Шелковые объятия

      Прошла неделя.       Столас старался не считать дни. Не зацикливаться на том, что Октавия там, в замке, а он здесь, и ничего не может сделать. Блиц нашёл адвоката — того самого должника, который согласился взяться за дело. Документы готовились, сроки тянулись, и это было хуже всего. Ожидание.       Он научился его терпеть. Почти.       Каждое утро он просыпался рядом с Блицем, чувствовал тепло его тела, слушал его дыхание, и это помогало. Но внутри всё равно сидела заноза — острая, ноющая. И иногда, в минуты слабости, она выходила наружу.       В то утро он проснулся раньше обычного. Блиц ещё спал, разметавшись на кровати, и Столас смотрел на него долгим взглядом, думая о том, как сильно изменилась его жизнь. О том, сколько этот маленький импанец для него сделал. И о том, что он, Столас, не может дать ему ничего взамен. Ни замка, ни денег, ни безопасности. Только проблемы.             — Блиц, — тихо позвал он, когда тот открыл глаза.             — Мм? — Блиц потянулся, зевнул, посмотрел на него сонным взглядом.             — Ты… ты не жалеешь? — спросил Столас, и голос его дрогнул.             — О чём?             — О том, что связался со мной. Что я… что я принёс тебе столько проблем. Суд, Стеллу, теперь это дело с Октавией. Если бы ты не встретил меня, ты бы просто работал, зарабатывал деньги, жил спокойно.       Блиц сел, посмотрел на него внимательно.             — Ты это серьёзно сейчас?             — Я просто…             — Нет, ты ответь, — Блиц повернулся к нему, и в его глазах загорелся знакомый огонёк — тот, что появлялся, когда он злился. — Ты думаешь, я жалею?             — Я не знаю, я…             — Конечно, жалею! — Блиц вскочил с кровати. — Жалею, что не встретил тебя раньше! Жалею, что потратил два месяца на то, чтобы убедить себя, что ты играешь со мной! Жалею, что не пришёл в тот вечер, когда ты первый раз позвонил, с цветами и признанием в любви, а не с дурацким кристаллом в кармане!       Столас растерянно смотрел на него.             — Но я…             — Ты — идиот! — Блиц заметался по комнате. — Ты потерял всё, что у тебя было, спас меня и моих сотрудников, ты каждую ночь сидишь на балконе и переживаешь за дочь, ты помогаешь мне с документами, ты… ты… — он остановился, тяжело дыша. — Ты единственный, кто вообще когда-либо сказал мне, что я важен. И ты спрашиваешь, жалею ли я?       Столас опустил голову.             — Я просто хотел…             — Что ты хотел? — голос Блица стал тише, но не менее жёстким. — Чтобы я сказал: «да, Столас, ты обуза, уходи»? Чтобы я подтвердил твои страхи? Чтобы ты мог сказать себе: «я же говорил, я никому не нужен»?             — Нет! — Столас поднял голову, и в его глазах блеснула злость — впервые за долгое время. — Я просто хотел знать, что я не разрушаю твою жизнь!             — А я хочу знать, — Блиц шагнул к нему, — когда ты наконец поймёшь, что моя жизнь теперь — это ты. И Октавия. И Луна. И этот дурацкий офис. И если ты считаешь, что я могу об этом жалеть, значит, ты вообще меня не знаешь!             — Я знаю! — Столас встал, и они оказались лицом к лицу. — Я знаю, что ты упрямый, вспыльчивый, что ты лезешь на стены и на скалы, что ты не умеешь просить о помощи, что ты…             — Что я люблю тебя, идиот! — выкрикнул Блиц. — И если ты ещё раз спросишь, жалею ли я, я…             — Что? — Столас смотрел на него, и в его глазах боролись злость и боль. — Что ты сделаешь?       Блиц открыл рот, закрыл, развернулся и вышел из спальни, громко хлопнув дверью.       Столас остался один.       Стоял посреди комнаты, тяжело дыша, и чувствовал, как внутри всё рушится. Он не хотел ссориться. Он просто… он просто хотел услышать, что он не ошибся. Что его любят не из жалости, не из благодарности, а просто так. Но вместо этого он заставил Блица кричать, а сам…             — Дурак, — прошептал он. — Дурак, дурак, дурак.       Он оделся, накинул куртку и вышел из квартиры, стараясь не шуметь.       Луна сидела на кухне с чашкой кофе, когда услышала хлопок двери спальни, потом топот, потом звук входной двери. Она отставила кружку, подошла к коридору.       Блиц стоял у стены, сжимая кулаки, и дышал так, словно только что пробежал марафон.             — Пап? — осторожно спросила Луна. — Ты чего?             — Ничего, — рявкнул Блиц, но тут же сник. — Мы… мы поссорились.             — Из-за чего?             — Он спросил, жалею ли я, что связался с ним. А я… я на него наехал.       Луна вздохнула.             — И он ушёл?             — Ушёл.             — А ты почему не пошёл за ним?             — Потому что я… — Блиц опустился на корточки, уткнулся лицом в колени. — Потому что я испугался, что скажу ещё что-нибудь не то. Потому что я… я не умею так. Не умею говорить красиво, не умею убеждать, не умею…             — Пап, — Луна присела рядом. — Ты умеешь любить. Это главное. А слова… слова придут.             — А если не придут? Если он не вернётся?             — Вернётся. Ему больше некуда идти. — Луна помолчала. — И не потому, что некуда. А потому, что дом — здесь.       Блиц поднял голову, посмотрел на неё.             — Ты у меня умная, — сказал он.             — Знаю, — улыбнулась Луна. — А теперь вставай и готовь сюрприз. Пока он гуляет, ты успеешь.             — Какой сюрприз?             — Романтический ужин, пап. Свечи, музыка, всё как полагается. А потом извинишься. По-человечески.       Блиц встал, посмотрел на неё с благоговением.             — Ты гений, — сказал он.             — Я знаю, — повторила Луна. — А теперь давай, времени мало.       Столас бродил по улицам Пент-Сити, не зная, куда идти.       Город был привычно шумным, грязным, живым. Мимо проносились машины, кто-то ругался, кто-то торговал, кто-то спешил по своим делам. Он шёл, не разбирая дороги, и думал о том, что натворил.             Я знаю, что он меня любит, — думал он. — Я это вижу, чувствую. Но зачем я спросил? Зачем мне нужно было это подтверждение?       Он остановился у моста через Летейскую протоку, посмотрел на мутную воду. В голове крутились слова Блица: «Моя жизнь теперь — это ты». И злость. Не на Блица — на себя. На свою неуверенность, на свою потребность в постоянных подтверждениях.             — Ты идиот, — сказал он вслух, глядя на своё отражение в воде. — Он ради тебя на всё пошёл, а ты…       Он не закончил. Развернулся и пошёл обратно. Потому что Луна была права — ему больше некуда было идти. Не потому, что он потерял дом. А потому, что дом ждал его там, в квартире на третьем этаже, с текущим краном и вечно занятой ванной.       Когда Столас открыл дверь, в квартире было темно.       Он замер на пороге, прислушиваясь. Тишина. Ни Блица, ни Луны, ни звуков. Только слабый запах…       Свечи.       Они зажглись одна за другой, выхватывая из темноты дорожку, ведущую в гостиную. Алые, золотистые, багровые — они горели на столиках, на подоконнике, на полу, и их свет отражался в начищенной посуде.       В конце дорожки стоял Блиц.       Он был в чистой рубашке — той самой, которую купили на распродаже, и которая висела на нём чуть мешковато. В руках — букет. Не роскошный, не аристократический, а простой, из адских роз, тёмно-красных, почти чёрных.       Столас медленно пошёл по свечевой дорожке, не сводя с него глаз. Подошёл, остановился.             — Что это? — спросил он, и голос его дрогнул.             — Я… — Блиц сглотнул, протянул букет. — Я поступил глупо. Наорал на тебя. Ты… ты ради меня столько сделал, а я…             — Блиц…             — Дай закончить, — перебил он. — Я просто надеюсь, что ты меня простишь. Я знаю, это не то, как ты жил раньше. И что-то может быть не так, и я не умею в романтику, и у меня руки из жопы, но я хочу, чтобы ты знал…       Он поднял глаза, и в них, в отблесках свечей, горело что-то, от чего у Столаса перехватило дыхание.             — Я люблю тебя, — сказал Блиц. — И я пытаюсь открыть свою броню, которая была закупорена многие века назад. Прости меня, совушка.       Столас взял букет, поставил на ближайший столик, повернулся к Блицу.             — Ты… ты не должен просить прощения, — сказал он. — Это я виноват. Я спросил глупость, я…             — Не важно, — Блиц шагнул к нему. — Важно, что мы оба дураки. Но я… я хочу, чтобы ты знал: ты не обуза. Ты не разрушаешь мою жизнь. Ты — моя жизнь.       Столас смотрел на него, и внутри, там, где сидела вечная тяжесть, вдруг стало легко.             — Блиц, — прошептал он. — Можно… можно я тебя поцелую?             — Только если ты присядешь, — смущённо сказал Блиц. — Я не дотягиваюсь.       Столас усмехнулся, опустился на корточки, и Блиц, схватив его за воротник, притянул к себе. Поцелуй был долгим, мягким, полным всего того, что они не сказали друг другу за эту неделю.             — Я тебя тоже люблю, — сказал Столас, когда они оторвались друг от друга. — Идиот ты.             — Твой идиот, — поправил Блиц.       Они улыбнулись, и Столас, поднявшись, увлёк его за собой к столу.       Ужин был простым — Блиц не умел готовить изысканно, но старался. Паста с каким-то соусом, салат, дешёвое вино, которое оказалось на удивление приличным. Они сидели друг напротив друга, смотрели друг на друга, и слова были не нужны.             — А где Луна? — спросил наконец Столас.             — Гулять пошла, — ответил Блиц. — Сказала, что если мы не помиримся, она нас угандошит.             — Хорошая у тебя дочь.             — Спасибо. — Блиц помолчал. — Но, честно сказать, она сама себя воспитала. Времена были тяжёлые. Я… я не был хорошим отцом.             — Ты был, — мягко сказал Столас. — Она тебя любит.             — Знаю, — Блиц улыбнулся. — Ладно, давай не о грустном.             — Давай.             — Давай потанцуем? — предложил Блиц, и в глазах его загорелся озорной огонёк.             — Потанцуем? — Столас удивился. — А как? Здесь же тесно.             — Я всё придумал. Идём.       Он взял Столаса за руку, вывел на балкон. Там, на перилах, горела свеча в стеклянной банке, и ветер едва колыхал её пламя.             — Ну, — Блиц ловко забрался на перила, балансируя. — Танцуем.             — Блиц! — Столас шагнул к нему, готовый ловить. — Ты с ума сошёл!             — Не боись, — Блиц протянул ему руку. — Держи.             — На нас все смотреть будут! — Столас оглянулся на соседние дома.             — Плевать, — Блиц улыбнулся. — Столас, я хочу побыть с тобой. Только ты и я. И наш танец.       Столас посмотрел на него — на этого безумного, нелепого, самого дорогого ему существа — и взял за руку.        Они закружились в медленном, неуклюжем танце. Блиц был на уровне плечей Столаса, но вёл уверенно, и Столас подчинялся, чувствуя, как мир сужается до этой маленькой площадки, до этих рук, до этого дыхания.             — Ты красиво танцуешь, — прошептал Блиц.             — Это ты ведёшь, — ответил Столас.             — Знаю.       Они кружились, обнявшись, не замечая ни времени, ни прохожих внизу, ни соседей, которые выглядывали из окон. А потом Столас, не думая, подхватил Блица на руки — легко, словно тот ничего не весил.             — Эй! — Блиц обхватил его за шею, смеясь. — Ты чего?             — Хочу посмотреть на тебя сверху, — улыбнулся Столас.             — Я сверху и так невысоко, — хихикнул Блиц, но в его голосе послышалась неловкость.             — Бли? — Столас остановился. — Всё хорошо?             — Да, просто… — Блиц уткнулся носом ему в шею. — Не привык, что меня кто-то носит.       Столас поцеловал его в макушку, прижал крепче.             — Привыкнешь, — сказал он.             — Привыкну, — согласился Блиц.       Они стояли так, обнявшись, пока с балкона не раздался знакомый голос.             — Ну что, померились?       Луна стояла в дверях, скрестив руки на груди, но в глазах её смеялись огоньки.             — Померились, — сказали они хором.             — Ещё раз поссоритесь, я вас угандошу, — злобно, но с улыбкой сказала Луна. — Понятно?             — Поняли, — Столас поднял руки в знак капитуляции.       Блиц, которого он держал на руках, завалился набок.             — Ай! Блять! — вскрикнул Блиц, шлёпаясь на пол.             — Ой! — Столас наклонился, помогая ему встать. — Бли, ты как? Цел?             — Нормально, — Блиц потирал ушибленное место, но уже улыбался. — Только самолюбие пострадало.       Луна, которая на секунду испугалась, выдохнула.             — Всё, — сказала она. — Я спать. Не убивайте друг друга.       Она ушла в свою комнату, оставив их на балконе.       Блиц и Столас переглянулись и, не сговариваясь, рассмеялись.       Они вернулись в гостиную, доели ужин, допили вино. Столас чувствовал, как напряжение уходит, сменяясь тихой, спокойной радостью.       Блиц сидел напротив, смотрел на него, и во взгляде его появилось что-то новое — тёплое, тягучее, хищное.             — Ты поел? — спросил он, и голос его стал ниже.             — Д-да, — Столас почувствовал, как по спине пробежал холодок.       Блиц медленно сполз со стула, опустился на четвереньки, пополз под стол. Столас смотрел, как он движется между его ног, как его глаза горят в полумраке, как язык облизывает губы.       Голова Блица показалась из-под стола прямо между его коленями. Он смотрел на Столаса снизу вверх, и в этом взгляде было всё — и вопрос, и мольба, и обещание.       Столас замер, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.             — Блиц… — прошептал он.             — Мм? — Блиц смотря снизу вверх запрокинул голову, не отводя глаз.             — Что ты…             — Хочу попробовать кое-что, — сказал Блиц, и в его голосе не было ни капли смущения. — Если ты, конечно, не против.       Столас посмотрел на него — на этого безумного, прекрасного, отчаянного импани, который залез под стол, чтобы быть ближе. Который не боялся, не сомневался, не ждал.             — Я не против, — выдохнул он.       Блиц улыбнулся, и свет свечей отразился в его глазах.             — Вот и славно, — сказал он и потянулся к ремню Столаса.       Свечи догорали, отбрасывая длинные тени на стены. Где-то за окном шумел город, где-то спала Луна, где-то в замке Гоэти томилась Октавия. Но здесь, в этой маленькой комнате, было только они двое. И время, наконец, перестало быть врагом.       Оно стало подарком.