормотал он, сидя в своём кресле. — Столас никогда не был предателем. Он просто… он просто хотел помочь.       Но его никто не слышал.       Когда Блица уже почти приговорили, когда палач занёс топор над скамьёй подсудимых, чтобы символически «отсечь» преступление от закона, Столас не выдержал.       Он взмахнул рукой, и вокруг Блица и его сотрудников взметнулся барьер — золотистый, пульсирующий, непробиваемый.             — Что это значит?! — взревел Сатана.             — Это значит, — Столас шагнул в центр зала, — что я не позволю казнить невиновного.             — Невиновного? — Стелла рассмеялась. — Ты защищаешь своего любовника, Столас? Это жалко.             — Заткнись! — рявкнул Столас, и в его голосе было столько силы, что даже Сатана удивлённо поднял бровь. — Ты всё это устроила. Ты и твой брат. Я знаю.             — Докажи, — усмехнулся Андреальф.             — Я и не буду доказывать. — Столас повернулся к Сатане. — Ваше величество, я признаю свою вину. Я отдал гремуар, зная, что могут быть последствия. И я готов ответить за это. Но этот импанец — он не виноват. Он просто делал свою работу. Он даже не знал всех тонкостей закона. Наказывайте меня. Но отпустите их.             — Нет! — закричал Блиц из-за барьера. — Не смей! Столас, не смей за меня…             — Заткнись, Блиц, — тихо сказал Столас, не оборачиваясь. — В первый и последний раз я прошу тебя просто заткнуться.       Блиц замолчал. В его глазах стояли слёзы.             — Я отдал гремуар, — повторил Столас, глядя на Сатану. — Я знал, что будут последствия. И мне решать, как их принять. Отпустите их. Всю вину возьмите с меня.       Сатана смотрел на него долго, тяжело. Потом перевёл взгляд на Стеллу, на Андреальфа, на дрожащего Блица. На барьер, который всё ещё держался.             — Столас из Гоэти, — произнёс он, и голос его разнёсся по залу, — ты признаёшь себя виновным в незаконной передаче артефактов третьим лицам?             — Да.             — Ты понимаешь, что это влечёт за собой?             — Да.             — Хорошо. — Сатана поднялся. — Приговариваю тебя к лишению титула, отнятию магических сил и изгнанию из Гоэти. Отныне ты обычный бес, не имеющий права контактировать с семьёй. Опекунство над совершеннолетней Октавией передаётся её матери, Стелле.             — Нет! — Столас шагнул вперёд. — Только не это! Не забирайте у меня дочь! Прошу!             — Приговор окончательный и обжалованию не подлежит, — отрезал Сатана.       Он взмахнул рукой, и Столас почувствовал, как из него вырывают что-то — корень, основу, саму суть. Он вскрикнул, упал на колени, но не сломался. Барьер вокруг Блица исчез, а сам Столас вдруг стал… меньше. Перья потускнели, глаза потеряли свой золотистый блеск, сила ушла, оставив после себя пустоту.             — Вышвырнуть их, — равнодушно бросил Сатана, возвращаясь на трон.       Стелла и Андреальф переглянулись. Их план сработал идеально.       Двери суда захлопнулись за спиной Блица, Милли, Мокси и Луны, которая успела вбежать в зал за секунду до того, как барьер Столаса закрылся.             — Папа! — кричала она, когда их выталкивали. — Папа, ты как?       Но Блиц не слышал. Он стоял на ступенях суда, глядя на дверь, из которой вот-вот должен был выйти Столас.             — Он… он всё сделал, — прошептал Мокси. — Он пожертвовал собой ради нас.             — Заткнись, — бросила Милли, но голос её дрожал.       Дверь открылась. Столас вышел — медленно, опираясь на косяк. Он был бледен, перья растрёпаны, глаза потухли. Камзол висел мешком, движения стали неуверенными.       Блиц рванул к нему, обхватил, прижал к себе.             — Ты как? — выдохнул он, чувствуя, как дрожит тело принца.             — Я… — Столас попытался улыбнуться, но вышло криво. — Я… живой.             — Дурак! — Блиц сжал его так сильно, что кости хрустнули. — Дурак, зачем ты это сделал?             — Потому что… — Столас поднял на него глаза, и в них, сквозь пустоту, пробивалось что-то тёплое, — потому что я должен был. Потому что ты… ты не заслуживаешь этого. Потому что я…       Он не договорил. Блиц взял его за руку — холодную, тонкую, безжизненную — и сжал.             — Пойдём, — сказал он. — Пойдём домой.             — Домой? — Столас усмехнулся. — У меня больше нет дома.             — Есть, — Блиц потянул его за собой. — Теперь твой дом — там, где мы.       Они шли по улицам Ада, взявшись за руки. Маленький импанец и высокий демон-сова, который теперь был всего лишь бесом без титула, без сил, без имени. Вокруг них собиралась толпа — обычные демоны, бесы, импани, все, кто смотрел трансляцию суда.             — Смотрите! — крикнул кто-то. — Это тот самый импанец! Которого хотели казнить! Он выжил!             — А это принц? Нет, бывший принц!             — Он пожертвовал собой ради него! Слышали?             — Нашёл из-за кого!             — А ты бы смог?             — Герой!             — Смотрите, он живой!       Толпа расступалась перед ними. Кто-то кричал вслед оскорбления, кто-то — слова поддержки. Блиц сжимал руку Столаса и шёл вперёд, не оборачиваясь.             — Тебе больно? — спросил он тихо.             — Нет, — ответил Столас. — Просто… странно. Как будто меня лишили чего-то, что я носил всю жизнь, но никогда не использовал.             — Сил?             — Ожиданий, — поправил Столас. — Впервые за долгое время я просто… я никто.             — Ты не никто, — сказал Блиц, не глядя на него. — Ты — Столас. Просто Столас. Как ты и просил нас называть.       Столас замолчал. Потом, первый раз за этот день, улыбнулся — по-настоящему, не через силу.             — Просто Столас, — повторил он. — Звучит неплохо.       В это же время в замке Гоэти Октавия смотрела трансляцию суда на планшете, который удалось стащить у слуги. Она видела, как отец встал, как создал барьер, как признал вину. Как его лишили сил. Как вышвырнули из зала.       Она видела, как Блиц обнял его. Как они вышли, держась за руки. Как толпа расступалась перед ними.             — Папа, — прошептала она. — Папа, прости меня.       Она попыталась набрать его номер, но связь не шла. В комнату ворвалась Стелла.             — Ты что делаешь? — закричала она, вырывая планшет. — Я запретила тебе смотреть эту грязь!             — Это мой отец! — Октавия вскочила, в глазах горели слёзы. — Это не грязь! Это ты… ты всё это устроила!             — Я защищала честь семьи, — холодно сказала Стелла. — Твой отец опозорил нас. Он променял нас на какого-то…             — Он никого не променял! — крикнула Октавия. — Он просто помогал человеку, который был рядом, когда ему было плохо! А ты… ты всегда делала ему только хуже!       Стелла замерла. Потом медленно, зло улыбнулась.             — Ты ещё пожалеешь о своих словах, доченька. А пока — сиди в своей комнате. И не вздумай связываться с ним. Это запрещено законом. Ты поняла?       Она вышла, хлопнув дверью. Послышался щелчок замка.       Октавия осталась одна. Села на кровать, обхватила колени руками. Слёзы текли по щекам, но она не вытирала их.       Она взяла гитару — единственное, что у неё осталось — и начала играть. Сначала тихо, потом громче. Мелодия была грустной, тягучей. О том, как она ошиблась. О том, как скучает по отцу. О том, что теперь, когда он потерял всё, она не может быть рядом.       Она играла, глядя в окно, где багровело адское небо, и думала о том, что рано или поздно она выберется. Что она найдёт его. Что она всё исправит.       А внизу, в Пент-Сити, в маленьком офисе I.M.P., Блиц уложил Столаса на свой диван, накрыл пледом и сел рядом.             — Отдыхай, — сказал он. — Завтра будем думать, что делать.             — Ты не должен мне помогать, — тихо сказал Столас. — Теперь я никто. У меня ничего нет.             — Заткнись, — беззлобно ответил Блиц. — Ты мне помог. Я помогу тебе. Всё просто.       Он взял его за руку — ту самую, холодную, тонкую — и не отпускал.       Столас закрыл глаза. Впервые за два месяца он чувствовал себя… спокойно. Не потому, что всё наладилось. Всё было хуже некуда. А потому, что рядом был кто-то, кто не требовал от него быть принцем, герцогом, идеальным мужем. Кому нужен был просто он.             — Блиц, — прошептал он, уже засыпая.             — Мм?             — Спасибо.             — Не за что, — ответил Блиц. — Спи.       И Столас уснул. Впервые за долгое время — без кошмаров.