Шелковые объятия

      Столас проснулся от того, что солнце — багровое, тёплое — светило прямо в глаза. Он лежал, чувствуя, как тело медленно возвращается к жизни: боль утихла, мышцы ныли, но уже терпимо. Рядом никого не было — только вмятина на подушке и скомканное одеяло напоминали, что ночь была.       Он сел, прислушался. Из кухни доносились голоса — Блиц спорил с кем-то по кристаллу, Луна что-то отвечала, звякала посуда. Обычное утро. Домашнее.       Столас откинулся на подушку и вдруг почувствовал, как внутри поднимается что-то тяжёлое, липкое. Не боль. Что-то другое.             Она там, — подумал он. — Одна. А я здесь. Развлекаюсь.       Он закрыл глаза, но перед внутренним взором встало лицо Октавии — её глаза, полные слёз, когда экипаж увозил её обратно в замок. Её голос, когда она сказала: «Я вернусь». Её руки, обнимающие его на прощание.             — Это нечестно, — прошептал он вслух. — Я тут… а она…       В груди закипело. Сначала — тоска, потом — злость. На Стеллу, на закон, на себя. На свою беспомощность. На то, что он позволил себе забыться, позволил себе быть счастливым, пока его дочь страдает в золотой клетке.       Он встал. Ноги слушались — плохо, но слушались. Натянул штаны, рубашку, накинул куртку. Вышел в коридор.       Блиц стоял на кухне, прислонившись к стойке, с кружкой кофе в руке. Луна сидела за столом с планшетом. Увидев Столаса, Блиц улыбнулся — той улыбкой, которая была только для него.             — Проснулся, совушка? Кофе хочешь? Я…             — Я пойду, — перебил Столас. Голос прозвучал глухо, чужим.             — Куда? — Блиц нахмурился.             — К Стелле. За Октавией.       Тишина. Луна подняла голову, перевела взгляд с отца на Столаса. Блиц поставил кружку на стол, медленно, словно боялся разбить.             — Ты чего? — спросил он, и в голосе его появилась та осторожность, с которой подходят к больному зверю. — Ты же знаешь, что это…             — Самоубийство, — закончил Столас. — Я знаю. Но это моя дочь.             — Столас, подожди…             — Не надо меня останавливать! — голос сорвался, и Столас почувствовал, как внутри что-то ломается. — Ты не понимаешь. Это моя дочь! Она там одна, с ней… она… а я здесь, я…             — Что ты здесь? — Блиц шагнул к нему. — Ты здесь отдыхаешь? Радуешься жизни? Так скажи мне, что тебя гложет.             — Ты знаешь, что меня гложет! — Столас отступил на шаг, чувствуя, как злость закипает, переливается через край. — Моя дочь в клетке, а я… я тут с тобой… мы… — он не договорил, махнул рукой.             — Мы — что? — Блиц сжал кулаки. — Мы любим друг друга? Мы счастливы? Это так плохо?             — Это нечестно! — выкрикнул Столас. — Пока она там, я не имею права…             — Не имеешь права что? Жить? — Блиц повысил голос. — Ты думаешь, она хочет, чтобы ты страдал? Чтобы ты сидел и гнил заживо, пока она ждёт?             — Ты не понимаешь! — Столас почти кричал, и в этом крике была вся боль, которую он копил месяцами. — Это моя дочь! Я должен её защищать! Я не могу…             — А что ты можешь? — Блиц подошёл вплотную. — Что ты можешь сейчас, без сил, без денег, без поддержки? Пойти к Стелле и попросить? Она тебя убьёт! Или посадит, или сделает так, что ты вообще никогда не увидишь дочь!             — Тогда я умру, пытаясь! — Столас схватил его за плечи, тряхнул. — Но я не могу сидеть здесь и притворяться, что всё хорошо!             — А я? — Блиц вырвался, и в его глазах вспыхнуло что-то тёмное, опасное. — А я? Ты думаешь, я смогу без тебя? После всего?             — Блиц…             — Нет, ты послушай! — Блиц шагнул к нему, и Столас инстинктивно отступил, упёрся спиной в стену. — Я полюбил тебя, идиота! Я впустил тебя в свою жизнь, впустил в своё сердце, впустил туда, куда никто не заходил никогда! А теперь ты хочешь уйти и умереть? И что мне тогда делать?       Столас смотрел на него, и злость его смешивалась с чем-то ещё — с болью, с отчаянием, с любовью, которая разрывала грудь.             — Ты не понимаешь, — повторил он, но уже тише.             — Это ты не понимаешь! — Блиц толкнул его в грудь, и Столас, не ожидавший такой силы, отлетел к кровати, упал на неё.             — Блиц…             — Молчи!       