Шелковые объятия

      Боль пришла не сразу.       Сначала было только тепло — тягучее, расслабляющее, то самое, которое разливается по телу, когда проваливаешься в глубокий сон после долгой ночи. Столас плыл в этом тепле, чувствуя, как рядом ровно дышит Блиц, как его хвост обвил бедро, как рука лежит на груди.       А потом тепло ушло.       Он проснулся от резкой, ноющей боли внизу живота, которая отдавала в поясницу, в бёдра, в копчик. Сначала он подумал — просто неудобно лежит, потянулся, чтобы перевернуться, и замер. Тело не слушалось. Мышцы, которые ещё несколько часов назад были мягкими и податливыми, теперь горели, словно их растянули на дыбе.             — Чёрт, — прошептал он, пытаясь сесть.       Ничего не вышло. Боль прострелила от поясницы до колен, и он закусил губу, чтобы не закричать.       Блиц спал. Он лежал на животе, раскинувшись звездой, и даже во сне его лицо было расслабленным, почти счастливым. Столас смотрел на него, и в груди смешались два чувства — нежность и вина.             Не буду его будить, — подумал он. — Сам справлюсь.       Он попытался сползти с кровати. Медленно, осторожно, цепляясь за край простыни. Ноги коснулись пола, и он чуть не застонал — вес тела пришёлся на ноющие мышцы, и они взбунтовались.             — Ну же, — прошептал он, сжимая зубы. — Просто встать и дойти до ванной.       Он поднялся. Мир качнулся, перед глазами поплыли разноцветные круги. Столас ухватился за спинку кровати, чувствуя, как дрожат руки.             — Столас?       Голос Блица был сонным, хриплым. Столас обернулся — и поплатился за это: резкое движение отозвалось спазмом в пояснице, и он, не сдержавшись, тихо застонал.             — Что случилось? — Блиц сел, мгновенно проснувшись, и в его глазах мелькнул испуг.             — Ничего, — быстро сказал Столас. — Я просто… в туалет хочу. Иди спать.             — Ты дрожишь.             — Всё нормально.       Блиц спрыгнул с кровати, подошёл, взял его за руку. Ладонь была горячей, и Столас почувствовал, как от этого тепла по телу разливается слабость.             — Прости, что бужу… — Столас запнулся, чувствуя, как к горлу подступает ком. — Помоги. Пожалуйста.       Он не плакал. Он просто закрыл глаза, чтобы Блиц не увидел, как они защипали. Но Блиц уже всё понял.             — Ох, блять, — выдохнул он. — Больно? Где больно?             — Везде, — прошептал Столас. — Всё болит. Я… я не знаю, что нужно. Я не знаю…       Голос сорвался. Он почувствовал, как ноги подкашиваются, и Блиц, не был дураком, подхватил его, усадил обратно на кровать.             — Сиди, — сказал он, и в голосе его прозвучала та самая командирская нотка, которая заставляла сотрудников I.M.P. подчиняться. — Сиди и не двигайся. Я сейчас.             — Блиц…             — Я сказал — сиди!       Он вылетел из спальни, и Столас слышал, как его босые ноги шлёпают по коридору, как распахивается дверь в комнату Луны.             — ЛУУУНАААА!       Луна спала. Она спала крепко, как спят те, кто вчера таскал коробки, настраивал кристаллы связи и слушал, как за стеной два идиота наконец-то выясняют отношения. Поэтому когда в дверь влетел отец, она не сразу поняла, что происходит.             — Луна! Луна, Столосу плохо! — Блиц метался по её комнате, хватая подушку, потом планшет, потом снова подушку. — Больно! Мы… впрочем, ты слышала!       Луна села, посмотрела на него мутным взглядом.             — Сука, — сказала она спокойно. — Ебались всю ночь, дайте поспать, а?             — Ему больно! — Блиц чуть не плакал. — Он сказал, что сейчас сдохнет!             — Больно сильно? — Луна уже вставала, натягивая халат.             — Сказал, что везде болит!             — Ладно, иду.       Они ворвались в спальню. Столас сидел на кровати, сжавшись в комок, и было видно, что каждое движение даётся ему с трудом. Он поднял голову, увидел Луну, и на его лице отразилось такое выражение, словно его застали за чем-то постыдным.             — Луна, прости, я…             — Заткнись, — Луна уже подходила, садясь перед ним на колени. — Дашь посмотреть?       Столас покраснел. Багровый румянец залил щёки, шею, даже кончики перьев.             — Блять, стыд-то какой… — прошептал он.       Блиц сел рядом, взял его лицо в ладони, повернул к себе.             — Смотри на меня, — сказал он, и голос его был мягким, но непреклонным. — Она посмотрит. Ты ведь знаешь, что делать, Луна?             — Блять, пап, — Луна вздохнула, уже проверяя пульс и заглядывая в глаза Столасу. — Изучай вопросы перед последствиями. Я не ты. Я уже. Сейчас посмотрим.             — Спасибо, Луни, — прошептал Блиц.             — Спасибо скажешь, когда твою орущую совушку починим, — буркнула Луна, но беззлобно.       Столас закрыл глаза. Он вспомнил, как кричал прошлой ночью. Вспомнил, как стены, наверное, дрожали. Как соседи, наверное, стучали по батареям. Как Луна, наверное, всё слышала.             — Прости, — выдавил он. — Луна, прости. Мы… мы были пьяны.       Луна улыбнулась — той улыбкой, которая появлялась у неё, когда она смотрела на что-то смешное и трогательное одновременно.             — Я всё понимаю, — сказала она. —             — А на меня наехала… — сказал Блиц.             — Ты мой отец, — парировала Луна, продолжая осматривать Столаса. — А он — мой будущий отчим.       Блиц и Столас переглянулись. Пожали плечами.             — Будущий отчим? — переспросил Столас, и в голосе его послышалась робкая надежда.             — Не отвлекай, — Луна легонько шлёпнула его по колену. — Я осматриваю.       Она водила пальцами по его ногам, проверяя, где острее боль, и наконец выпрямилась.             — Так, — сказала она. — Ну, пап, ты тут постарался. Ему нужна мазь и массаж. Попы, если быть откровенной. Понял?ы             — Понял, — Блиц вытянулся по стойке смирно.             — Понял? — Луна повернулась к Столасу.             — А может, само пройдёт? — с надеждой спросил Столас.             — Столас, заткнись, пожалуйста, — сказал Блиц, и в голосе его была такая смесь нежности и раздражения, что Луна закатила глаза.       Столас грустно посмотрел на него, и Блиц, не выдержав, забрался на кровать, обнял, поцеловал в висок.             — Всё решу, — сказал он. — Я был неосторожен. Моя ответственность. Прости, что причинил боль.             — Не было больно, — тихо ответил Столас. — Первое время. После всего… а потом…             — Ну, мышцы начали сокращаться обратно, — подала голос Луна, которая уже набирала что-то в планшете. — Могут быть трещинки, всё такое. Но оно заживёт. И от этого не умирают.             — Мы ж типа уже, — хмыкнул Блиц.             — Но облегчить можно? — спросил он. — Страдания?             — Можно, — кивнула Луна. — Как я уже сказала: мазь и массаж. Я за мазью, ты выполняешь все его просьбы. Ясно?             — Так точно, мэм! — Блиц вскочил, вытянулся по стойке смирно, и это выглядело так нелепо, что Столас рассмеялся.       Смех вышел коротким — тут же ударила боль в боку, в бедре, и он зашипел, хватаясь за поясницу.             — Всё, — Луна уже накинула куртку. — Я побежала. А ты присматривай за ним.             — Есть! — Блиц проводил её до двери, вернулся.       