Шелковые объятия

      Переезд занял три дня.       Три дня споров, коробок, выяснения, кому достанется стул из офиса, а кому — единственная нормальная лампа. Три дня, пока Милли и Мокси наконец-то нашли себе небольшую, но уютную квартиру в том же доме, этажом ниже. Три дня, пока Луна составляла списки необходимого, Октавия торговалась с продавцами мебели, а Столас… Столас просто пытался понять, как он здесь оказался.       Итог был таков: две квартиры на одном этаже. Смежные, но отдельные. Луна настояла на этом.             — Пап, ну посмотри на ситуацию, — говорила она, разложив на столе планы. — Нас четверо. В одной двушке будет тесно. А две квартиры рядом — это идеально. У каждого своя комната, но мы всё равно вместе.             — Можно было бы купить одну, но побольше, — вставил Блиц, который сидел на подоконнике и нервно болтал ногой.             — Дорого, — отрезала Луна. — И потом, ты же сам говорил, что хочешь кабинет.             — Кабинет — это святое.             — Вот и будет тебе кабинет. Во второй квартире. А в первой — гостиная, кухня и твоя спальня.             — Моя спальня? — Блиц поднял бровь. — А где будет спальня Столаса?       Луна и Октавия переглянулись.             — Ну… — протянула Октавия. — Можно подумать.             — Что тут думать? — Блиц спрыгнул с подоконника. —             — Но ты же сам сказал, что хочешь кабинет, — заметила Луна. — А во второй квартире три комнаты. Если одну сделать кабинетом, одну — спальней для папы, а одну…             — Гостевая, — быстро сказал Блиц.             — Для кого? — спросил Столас, который до этого молча сидел в углу и слушал.             — Для… для… — Блиц замялся. — Для Милли с Мокси, если останутся.             — У них своя квартира, — напомнила Октавия.             — Тогда для тебя.             — Я буду жить с Луной, — спокойно сказала Октавия. — Мы уже решили.             — Что? — Блиц и Столас сказали это одновременно и уставились друг на друга.             — Девочки, — начал Столас, — может, не стоит торопиться…             — Пап, — Октавия подошла к нему, взяла за руку, — я хочу жить с Луной. Нам комфортно вместе. Мы уже всё обсудили. И вы же будете рядом. Это не на край Ада.             — Она права, — кивнула Луна. — Нам нужно своё пространство. А вам — своё.             — Нам? — Блиц поперхнулся.             — Ну да. Тебе и Столасу.             — А что нам? — голос Блица стал подозрительно высоким.             — Ничего, — Луна улыбнулась той улыбкой, которая означала «я всё знаю, но не скажу». — Просто у каждого должно быть своё пространство. А вы двое… ну, вы как-то привыкли уже вместе.       Блиц открыл рот, чтобы возразить, но Столас опередил его.             — Это разумно, — сказал он, и в голосе его было что-то, отчего Блиц замолчал. — Если девочки хотят жить вместе — пусть живут. А мы с Блицем… мы справимся.             — Справимся? — переспросил Блиц.             — Ну да. — Столас посмотрел на него, и в его глазах была такая спокойная уверенность, что у Блица перехватило дыхание. — Мы же семья.       Это слово снова прозвучало. И снова Блиц не нашёлся, что ответить.       В новую квартиру они въехали вечером.       Коробки стояли в коридоре, мебель ещё не вся была собрана, но главное — были две спальни. Одна — для девочек, с выходом на маленький балкон. Вторая — для Блица и Столаса.             — Ну, — сказал Блиц, заходя в спальню и бросая сумку на кровать. — Не дворец, конечно, но жить можно.             — Мне нравится, — тихо ответил Столас, оглядываясь. — Здесь… уютно.             — Уютно? — Блиц усмехнулся. — Тут обои местами отклеиваются, а на кухне кран течёт.             — Это не важно. — Столас подошёл к окну, посмотрел на багровое небо. — Важно, что это наше.       Блиц хотел съязвить, но посмотрел на Столаса и передумал. Тот стоял у окна, худой, с потускневшими перьями, в дешёвой рубашке, которую они купили на распродаже, и улыбался. Улыбался так, словно получил в подарок весь мир.             — Ты как? — спросил Блиц, подходя ближе.             — Я? — Столас обернулся. — Хорошо. Правда. Впервые за… я не знаю, сколько лет. Хорошо.             — Не ври, — Блиц остановился рядом. — Ты устал. Я вижу.             — Немного, — признался Столас. — Но это приятная усталость.       Они помолчали. В соседней комнате слышались голоса девочек — они разбирали вещи, спорили о том, куда повесить плакат, и смеялись.             — Слушай, — Блиц вдруг почувствовал, что слова застревают в горле. — Я… я должен тебе кое-что сказать.             — М? — Столас повернулся к нему.             — Я знаю, что ты… ну, что ты чувствуешь себя виноватым. Что не можешь работать как раньше. Что я тащу всё на себе.             — Блиц…             — Дай закончить. — Блиц поднял руку. — Ты помогаешь. Правда. Без тебя бы мы в этих контрактах уже три раза влетели. Ты знаешь законы, ты разбираешься в бумагах, ты… — он запнулся, — ты держишь меня.       Столас смотрел на него, и в его глазах что-то дрогнуло.             — Блиц…             — И ещё, — Блиц шагнул ближе, — я хотел сказать…       Он не договорил. Усталость, напряжение двух месяцев, страх, надежда — всё это навалилось разом. Он просто подошёл и обнял Столаса. Прижался лбом к его животу, чувствуя, как тот замер, а потом медленно, осторожно обнял в ответ.             — Я так устал, — прошептал Блиц. — Работаю не покладая рук. Но я не жалуюсь. Просто… ты рядом. И это… это помогает.             — Блиц, — голос Столаса был глухим, — я… спасибо, что ты стал моей опорой. Моей семьёй. У меня была Октавия, я люблю её, но для меня… для меня поддержки не было ни от кого. И вот появился ты.             — Тогда, — Блиц поднял голову, посмотрел ему в глаза, — тогда всё хорошо.             — Тише, — Столас коснулся его щеки кончиками когтей. — Всё позади.             — Столас, — Блиц сглотнул, — кто я для тебя?       Вопрос повис в воздухе. Блиц смотрел на него, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Столас замер, словно его ударили.             — Ты… — начал он.       В этот момент дверь спальни с громким стуком распахнулась.             — Господи блять! — раздался голос Луны. — Как вы заебали!             — Да! — подхватила Октавия, стоящая рядом. — Скажите уже друг другу то, что хотели! Все уже всё поняли, а вы ходите вокруг да около!       Блиц и Столас отпрянули друг от друга, как ошпаренные. Блиц покраснел до кончиков рогов, Столас попытался принять достойный вид, но перья на голове встали дыбом.             — Девочки! — возмутился Блиц. — Неприлично подслушивать!             — Неприлично — это два месяца ходить вокруг да около, — парировала Луна, скрестив руки на груди. — А мы просто ускоряем процесс.             — Мы всё равно не спим, — добавила Октавия. — И не уйдём, пока вы не поговорите.             — Мы разговариваем! — сказал Столас.             — Вы обнимаетесь и смотрите друг на друга, — поправила Луна. — Это не разговор. Это… предразговорное состояние.             — Откуда ты знаешь такие слова? — простонал Блиц.             — Я всё знаю, пап. Я твоя дочь.       Повисла пауза. Блиц смотрел на Луну, на Октавию, потом на Столаса. Столас смотрел на него.       И вдруг они оба рассмеялись.       Смех был нервным, немного истеричным, но настоящим. Блиц схватился за живот, Столас прикрыл лицо рукой. Девочки переглянулись и тоже начали хихикать.             — Ладно, — сказал Блиц, вытирая глаза. — Ладно, вы правы. Мы… мы как-то застряли.             — Застряли? — переспросил Столас, всё ещё улыбаясь. — Я бы сказал, топчемся на месте.             — Так топчитесь дальше, — фыркнула Луна. — Мы пошли чай пить. Когда натопчетесь — присоединяйтесь.       Она развернулась и вышла, утащив за собой Октавию, которая на прощание подмигнула отцу.       Дверь закрылась. В спальне снова стало тихо.             — Они правы, — сказал Столас. — Мы…             — Я знаю, — перебил Блиц. — Я знаю, что я чувствую. Я просто… я боялся.             — Чего?             — Что ты… — Блиц посмотрел на него. — Что ты не хочешь того же.       Столас подошёл, взял его за руки. Ладони были холодными, но крепкими.             — Блиц, — сказал он, — я потерял всё. Титул, дом, силу, репутацию. И я ни о чём не жалею. Потому что впервые в жизни у меня есть то, чего я хочу по-настоящему.             — И чего ты хочешь?             — Тебя. — Столас сказал это просто, без пафоса, как констатацию факта. — И эту странную семью. И эту квартиру с текущим краном. И всё, что с этим связано.       Блиц смотрел на него. На его уставшие глаза, на растрёпанные перья, на дешёвую рубашку. И чувствовал, как внутри лопается последний ледяной комок, который он носил в себе два месяца.             — Я тоже, — сказал он. — Я тоже хочу.       Они стояли, держась за руки, и улыбались как дураки. А из кухни доносился звон чашек и приглушённый голос Октавии: «Ну что там?» — и ответ Луны: «Кажется, дошли».             — Пойдём, — сказал Блиц, потянув Столаса за собой. — А то они там весь чай выпьют без нас.             — Пойдём, — кивнул Столас.       Они вышли в коридор, и девочки, увидев их, переглянулись и синхронно улыбнулись.             — Ну наконец-то, — сказала Луна.             — Давно пора, — добавила Октавия.             — Заткнитесь, — беззлобно ответил Блиц, усаживаясь за стол. — Чайник горячий?             — Горячее ваших чувств, — парировала Луна, и все снова рассмеялись.       Они пили чай за маленьким кухонным столом, вчетвером, и это было странно, непривычно и правильно. Столас смотрел на Октавию, которая что-то оживлённо рассказывала Луне, на Блица, который пытался украсть печенье из вазочки, и чувствовал, как внутри разливается тепло.             — Ты чего? — спросил Блиц, заметив его взгляд.             — Так, — ответил Столас. — Просто… счастлив.             — Ну и дурак, — усмехнулся Блиц, но взял его за руку под столом и не отпускал до самого вечера.       Ночью, когда девочки уснули, Блиц и Столас сидели на балконе второй квартиры. Было тихо, только где-то внизу проезжали редкие машины.             — Странно, — сказал Блиц, глядя на небо. — Раньше я думал, что счастье — это когда у тебя куча денег, куча заказов и никто не лезет в душу.             — А теперь?             — А теперь… — Блиц посмотрел на него. — Теперь я думаю, что счастье — это когда есть кому принести чай. И когда этот кто-то не убегает, когда становится страшно.             — Я не убегу, — тихо сказал Столас. — Я уже убегал. Больше не буду.             — Договорились.             — Договорились.       Они сидели, прижавшись плечами, и смотрели, как багровое небо медленно светлеет, обещая новый день.             — Блиц, — позвал Столас.             — М?             — А кто я для тебя?       Блиц усмехнулся.             — А ты ещё не понял?             — Хочу услышать.       Блиц повернулся к нему, посмотрел в глаза. Сказать это было страшнее, чем лезть на отвесную скалу. Но он сказал.             — Ты — мой дом. — Он помолчал, потом добавил: — Идиот.       Столас улыбнулся.             — Я тоже так думаю.       Они поцеловались — в первый раз за два месяца, без страха, без сомнений. И это было совсем не похоже на тот, первый, испуганный поцелуй. Это было спокойно. Тепло. Домашне.       Из соседней квартиры донёсся приглушённый голос Луны: «Ну наконец-то».             — Я их убью, — прошептал Блиц.             — Не убьёшь, — ответил Столас. — Они же семья.             — Семья — это клопы, — буркнул Блиц, но не убрал руку, обнимающую Столаса за плечи.       Они сидели на балконе до самого утра, и когда первые лучи адского солнца окрасили небо в густой багровый, Блиц понял, что не хочет больше убегать. Ни от кого. Ни от чего.       Потому что теперь у него было то, за что стоило оставаться.       Дом. Семья. И огромный, нелепый демон, который спал, положив голову ему на плечо, и улыбался во сне.             — Дурак, — прошептал Блиц, поправляя на нём плед. — Мой дурак.       И улыбнулся.