Шелковые объятия

      Три месяца спокойной жизни — это много. Достаточно, чтобы привыкнуть к новому, но недостаточно, чтобы забыть старое.       Столас привык к маленькой кухне, где вечно не хватало стульев. К тому, что кофе иногда заканчивался, а хлеб приходилось покупать в лавке за углом, потому что доставка не работала по выходным. К тому, что по утрам Блиц ворчал, ища носки, а вечерами они сидели на балконе и смотрели, как багровеет адское небо.       Он привык к счастью. Идиотскому, бытовому, настоящему.       Он не привык к тому, что счастье может закончиться.       Уведомление пришло утром. Слуга в ливрее Гоэти — невозмутимый, вышколенный — вручил запечатанный свиток лично Столасу, коротко поклонился и исчез в портале, не дожидаясь ответа.       Столас стоял в коридоре с бумагой в руках, и его лицо медленно белело.             — Что там? — Блиц вышел из спальни, застегивая куртку.       Столас не ответил. Он смотрел на печать — герб Гоэти, который больше не имел к нему никакого отношения — и чувствовал, как внутри поднимается знакомая, тошнотворная тяжесть.             — Столас? — Блиц подошёл, забрал свиток, пробежал глазами. — Что за…             — Это официальный запрос, — глухо сказал Столас. — Стелла требует вернуть Октавию. По закону, она имеет право. Я лишён опеки.             — Какое право? Ей девятнадцать! Она совершеннолетняя!             — В Гоэти совершеннолетие наступает в двадцать один, — голос Столаса был мёртвым. — Я забыл. Или не хотел помнить. До двадцати одного года наследники обязаны проживать в родовом замке или с официальным опекуном. А опекун теперь — Стелла.             — Но она же сама ушла! — Блиц сжал бумагу. — Она сама сбежала от матери!             — Это не имеет значения. — Столас прислонился к стене, закрыл глаза. — Закон есть закон. Если Октавия не вернётся добровольно, Стелла может подать на похищение. И под удар попадут все, кто её укрывает. Мы с тобой. Луна. I.M.P. Она этого и добивается.       Блиц открыл рот, чтобы возразить, но в этот момент из кухни вышли девочки. Октавия смотрела на отца, и в её глазах уже читалось понимание.             — Она звонила вчера, — сказала Октавия тихо. — Сказала, что если я не вернусь, она добьётся закрытия вашего бизнеса. Скажет, что вы держите меня силой. Что вы… — она сглотнула, — что вы используете меня для незаконных операций.             — Она не посмеет! — рявкнул Блиц.             — Посмеет, — ответила Луна, которая уже открыла планшет и листала новости. — Она уже запустила кампанию в СМИ. «Бывший принц похитил наследницу». «Опасная контора I.M.P. удерживает дочь Гоэти». Там уже тысячи комментариев.             — Сука, — прошипел Блиц. — Гнилая, мстительная сука.             — Блиц, — Столас открыл глаза, и в них была такая усталость, что Блиц осекся. — Это бесполезно. У нас нет ресурсов судиться с Гоэти. Нет денег, нет связей, нет магии. Она победит. И тогда мы потеряем всё. Офис, клиентов, свободу.             — Папа, — Октавия подошла к отцу, взяла его за руку. — Я вернусь.             — Нет.             — Папа, послушай…             — Я сказал — нет! — Столас почти выкрикнул, и в его голосе впервые за долгое время прозвучало что-то от прежнего принца. — Я не позволю тебе возвращаться в этот ад. Не после всего.             — Но если я не вернусь, она уничтожит вас, — спокойно сказала Октавия. — А если я вернусь, я просто посижу в замке до двадцати одного. Это чуть больше года. Я выдержу.             — Ты не должна это терпеть, — голос Столаса дрогнул.             — А ты не должен был терять всё из-за меня, — ответила она. — Но ты потерял. И теперь моя очередь.       