Блиц сходил на кухню, вернулся с подносом. На подносе была кружка какао — густого, сладкого, с пенкой — и несколько печений.             — Держи, — он поставил поднос на кровать, рядом с подушкой. — Согреешься.       Столас взял кружку, отпил. Какао было горячим, тягучим, и тепло разлилось по груди, согревая изнутри.             — Блиц, — сказал он.             — М?             — Ты не…             — Перевернись, пожалуйста, на живот, — перебил Блиц. — Я сделаю массаж.             — Блиц, ты не должен…             — Я хочу облегчить то, что случилось из-за меня, — Блиц сел рядом, и в его глазах была такая серьёзность, что Столас замолчал. — Но мы оба этого хотели, — добавил он тише.             — Да, — кивнул Столас.             — Но больно тебе — сказал Блиц.             — Угу.             — Ладно.       Он перевернулся на живот, подложил руки под голову. Блиц сел сверху — лёгкий, тёплый — и начал разминать ягодицы. Сначала осторожно, почти невесомо, потом сильнее, чувствуя, как под пальцами напряжённые мышцы начинают понемногу расслабляться.             — Ты как? — спросил он.             — Терпимо, — глухо ответил Столас.       Блиц работал медленно, сосредоточенно. Он сжимал ягодицы, разминал, водил по ним ладонями, сбрасывая напряжение, которое накопилось за ночь. Столас дышал ровно, но иногда, когда пальцы попадали на особенно чувствительное место, он вздрагивал и сжимал простыни.             — Всё хорошо? — каждый раз спрашивал Блиц.             — Да, — отвечал Столас.       Потом Блиц наклонился и поцеловал его ягодицу — нежно, почти благоговейно. Столас чуть дрогнул, но не отстранился.             — Столас, — сказал он, не поднимая головы.             — М?             — А если я… ну, языком? — голос Блица был смущённым, но в нём слышалось и любопытство.       Столас перевернулся на спину, сел, полулежа, опираясь на подушки. Взял кружку с какао, отпил.             — Что — языком? — переспросил он.             — Ну, вдруг это поможет… — Блиц смотрел на него, и его хвост нервно дёргался. — Расслабит мышцы.             — Ты серьёзно?             — Ну да. Я слышал, что…             — Блиц, — Столас поставил кружку, посмотрел на него. — Не думаю, что это поможет. И так всё болит. А потом станет ещё хуже.             — Но это же приятно, нет? — Блиц не отступал. — Может, боль отступит, если…             — Да, приятно, — признал Столас. — Но…             — Давай попробуем, — сказал Блиц, и в его голосе появилась та самая решимость, которая заставляла его лезть на скалы и воровать гремуары. — Если это поможет. Пока Луны нет.             — Ты будешь там… хоть вечно? — Столас не сдержал усмешку.             — Героически, — кивнул Блиц.       Столас хихикнул, и боль от смеха снова прострелила поясницу, но он уже не обращал внимания.             — Ты ж мой герой, — сказал он, и в голосе его послышалась наигранная, театральная нотка. — Злодеям свойственно меняться.             — Вот именно, — Блиц уже устраивался между его ног, раздвигая их осторожно, придерживая за бёдра, чтобы Столас почти не напрягался. — Лежи.       Он опустился, коснулся языком промежности — легко, скользяще. Столас ахнул, поставил кружку на поднос, пальцы вцепились в простыни.             — Какао вкусное, — выдохнул Столас.             — Ты вкуснее, — ответил Блиц, довольно усмехнувшись, продолжил.       Он водил языком — медленно, нежно, обводя чувствительные места, не проникая глубоко, просто даря тепло и влагу. Столас откинул голову назад, прикрыл глаза. Боль никуда не делась, но она отступила на второй план, заглушённая прикосновениями.             — Хорошо? — спросил Блиц.             — Да, — прошептал Столас. — Продолжай.       