Блиц навис над ним, взбираясь на кровать, и Столас увидел его глаза. В них была злость — настоящая, кипящая, но не на него. На ситуацию. На беспомощность. На себя.             — Ты думаешь, я не знаю, каково это? — Блиц схватил его за ворот рубашки, притянул к себе. — Думаешь, я не боялся потерять Луну? Не боялся, что она останется одна? Не боялся, что я не смогу её защитить?             — Блиц…             — Я каждый день боялся! — Блиц ударил кулаком по кровати рядом с его головой — глухой, тяжёлый удар. — Каждый день, каждую ночь! Но я не пошёл умирать героической смертью, потому что это не помогло бы ей! А ты хочешь сделать то же самое?       Столас смотрел на него, не в силах вымолвить ни слова. Блиц тяжело дышал, его глаза горели, и в этом взгляде было столько всего — отчаяние, ярость, любовь.             — Не смей, — прошептал Блиц. — Не смей оставлять меня.       И он поцеловал его.       Жёстко, жадно, хищно — так, как целуют, когда боятся потерять. Столас почувствовал, как его губы размыкаются под напором, как язык вторгается в рот, как зубы прикусывают нижнюю губу, почти до крови. Это было больно. Это было сладко. Это было то, что нужно.       Он расслабился.       Всё напряжение, вся злость, всё отчаяние — всё ушло, растворилось в этом поцелуе, в этих руках, которые сжимали его плечи, в этом теле, которое прижималось к нему, горячее, живое, настоящее.       Блиц отстранился. Дышал тяжело, губы припухли, в глазах — всё ещё злость, но уже другая, приручённая.             — Ты всё равно ничего сейчас не сделаешь, — сказал он, и голос его был хриплым. — Успокойся.             — Не могу, — выдохнул Столас, и в этом выдохе была вся его боль. — Блитси…       Он замолчал. Блитси. Это вырвалось само собой — ласкательное, детское, то, что он никогда не говорил вслух.       Блиц замер. В его глазах мелькнуло удивление, потом что-то тёплое, и он вдруг улыбнулся — той улыбкой, которая была только для Столаса.             — Блитси, — повторил он, словно пробуя на вкус. — Мне нравится.       Столас отвернулся. Ему было стыдно — за свою слабость, за свою злость, за то, что он едва не разрушил всё, что они построили.             — Смотри на меня, — Блиц забрался под его руку, прижался, обнял. — Смотри.       Столас посмотрел. Блиц лежал у него на груди, маленький, тёплый, и смотрел на него снизу вверх с такой нежностью, что у него перехватило дыхание.             — Всё будет хорошо, — сказал Блиц. — Я обещаю. Мы вернём её. Но не сегодня. Не так.       Столас молчал. В груди снова поднималась тоска, но теперь она была другой — не обжигающей, а тягучей, как патока.             — Блиц, — сказал он. — Мне таблетки надо.             — Что? — Блиц напрягся.             — Те, что я раньше принимал. Чтобы… чтобы ничего не чувствовать.             — Столас, нет.             — Я не могу больше, — голос Столаса дрогнул. — Я не могу… всё это… тоска, страх, злость… я не справляюсь.             — Не надо, — Блиц сел, взял его лицо в ладони, заставил смотреть на себя. — Пожалуйста. Не надо таблеток.             — Я не могу…             — Можешь. — Блиц говорил тихо, но твёрдо. — Проживи свои эмоции. Все. До конца. Позволь себе чувствовать. Я буду рядом. Я никуда не уйду.       Столас смотрел на него, и в груди что-то ломалось, таяло, отпускало.             — Я не умею, — прошептал он.             — Научишься, — Блиц прижал его голову к своему животу, обнял, гладил по перьям.             — Я помогу. Я здесь.       Столас закрыл глаза. И заплакал.       Не тихо, не сдерживаясь — в голос, взахлёб, всем телом. Плакал от усталости, от боли, от любви, от страха, от надежды. Плакал в первый раз за долгое время — не в одиночестве, не в темноте, а в чьих-то руках, которые держали его, не отпускали.             — Всё хорошо, — шептал Блиц. — Я здесь. Я с тобой. Выплачь всё.ы       Луна стояла в дверях.       Она пришла, когда услышала крики, и замерла на пороге, увидев отца, который обнимал плачущего Столаса, и его глаза, когда он поднял голову, были полны такой решимости и нежности, что у неё перехватило дыхание.       Блиц приложил палец к губам — молча, и Луна кивнула. Она вышла, закрыла дверь, и долго стояла в коридоре, слушая, как за дверью стихают рыдания, как отец что-то шепчет, как мир постепенно возвращается в свою колею.       Столас плакал долго. Может, час. Может, больше. Он потерял счёт времени.       