Шелковые объятия

      Столас не знал, сколько времени прошло. Минуты? Часы? Свечи на столе догорели почти до конца, оплывая воском, и их пламя дрожало, отбрасывая на стены огромные, движущиеся тени. В комнате пахло вином, воском и чем-то ещё — тем, что не имело названия, тем, что было только между ними.       Блиц всё ещё был под столом.       Его пальцы — маленькие, тёплые — расстегнули ремень, пуговицу, молнию. Медленно. С нарочитой неспешностью, от которой у Столаса перехватывало дыхание. Он смотрел вниз, на эти глаза, которые горели в полумраке, на этот язык, который облизывал губы, на эти руки, которые двигались так уверенно, словно всю жизнь только этим и занимались.             — Блиц… — голос Столаса сел, превратился в хрип.             — Тсс, — Блиц улыбнулся, и в этой улыбке было что-то хищное, собственническое. — Я хочу тебя раздеть. Медленно. Можно?       Столас кивнул, не в силах вымолвить ни слова.       Блиц выбрался из-под стола, встал, потянул Столаса за руку.             — Идём, — сказал он. — Здесь неудобно.       Они прошли в спальню. Столас шёл, как в тумане, чувствуя, как каждый шаг отдаётся где-то в груди, в животе, в кончиках пальцев. Блиц остановил его у кровати, развернул к себе.             — Сними рубашку, — сказал он, и это прозвучало не как просьба.       Столас подчинился. Пуговицы — одна, вторая, третья — пальцы дрожали, и Блиц, заметив это, накрыл его руки своими.             — Давай я, — сказал он мягче. — Можно?             — Да, — выдохнул Столас.       Блиц расстегнул оставшиеся пуговицы, стянул рубашку с плеч, и она упала на пол. Он отступил на шаг, рассматривая.             — Ты красивый, — сказал он, и в голосе его не было лести. Только правда. — Знаешь?       Столас хотел ответить что-то — что он не красивый, что он слишком худой, что шрамы уродуют его тело, — но Блиц уже коснулся его груди. Ладонь — горячая, шершавая — легла на ключицу, скользнула вниз, к животу. И слова застряли в горле.             — Ложись, — сказал Блиц.       Столас лёг на спину, глядя в потолок, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Блиц встал рядом, снял свою рубашку — быстро, небрежно, и Столас увидел его: маленького, коренастого, с россыпью шрамов на груди и руках, с хвостом, который нервно дёргался, с глазами, которые смотрели на него так, словно он был самым желанным существом во всех кругах Ада.             — Ты смотрел на меня в ту ночь, — вдруг сказал Блиц, опускаясь на кровать рядом. — Когда я влез в твой шкаф. Ты смотрел, и я думал: «Этот аристократ сейчас вызовет охрану». А ты просто смотрел.             — Ты был… красивым, — тихо ответил Столас. — Злым, напуганным, но красивым.             — Я испугался, — признался Блиц, проводя пальцами по его груди, по рёбрам, которые слишком сильно выпирали. — Не тебя. Себя. Я понял, что хочу тебя. Сразу. В ту же секунду, как ты сказал: «Ты можешь выходить».       Столас закрыл глаза. Пальцы Блица скользили по его телу, и каждое прикосновение было как удар — электрический, обжигающий.             — Открой глаза, — сказал Блиц, и голос его стал твёрже. — Смотри на меня.       Столас открыл. Блиц навис над ним, опираясь на локти, и в его глазах горело что-то такое, от чего мир сузился до одной точки.             — Я хочу тебя, — сказал Блиц, и это было не признание — это была констатация факта. — Всю ночь. Медленно. Чтобы ты запомнил. Чтобы ты больше никогда не сомневался, что ты мне нужен. Можно?             — Можно, — прошептал Столас.       Блиц целовал его долго.       Он целовал губы — мягко, почти невесомо, заставляя Столаса тянуться за ним, просить больше. Потом — скулы, подбородок, шею, ключицы. Каждый поцелуй был медленным, вдумчивым, словно он изучал его тело заново, словно хотел запомнить каждую линию, каждый изгиб.       Столас выгибался под ним, пальцы впивались в простыни, дыхание сбивалось. Он хотел большего — хотел, чтобы Блиц навалился на него всем телом, чтобы прижал, чтобы заставил забыть обо всём, кроме него. Но Блиц не торопился.             — Терпи, — прошептал он, касаясь губами соска. — Я хочу тебя распробовать.       Он взял сосок в рот — медленно, обводя языком, покусывая, втягивая. Столас выгнулся, застонав, и Блиц придержал его за плечи, возвращая на место.             — Лежи, — сказал он, и в голосе его появилась та нотка, от которой у Столаса подкосилось всё внутри. — Я сказал — лежи.       