Блиц приподнял его таз, подложил свои плечи, чтобы Столас мог опереться, и продолжил. Теперь он работал активнее, водил языком по входу, проникал кончиком, и Столас, забыв про боль, выгибался ему навстречу.       Потом Блиц оторвался, тяжело дыша.             — Упрись мне в плечи, — сказал он. — Я хочу трогать тебя, пока я там.       Столас выполнил просьбу — опёрся о плечи Блица, и тот снова склонился, теперь уже проникая языком глубже, усердно, с той же самоотдачей, с какой брался за любую работу. Столас чувствовал, как мышцы расслабляются, как боль уходит, как тело снова становится податливым.             — Ну как? — Блиц поднял голову, вытирая рот. Голос был сбитым, но в глазах горел озорной огонёк.             — Это… вау, — выдохнул Столас.             — Я понял, что понравилось, — ухмыльнулся Блиц.             — Бли? — Столас потянулся к нему, обнял, прижал к себе. — Немного. Но спасибо.       Они лежали, обнявшись, и время снова остановилось.       Через полчаса вернулась Луна.       Она вошла без стука, держа в руке баночку с мазью и пакет из аптеки.             — Надо нанести, — сказала она, протягивая мазь Блицу. — Пальцем внутрь, размазать по стенкам. И после — постельный режим. Сутки. Понял, шеф?             — Понял, — Блиц взял мазь.             — Столас, — Луна повернулась к нему. — Ещё одно «но», и я тебя угандошу. Отдыхай.       Столас кивнул, чувствуя, как краска снова заливает щёки.             — И всё, — Луна уже выходила. — Я к себе.             — Луна, — Столас окликнул её. — Спасибо.             — Спасибо скажешь, когда вылечишься, — ответила она из коридора. — И в следующий раз думайте головой, а не… ну, вы поняли.       Дверь закрылась.       Блиц сел рядом, открыл баночку.             — Я готов, — сказал Столас, и Блиц наклонился, поцеловал его в губы — нежно, благодарно.             — Не бойся, — прошептал он. — Я осторожно.       Столас сжал его руку. Блиц ввёл палец — холодная мазь обожгла, и Столас сжался, но Блиц уже размазывал её, не торопясь, покрывая стенки тонким слоем.             — Почти всё, — сказал он, выводя палец. — Потерпи.       Закончив, он вытер руки, убрал мазь на тумбочку. Столас лежал, чувствуя, как холод сменяется приятным теплом, как боль отступает.             — Ладно, — Блиц встал, потянулся. — Ты сегодня отдыхаешь. Тебе надо. Я сейчас пойду с бумагами разбираться или загружу Мокси, как обычно.             — Блиц.             — М?             — Люблю тебя, — сказал Столас. — И прости.             — Всё хорошо, — Блиц наклонился, поцеловал его в лоб. — Не за что извиняться.       Он направился к двери, но на пороге обернулся.             — Знаешь, — сказал он. — Ты прав. Тот, кто говорит, что герои не плачут — просто не знает, что такое любить.       Столас улыбнулся.             — Ты у меня герой, — сказал он.             — Герой-идиот, — поправил Блиц.             — Мой герой-идиот, — ответил Столас.       Блиц усмехнулся и вышел, оставив дверь приоткрытой.       Столас откинулся на подушки, прислушиваясь к звукам из коридора — Блиц звонил Мокси, договаривался о встречах, спорил о ценах. Обычный, привычный шум. Домашний.       Он закрыл глаза и улыбнулся.       Боль ещё была, но она стала терпимой. Как и всё в этой жизни — если рядом есть те, кто готов держать за руку, наносить мазь, делать массаж и смотреть на тебя так, словно ты — целый мир.             Герой-идиот, — подумал Столас. — Мой.       Он уснул с улыбкой на губах, слушая, как за стеной его семья продолжает свой день. И в этом сне не было кошмаров — только тепло, только любовь, только дом.