Шелковые объятия

      Столас проснулся затемно.       Это было не то бодрое, наполненное надеждой пробуждение, которое случалось в последние недели. Нет. Он открыл глаза и сразу понял — что-то не так. Тяжесть в груди вернулась. Та самая, знакомая, липкая, от которой он когда-то спасался таблетками.       Он лежал, глядя в потолок, слушая, как рядом ровно дышит Блиц. Маленький импанец спал на животе, раскинувшись звёздочкой, и даже во сне его хвост иногда дёргался.       Столас осторожно выскользнул из-под одеяла, нащупал ногами пол. Накинул рубашку — не застегнул, просто на плечи — и вышел на балкон.       Утро было холодным. Багровое небо только начинало светлеть, превращаясь из чёрного в густой пурпур. Внизу спал город — редкие огни, далёкие гудки, запах серы и металла.       Он опёрся на перила, вдохнул полной грудью. Воздух обжёг лёгкие, но тяжесть никуда не ушла. Она сидела где-то под рёбрами, напоминая о том, что Октавия там, в замке, одна. Что Стелла может делать с ней всё что угодно. Что закон на стороне той, у кого больше власти.       Он не заметил, как Блиц проснулся.             — Хэй…       Голос был сонный, хрипловатый. Столас обернулся. Блиц стоял в дверях балкона, щурясь от слабого света, в одних штанах и с такой забавной улыбкой, что у Столаса на секунду перехватило дыхание.             — С… совушка, — закончил Блиц, выходя на балкон и потирая глаза. — Ты чего не спишь?       Столас замер.             — Совушка?             — Ну да, — Блиц пожал плечами, зябко поёжился. — Ты же… ну, сова. А совушка — это… — он смутился, — это ласково, что ли. Знаю, обычно не придумываю, но… ты грустный.       Он подошёл ближе, взял Столаса за руку. Его ладонь была тёплой, и это тепло разливалось по холодным пальцам Столаса, но не могло растопить тяжесть внутри.       Блиц посмотрел на него снизу вверх — высокий грифон возвышался над ним на голову, и это несоответствие всегда казалось Блицу одновременно смешным и каким-то правильным.             — Эй, — сказал он. — Посмотри на меня.       Столас смотрел вдаль, туда, где на горизонте темнели шпили Гоэтии.             — Хэй, — Блиц дёрнул его за руку. — Я здесь. Я рядом. Не грусти, молю.             — Я пытаюсь, — тихо ответил Столас, и голос его дрогнул. — Но я знаю, что там, в замке, она может делать с ней всё что угодно. А я ничего не могу.       Блиц отпустил его руку, и Столас подумал на секунду, что он обиделся или устал от этих разговоров. Но Блиц вместо этого ловко забрался на перила — встал на них, балансируя, и оказался ровно на одном уровне со Столасом.             — Эй! Бли — Столас напрягся. — Осторожно!             — А мне нравится «Бли», — хихикнул импанец, не обращая внимания на его испуг. — Называй меня так почаще.             — Блиц, слезь, ты упадёшь…             — Не упаду. — Блиц взял его лицо в ладони, заставляя смотреть на себя. — Слушай, совушка. Я понимаю, что ты переживаешь за дочь. Я сам отец, я прекрасно знаю, каково это — когда твоё сердце ходит где-то отдельно от тебя и ты не можешь его защитить. Но…       Он пошатнулся.             — БЛЯТЬ! — вскрикнул Блиц, теряя равновесие.       Столас рванул вперёд, схватил его за талию, прижал к себе. Блиц повис на нём, вцепившись в рубашку, и они оба замерли, тяжело дыша.             — Ты… — выдохнул Столас. — Ты идиот.             — Ну извини, — Блиц уткнулся лицом ему в шею, и голос его звучал приглушённо, — хотел быть на одном уровне. Чтобы ты меня видел.             — Я тебя и так вижу.             — Видишь? — Блиц поднял голову. Их лица были в нескольких сантиметрах.       Столас смотрел на него. На эти глаза — яркие, живые, полные такой отчаянной нежности, что у него перехватило дыхание. Блиц взял его за руки — они всё ещё стояли, сплетённые, у края балкона — и посмотрел на него тем взглядом, который Столас помнил до сих пор.       Тот самый взгляд. Из спальни, много месяцев назад. Когда Блиц стоял у шкафа, сжимая гремуар, и смотрел на него, растерянного принца, без страха и подобострастия. Просто — смотрел.             — Блиц, — прошептал Столас.       Блиц приблизился. Медленно, словно боясь спугнуть.       Столас отстранился.             — Я… — начал он, но Блиц уже отпустил его руки.             — Всё понимаю, — сказал Блиц, и в его голосе не было обиды. Только тихая, спокойная грусть. — Я… я тоже боюсь быть отвергнутым.       Он спрыгнул с перил, оказался на полу, снова маленький и смешной в своей растрёпанности. Подошёл, обнял Столаса — просто прижался, уткнувшись лбом в живот.             — Дай шанс, — сказал он. — Прошу. Я больше не испугаюсь.       Столас стоял, чувствуя тепло его тела, его дыхание, его стук сердца. И тяжесть, что сжимала грудь с самого утра, начала понемногу отпускать.             — Хорошо, — выдохнул он.       Блиц поднял голову, улыбнулся.             — Блин, романтика, — сказал он. — А на улице холодно. Давай обратно в кровать?       Столас усмехнулся.             — Хорошо.       Они вернулись в спальню, держась за руки. Столас лёг на спину, глядя в потолок, чувствуя, как под одеялом медленно возвращается тепло. Блиц устроился рядом, положил руку ему на грудь.             — Можно? — спросил он, и в его голосе вдруг появилась робость, которой Столас никогда раньше не слышал.             — Можно, — ответил Столас, и сердце его забилось чаще.       Блиц приблизился. Медленно, осторожно, словно подходил к дикому зверю. Столас инстинктивно вжался в спинку кровати, и Блиц замер.             — Теперь не убежишь, — тихо сказал он.       Столас смотрел в его глаза — близко-близко, и видел в них отражение своего лица. Растерянного, но не испуганного.             — Так романтично, — прошептал Столас, и в голосе его прорезалась хрипотца.             — Ты таешь?             — Немного.             — Это хорошо. — Блиц коснулся губами его щеки, уголка губ. — Я не хочу бежать. Я просто… боюсь ранить тебя.             — Я тоже, — ответил Столас.             — Тогда давай не будем бояться, — сказал Блиц и поцеловал его.       Это был не тот короткий, испуганный поцелуй, который случился в спальне много месяцев назад. И не неловкое касание на балконе. Это было долго, медленно, нежно. Блиц целовал его так, словно у них была вечность. Губы, скулы, уголки рта, снова губы. Столас выдохнул, приоткрыл рот, и Блиц углубил поцелуй.       Столас почувствовал, как мир сужается до одной точки — до губ, до языка, до рук, блуждающих по его груди. Он забыл про замок, про Стеллу, про всё. Только этот маленький безумный импанец, который пах кофе и порохом, и его губы, и его язык, и его пальцы, скользящие по шрамам на его теле.       Блиц отстранился на секунду, перевёл дыхание, посмотрел на него.             — Я… — начал он, но Столас притянул его обратно.       Они целовались долго. Две минуты? Пять? Десять? Столас потерял счёт времени. В какой-то момент Блиц начал целовать его шею, оставляя дорожку из лёгких укусов, и Столас выгнулся, застонав.             — Блиц…             — Мм?             — Не останавливайся.       Вспышка.       Свет ударил в глаза, и Столас отпрянул, прикрывая лицо рукой. Сбоку, у двери, стояла Луна с планшетом в руках и довольной улыбкой.             — ЛУНА! — рявкнул Блиц, натягивая одеяло на них обоих. — Ты что творишь?!             — Фоткаю на память, — невозмутимо ответила Луна, разглядывая экран. — О, получилось отлично. Потом распечатаю.             — Удали! — Блиц попытался встать, но Столас удержал его за руку.             — Луна, — голос Столаса был спокойным, хотя щёки его пылали, — пожалуйста, оставь нас.             — Ну такой романтичный момент, — протянула Луна, пряча планшет за спину. — Ну блять, простите, папы. Люблю вас.             — И мы тебя, — сказали они хором, и Блиц добавил: — А теперь иди!             — Да, да, да, не подглядывать, поняла, — Луна вышла, но перед тем как закрыть дверь, просунула голову обратно: — Только вы там… ну, не слишком громко. У нас стены тонкие.             — ЛУНА!       