В комнате повисла тишина. Блиц смотрел на Столаса, на Октавию, на Луну, которая стиснула планшет так, что треснул экран.             — Есть другой вариант, — сказал Блиц. — Мы можем…             — Какой? — Столас повернулся к нему. — Спрятать её? Увезти в другой круг? А потом Стелла объявит нас в розыск, и мы будем бегать всю жизнь? Или ты предлагаешь убить её? — он горько усмехнулся. — Я бы хотел. Но даже если бы мы решились, её брат уничтожит нас на следующий же день. Нет, Блиц. Есть только один способ сохранить то, что у нас есть.             — Отдать её, — закончил Блиц, и в его голосе была такая боль, что Луна отвернулась.             — Да, — Столас посмотрел на дочь. — Но только до двадцати одного. А потом — клянусь — я заберу тебя оттуда. Даже если придётся штурмовать замок.             — Ты не сможешь, — прошептала Октавия.             — Смогу, — твёрдо сказал Столас. — Я потерял титул, но не гордость. И не любовь. Я приду за тобой.       Она обняла его, и они стояли так, пока Луна не вышла из комнаты, а Блиц не отвернулся к окну, чтобы никто не видел его лица.       Октавия уехала через три дня.       Она упаковала вещи — немного, только самое необходимое. Оставила Луне свой старый планшет, наушники и записку: «Я вернусь. Присмотри за ним».       Стелла прислала за ней роскошный экипаж с гербом и двух охранников в полной броне. Столас вышел проводить дочь, и когда увидел эту процессию, его когти впились в ладони до крови.             — Пап, — Октавия обняла его на прощание, — не сдавайся. Пожалуйста.             — Я не сдамся, — ответил он. — Я буду ждать.             — И… — она понизила голос, — передай Блицу, что он классный. И что я… я рада, что у него есть вы.       Столас кивнул, не в силах говорить.       Охранники открыли дверцу экипажа. Октавия шагнула внутрь, и в этот момент из подъезда вылетел Блиц.             — Октавия! — крикнул он. Она обернулась. Блиц стоял на тротуаре, сжимая в руке какую-то коробку.             — Держи! — он бросил её, и Октавия поймала. — Это… это кристалл связи. Защищённый. Луна настроила. Нас никто не прослушает. Звони, когда сможешь. Мы… мы будем на связи. Поняла?       Октавия посмотрела на коробку, потом на Блица, и в её глазах блеснули слёзы.             — Спасибо, — прошептала она.             — Не за что, — ответил Блиц, и его голос сорвался. — Ты… ты теперь тоже часть этой дурацкой семьи. Так что… возвращайся.       Экипаж тронулся. Столас и Блиц стояли, пока он не скрылся за поворотом. А потом Столас просто… согнулся. Опустился на корточки, закрыл лицо руками.             — Эй, — Блиц опустился рядом. — Эй, ты чего?             — Я не смог её защитить, — глухо сказал Столас. — Я не смог.             — Ты спас её от худшего. И ты вернёшь её. Мы вернём.             — Как? У меня нет сил. Нет денег. Нет…             — У тебя есть я, — перебил Блиц. — Есть Луна. Есть контора. Мы что-нибудь придумаем. Мы всегда придумываем.       Столас поднял голову, и в его глазах была такая тоска, что Блиц не выдержал — обнял его, прижал к себе.             — Мы вернём её, — повторил он. — Клянусь.       Стелла не успокоилась.       Вернув дочь, она получила рычаг давления, и теперь использовала его со всем мастерством, на которое была способна. Октавии запретили выходить из замка, отобрали личные кристаллы, поставили охрану у дверей. Ей разрешали гулять только в саду, под присмотром.       Но кристалл, который передал Блиц, она спрятала. Маленький, неприметный камень, замаскированный под подвеску. И каждую ночь, когда охрана засыпала, она выходила на связь.             — Папа, — шептала она в темноту, — у меня всё хорошо. Не волнуйся.             — Я не волнуюсь, — отвечал Столас, хотя волновался каждую секунду. — Как ты?             — Нормально. Она много кричит. Говорит, что я её опозорила. Что я должна благодарить, что она меня не выгнала.             — Не слушай её.             — Я не слушаю. Я слушаю только вас.       Они говорили недолго — боялись, что перехватят. Но этих минут хватало, чтобы держаться.       Стелла, однако, понимала, что дочь с кем-то общается. Она не могла доказать, но чувствовала. И её злоба росла.             — Твой отец — ничтожество, — говорила она за завтраком, глядя, как Октавия ковыряет еду. — Он продал честь семьи ради какого-то импани. А теперь ты повторяешь его путь.             — Папа не ничтожество, — спокойно отвечала Октавия. — Он просто хотел быть счастливым.             — Счастливым? — Стелла смеялась, и смех её был похож на звон битого стекла. — Он нищий, бездомный, безродный. Его счастье — это жалкая контора в Пент-Сити и компания грязных убийц. Ты этого хочешь?             — Я хочу, чтобы он был рядом. И это единственное, чего я хочу.       Стелла сжимала вилку так, что металл гнулся.             — Ты ещё вернёшься ко мне, — шипела она. — Когда поймёшь, что он ничего не может тебе дать. Ни денег, ни статуса, ни будущего.             — У него есть я, — тихо отвечала Октавия. — И этого достаточно.       Проходили недели. Столас работал — помогал с документами, консультировал по юридическим вопросам, учил сотрудников основам контрактного права. I.M.P. росла, клиенты шли, денег становилось больше. Но пустота в груди не проходила.       Блиц видел это. Видел, как Столас по ночам сидит у окна, сжимая кристалл, как его пальцы дрожат, когда он разговаривает с дочерью, как он улыбается, услышав её голос, и как потом эта улыбка гаснет.             — Слушай, — сказал он однажды вечером, когда они остались одни. — Мы найдём способ.             — Я знаю, — ответил Столас, но в его голосе не было уверенности.             — Нет, ты не знаешь. — Блиц подошёл, сел рядом. — Я тут подумал. У нас есть клиенты. Хорошие клиенты. Которые должны.             — Блиц, мы не можем нанять убийцу для…             — Я не про убийцу, — перебил Блиц. — Хотя идея соблазнительная. Я про другое. Есть один бес, очень богатый, который должен нам крупную сумму. Он задолжал ещё до суда. Я думал, простить, но теперь… он может помочь.             — Чем?             — Он адвокат. Лучший в Аду. И он нам должен. Если мы попросим его взяться за твоё дело — восстановить опеку, отсудить Октавию…       Столас поднял голову, и в его глазах впервые за долгое время мелькнула надежда.             — Ты думаешь, это возможно?             — Не знаю, — честно ответил Блиц. — Но попробовать стоит. Хуже, чем сейчас, уже не будет.       Столас посмотрел на него, и вдруг улыбнулся — той улыбкой, которая была только для Блица, которая говорила: «я тебя люблю, даже когда ты говоришь глупости».             — Ты прав, — сказал он. — Хуже не будет.             — Вот видишь. — Блиц взял его за руку. — А теперь давай спать. Завтра будем штурмовать адвоката.             — Блиц?             — М?             — Спасибо.             — За что?             — За то, что ты есть. За то, что не сдаёшься. За то, что… что ты мой.       Блиц хотел сказать что-то едкое, но вместо этого просто сжал его руку.             — Твой, — сказал он. — Идиот твой. Теперь спи.       Столас уснул, прижавшись к его плечу, и Блиц сидел, глядя в потолок, и думал о том, что впервые в жизни у него есть ради кого бороться. Не за деньги, не за бизнес, не за выживание. А за семью. За этоту сову и его дочь. За Луну. За всех.             — Мы вернём её, — прошептал он в темноту. — Обязательно вернём.       А за окном багровело адское небо, обещая новый день, новые битвы и новую надежду.