Когда слёзы закончились, он почувствовал пустоту. Не ту, выжженную, от которой он бежал в таблетки, а другую — очищенную, светлую. Как после бури.             — Хочешь чего-нибудь? — спросил Блиц, вытирая его лицо краем простыни.             — Покушать, — прошептал Столас, и голос его был чужим, осипшим.             — Пойдём, совушка, — Блиц встал, потянул его за руку. — Я покормлю.       Столас попытался подняться, но ноги не слушались — то ли от слабости, то ли от того, что он выплакал все силы.             — Не могу, — признался он.             — Не надо, — Блиц подхватил его, поднял на руки.       Столас был высоким, длинным, и на руках у маленького импани это выглядело смешно — как если бы мышь тащила сову. Но Блиц держал его уверенно, словно ничего тяжелее в жизни не носил.             — Ты лёгкий, — сказал он, выходя в коридор. — Совсем не тяжелый.             — Я вешу больше тебя, — слабо возразил Столас.             — А я сильный, — Блиц подмигнул.       Луна сидела на кухне, делая вид, что читает планшет, но когда они вышли, она подняла голову. Посмотрела на отца, на Столаса, на то, как маленький импанец несёт огромного демона, и улыбнулась.             — Всё хорошо? — спросила она.             — Всё хорошо, — ответил Блиц, усаживая Столаса на стул. — Мы просто… немного устали.             — Вижу, — Луна встала, налила в кружку чай, поставила перед Столасом. — Держи.             — Спасибо, — тихо сказал Столас.       Они сидели втроём за маленьким кухонным столом — Блиц на стуле рядом, Луна напротив. Столас пил чай, чувствуя, как тепло разливается по телу, возвращая жизнь.             — Ты как? — спросил Блиц, касаясь его руки.             — Лучше, — ответил Столас. — Намного лучше.             — Вот и хорошо, — Блиц сжал его пальцы. — А теперь — завтрак. Я обещал покормить.       Он встал, достал из холодильника всё, что было — яйца, хлеб, сыр, помидоры, — и принялся готовить. Столас смотрел, как он двигается по кухне, маленький, суетливый, такой родной, и чувствовал, как внутри уходит последняя тяжесть.             — Блиц, — позвал он.             — М?             — Ты прав. Насчёт таблеток.             — Знаю, — Блиц не обернулся. — Я всегда прав.             — Зазнаёшься, — улыбнулся Столас.             — А то.       Луна фыркнула в кружку, и Столас вдруг понял, что смеётся. Смеётся легко, свободно, впервые за долгое время.             — Вот, — сказал Блиц, ставя перед ним тарелку с тостами. — Ешь. И не вздумай оставлять.             — Не оставлю, — пообещал Столас.       Они завтракали, болтали о пустяках, спорили о том, кто сегодня моет посуду, и это было так обыденно, так по-домашнему, что Столас чувствовал — он здесь, он дома, он в безопасности.       А потом Блиц, убрав со стола, снова подхватил его на руки.             — Я сам могу идти, — слабо запротестовал Столас.             — А я хочу нести, — отрезал Блиц. — Ты у меня сегодня — королевская особа. Тебе положено на руках.             — Я уже не принц.             — А мне плевать, — Блиц нёс его по коридору, толкнул дверь спальни ногой. — Ты — мой совушка. Этого достаточно.       Он уложил Столаса на кровать, укрыл одеялом, лёг рядом.             — Отдыхай, — сказал он. — Сегодня никаких подвигов.             — А ты?             — А я здесь, — Блиц прижался к нему, положил голову на плечо. — Я никуда не уйду.       Столас обнял его, чувствуя, как маленькое тело расслабляется, как дыхание становится ровным, как сердце бьётся в унисон с его сердцем.             — Блитси, — прошептал он.             — Мм?             — Спасибо, что остановил меня.             — Всегда пожалуйста, — Блиц поднял голову, поцеловал его в подбородок. — Ты же мой. Я не отпущу.             — Знаю, — Столас закрыл глаза. — И не надо.       Они лежали, обнявшись, и время снова стало подарком. Не врагом, не наказанием — подарком. Потому что у них было это — настоящее, живое, полное боли и радости, слёз и смеха, злости и нежности.       Живые эмоции. Которых не заменит никакая таблетка.       За окном багровело адское небо, и где-то там, в замке Гоэти, ждала Октавия. Но сегодня Столас позволил себе просто быть. Просто чувствовать. Просто любить.       А завтра — завтра они продолжат бороться. Вместе. Как семья.