Дверь закрылась.       Блиц упал лицом в подушку.             — Я их убью, — простонал он. — Сначала Октавия, теперь Луна. Они сговорились.             — Не убьёшь, — Столас погладил его по спине. — Они же семья.             — Семья — это клопы, — буркнул Блиц, но головы не поднял.             — Блиц.             — М?             — Ты говорил, что больше не испугаешься.       Блиц поднял голову, посмотрел на него. В его глазах всё ещё была смущённая злость, но что-то ещё совсем другое.             — Не испугаюсь, — сказал он.             — Тогда иди сюда.       Столас потянул его на себя, и Блиц, не сопротивляясь, устроился сверху, опираясь на локти. Они смотрели друг на друга, и в воздухе между ними снова заискрило.             — Романтичный момент испортила, — прошептал Блиц.             — Нет, — Столас провёл пальцами по его щеке, по губам. — Совсем нет.       Он поцеловал его сам — на этот раз уверенно, без страха. И Блиц ответил, прижимая его к кровати, запуская пальцы в перья, чувствуя, как Столас выгибается под ним, как его дыхание сбивается, как он полностью, без остатка отдаётся этому поцелую.       Они целовались долго. Медленно. Так, словно учили друг друга заново. Столас был податливым, мягким — не таким, каким Блиц помнил его в замке, напряжённым и скованным. Он расслабился, позволил себе чувствовать, позволил Блицу вести, и это было… это было невероятно.       Наконец Блиц отстранился. Дыхание сбилось, губы припухли, в глазах — влажный блеск.             — Я люблю тебя, — сказал он.       Слова вырвались сами, без подготовки, без защиты. И Блиц испугался на секунду — не слишком ли рано, не спугнёт ли, не покажется ли это слишком.       Но Столас улыбнулся. Улыбнулся так, как улыбаются, когда находят то, что искали всю жизнь.             — И я тебя, — ответил он. — Блиц.             — Просто Бли, — поправил импанец, и они оба рассмеялись.       Столас обнял его, прижал к себе, и Блиц уткнулся носом ему в шею, чувствуя, как бьётся его сердце.             — Слушай, — сказал Блиц, водя руками по его спине, по плечам, по груди. — Давай массажик, а?             — Массаж? — Столас удивлённо поднял бровь.             — Ну да. Ты какой-то зажатый. Напряжённый. Я вижу. Давай я разомну тебе спину, а?             — Ой… — Столас замялся. — Я бы не отказался.             — Вот и отлично, — Блиц ловко сполз с него, хлопнул по кровати. — Переворачивайся.       Столас перевернулся на живот, сложив руки под головой. Блиц сел на него сверху — лёгкий, тёплый — и начал медленно разминать плечи.             — У тебя узлы, — заметил он, надавливая на жёсткие мышцы.             — Знаю, — глухо ответил Столас, уткнувшись в подушку.             — Будешь теперь ходить на массаж каждую неделю. Я буду делать. Платная услуга.             — А сколько стоит?             — Поцелуй за сеанс.             — Дорого, — усмехнулся Столас.             — Зато качественно.       Блиц работал медленно, сосредоточенно. Он чувствовал, как под его пальцами расслабляются узлы, как Столас начинает дышать глубже, как его тело становится мягче, податливее.             — Спи, — сказал он, наклоняясь и целуя его в затылок. — Я здесь.             — Не усну, — пробормотал Столас.             — Уснёшь.             — Не…       Через минуту он спал.       Блиц слез с него, укрыл одеялом, долго смотрел на его лицо — спокойное, умиротворённое, без той привычной складки между бровями.             — Спи, совушка, — прошептал он. — Всё будет хорошо.       Он лёг рядом, прижался к его спине, обнял. Столас во сне потянулся к нему, перевернулся, уткнулся носом в его волосы.       Блиц закрыл глаза и улыбнулся.       Впервые в жизни он чувствовал, что всё действительно будет хорошо. Не потому, что у них были деньги или бизнес. А потому, что у них была эта комната, это одеяло, это дыхание рядом. И целая вечность впереди.       За окном вставало солнце, багровое, тёплое. И новый день начинался с тишины, с тепла, с двух сердец, бьющихся в унисон.