Столас подчинился. Повиновение пришло само собой — не страх, не унижение, а странное, щемящее чувство безопасности. Блиц был сверху, Блиц решал, Блиц вёл. И это было правильно. Это было то, чего он ждал всю жизнь.             — Хороший, — прошептал Блиц, и от этого слова у Столаса перехватило дыхание. — Ты у меня хороший, да?             — Да, — выдохнул Столас.       Блиц улыбнулся, скользнул губами ниже, к животу. Провёл языком по линии шрама — старого, оставшегося ещё от тех времён, когда он был принцем и участвовал в ритуальных боях. Столас дёрнулся, но Блиц придержал его бёдра.             — Не дёргайся, — спокойно сказал он. — Я хочу видеть тебя всего.             — Там некрасиво…             — Заткнись, — Блиц поднял голову, посмотрел ему в глаза. — Ты — самый красивый из всех, кого я видел. И я хочу целовать тебя везде. Понял?             — Понял, — голос Столаса был хриплым, срывающимся.       Блиц снова склонился к его телу, целуя живот, бока, рёбра, впадины между ними. Он был везде — губы, язык, зубы, кончики когтей, оставляющие едва заметные, щекочущие царапины. Столас сжимал простыни, кусал губы, чтобы не закричать, и Блиц, заметив это, остановился.             — Не сдерживайся, — сказал он, поднимаясь. — Я хочу тебя слышать.             — Я… — Столас открыл глаза, и в них было столько всего — желание, стыд, страх, надежда. — Я не умею.             — Научишься, — Блиц наклонился, поцеловал его в уголок губ. — Я помогу.       Он спустился ниже, к поясу брюк. Расстегнул, стянул их вместе с бельём — медленно, оголяя длинные ноги, бёдра, пах. Столас прикрыл глаза, и Блиц снова остановился.             — Смотри на меня, — сказал он, и голос его был мягким, но непреклонным. — Я хочу, чтобы ты видел.       Столас послушался. Блиц смотрел на его тело открыто, жадно, без тени смущения, и в этом взгляде не было осуждения — только желание.             — Ты уже твёрдый, — заметил он, проводя пальцем по члену. — Так быстро?             — Я… я хочу тебя, — выдохнул Столас.             — Я знаю, — Блиц улыбнулся, сжал член в ладони, провёл большим пальцем по головке. — Но мы ещё не закончили.       Он склонился, взял член в рот — медленно, глубоко, и Столас выгнулся, застонав в голос. Блиц работал ртом, чередуя глубокие движения с лёгкими касаниями, и каждый раз, когда Столас уже был на грани, он отстранялся.             — Не-а, — сказал он, когда Столас, хрипя, попытался притянуть его. — Не сейчас. Я ещё не насытился.             — Блиц, пожалуйста…             — Пожалуйста — что? — Блиц поднял голову, и в его глазах горел озорной, хищный огонёк.             — Пожалуйста, не останавливайся.             — А если я скажу — проси лучше?       Столас замер. В груди всё сжалось, потом расслабилось. Он посмотрел в глаза Блица — тёплые, ждущие, полные такой нежности, что у него перехватило дыхание.             — Пожалуйста, — сказал он, и голос его дрогнул. — Блиц, пожалуйста. Я хочу… я хочу, чтобы ты не останавливался. Я хочу… я хочу всё, что ты захочешь мне дать. Пожалуйста.       Блиц смотрел на него долгим взглядом. Потом поднялся, навис сверху, взял его лицо в ладони.             — Скажи «стоп», если будет больно, — сказал он. — Или «хватит». И я остановлюсь. Обещаешь?             — Обещаю, — выдохнул Столас.             — Хороший, — прошептал Блиц и поцеловал его — глубоко, жадно, властно.       Дальше всё было как в тумане.       Блиц нашёл масло — откуда-то, Столас не видел, просто почувствовал, как прохладные пальцы касаются его тела, скользят по животу, по внутренней стороне бёдер, ниже.             — Расслабься, — шептал Блиц, вводя палец. — Я тебя не обижу.       Столас дышал часто, глубоко, чувствуя, как напряжение уходит, как тело становится податливым, как Блиц добавляет второй палец, третий, растягивая его медленно, терпеливо.             — Хорошо? — спрашивал Блиц каждый раз.             — Да, — отвечал Столас, и это была правда.       Когда Блиц вошёл в него, Столас закричал — не от боли, от полноты, от того, что этот маленький, отчаянный импанец, который влез в его шкаф много месяцев назад, наконец-то был внутри него. Был там, где Столас хотел его чувствовать всё это время.             — Тише, тише, — Блиц замер, давая привыкнуть, гладил его по груди, по животу, по бёдрам. — Всё хорошо. Я здесь. Я с тобой.             — Не останавливайся, — прошептал Столас. — Пожалуйста.       Блиц начал двигаться — медленно, глубоко, и каждый толчок отдавался в теле Столаса электрическим разрядом. Он сжимал простыни, выгибался, стонал, и Блиц ловил его стоны губами, целовал, прикусывал, шептал что-то ласковое и грязное одновременно.             — Ты мой, — шептал Блиц, ускоряясь. — Слышишь? Только мой.             — Твой, — отвечал Столас, и в этом слове было всё.       Блиц двигался быстрее, жёстче, и Столас чувствовал, как внутри нарастает волна — огромная, неудержимая. Он хотел предупредить, но Блиц, словно чувствуя, сжал его член в ладони, зажимая.             — Не сейчас, — сказал он, и голос его был низким, хриплым. — Я хочу, чтобы ты кончил вместе со мной.             — Я не…             — Сможешь, — Блиц усилил хватку, замедляя движения. — Терпи. Ты же хочешь быть хорошим?             — Да, — выдохнул Столас, и слёзы — не от боли, от переполненности — потекли по его щекам.       Блиц слизнул их, поцеловал в веки, в переносицу, в губы.             — Мой хороший, — прошептал он. — Мой красивый, мой большой, мой глупый совушка. Сейчас. Сейчас можно.       Он убрал руку с члена Столаса, вошёл в него глубоко, резко, и волна накрыла их одновременно. Столас кричал, выгибаясь, чувствуя, как Блиц кончает внутри него, как дрожит, как вжимает его в кровать, не отпуская.       А потом была тишина.       Блиц слез с него, лёг рядом, тяжело дыша. Столас чувствовал, как дрожат его ноги, как пульсирует всё тело, как медленно возвращается способность мыслить.             — Ты как? — спросил Блиц, поворачиваясь к нему. В голосе его была тревога.             — Я… — Столас посмотрел на него. Блиц был взволнован, раскрасневшийся, с припухшими губами и мокрыми глазами. Таким красивым он его ещё не видел. — Я люблю тебя, — сказал Столас. — Так сильно, что у меня слов нет.       Блиц усмехнулся, придвинулся, уткнулся носом ему в плечо.             — А то, — сказал он. — Я тоже тебя люблю. Дурак.       Они лежали, переплетённые, слушая, как бьются их сердца. Потом Блиц поднялся, сходил за влажным полотенцем, вытер его — осторожно, нежно. Столас смотрел на него, на эти руки, которые ещё минуту назад были такими жёсткими, а теперь двигались медленно, заботливо.             — Ты всегда такой… разный? — спросил он.             — Какой?             — Нежный. И… другой.ы       Блиц остановился, посмотрел на него.             — Я могу быть разным, — сказал он. — С тобой. Потому что я тебе доверяю. И ты мне доверяешь.             — Доверяю, — кивнул Столас.       Блиц закончил, лёг рядом, накрыл их одеялом. Прижался спиной к груди Столаса, и тот обнял его, чувствуя, как маленькое тело расслабляется, притирается.             — Спокойной ночи, совушка, — прошептал Блиц.             — Спокойной ночи, Бли, — ответил Столас.       Он закрыл глаза и понял, что впервые за долгое время ему не нужно ничего, кроме этого. Этого тепла. Этой близости. Этого безумного, нелепого, самого дорогого ему существа, которое устроилось в его руках и сопело в подушку.       За окном занимался рассвет. Багровое небо светлело, превращаясь в нежно-розовое, потом в золотистое. Где-то в городе просыпались демоны, начинали свой день, спешили по делам. А здесь, в маленькой спальне на третьем этаже, было тихо и спокойно.       И это был их дом.       Их убежище.       Их мир, который они построили из обломков того, что у них было раньше. И в этом мире было место для всего — для боли и радости, для ссор и примирений, для нежности и страсти. Для любви. Наконец-то — для любви.       Столас поцеловал Блица в макушку, прижал крепче и закрыл глаза.       А Блиц, уже почти проваливаясь в сон, прошептал:             — Завтра займёмся документами. Я найму лучшего адвоката. Мы вернём Октавию.             — Я знаю, — ответил Столас.             — И купим новую кровать. Эта скрипит.             — Купим.             — И кофеварку. Нормальную. Не ту, что плюётся.             — Купим, — улыбнулся Столас.             — И… — Блиц зевнул. — И я тебя люблю.             — Я знаю, — прошептал Столас.       Они уснули, сплетённые, и солнце, поднимаясь над Адом, осветило их — двух безумцев, которые нашли друг друга там, где никто не ищет. В хаосе. В грязи. В маленькой квартире с текущим краном и скрипучей кроватью.       И это было прекрасно.