Шелковые объятия

      Тишина в квартире стала тягучей, как патока.       Третий день кристалл Октавии молчал. Столас проверял его каждые полчаса — подносил к свету, встряхивал, прижимал к губам, словно это могло заставить его заговорить. Молчание. Только тусклое, едва заметное мерцание говорило о том, что он работает, что она не выключила его, что связь ещё есть.             — Перестань, — сказал Блиц, входя в спальню с двумя кружками кофе. — Ты его замучаешь.             — Она обещала звонить каждый день, — Столас не отрывал взгляда от кристалла. — Три дня молчания. Это…             — Это значит, что Стелла что-то заподозрила и ходит вокруг неё кругами, — Блиц сел рядом, поставил кружки на тумбочку. — Но если бы кристалл нашли, его бы уже заблокировали. А он работает. Значит, Октавия просто не может сейчас говорить.             — Или не хочет.             — Или не хочет рисковать, — поправил Блиц. — Она умная девочка. Не станет подставляться.       Столас взял кофе, отпил. Горячая жидкость обожгла горло, но он не почувствовал вкуса. В голове крутились картины одна страшнее другой: Стелла врывается в комнату, находит кристалл, швыряет его в стену. Стелла кричит, Октавия плачет. Стелла наказывает дочь за непослушание, запирает в подвале, отбирает всё…             — Эй, — Блиц толкнул его в плечо. — Ты где?             — Думаю.             — Вижу. Перестань. Ты себе всё нервы вымотаешь, а ей от этого легче не станет.             — Я не могу перестать, — глухо сказал Столас. — Это моя дочь.             — Я знаю. — Блиц забрал у него кружку, поставил на тумбочку, взял его руки в свои. — Но сейчас мы можем только ждать. Адвокат обещал ответ сегодня. Документы почти готовы. Ещё немного, и мы подадим иск об опеке.             — А если не получится?             — Получится. — Блиц сжал его пальцы. — Должно получиться.       Столас хотел ответить, но в этот момент кристалл на тумбочке дёрнулся. Дёрнулся и зашипел — тот самый, спрятанный, который Октавия унесла с собой.       Они замерли.             — Это она, — выдохнул Столас.             — Бери, — Блиц отпустил его руки. — Я рядом.       Столас схватил кристалл, принял вызов. Внутри замерцал слабый свет, и через секунду в воздухе замерцало размытое изображение — лицо Октавии, бледное, с кругами под глазами, но живое.             — Виа! — голос Столаса сорвался. — Ты как? Мы тут волнуемся, три дня…             — Тише, пап, — Октавия оглянулась через плечо, говорила шёпотом. — Я в порядке. Просто… мать последние дни дома. Ни на минуту не отходит. Я не могла рисковать.       Блиц пододвинулся ближе, чтобы попасть в поле зрения.             — Хэй, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал бодро. — Ты как, Окси?       Октавия посмотрела на него, и на её лице мелькнуло подобие улыбки.             — Нормально, — ответила она. — Вы там как? Папу не обижаешь?             — Нет, что ты, — Блиц хмыкнул. — На руках таскаю. В буквальном смысле.             — Пап, ты чего? — Октавия перевела взгляд на отца. — Переживаешь?             — Психую, — признался Столас. — Блиц терпит.       Она немного поникла, и Столас увидел, как сильно она устала. Не физически — морально. Постоянное напряжение, необходимость притворяться, играть роль послушной дочери перед матерью.             — Прости, папа, — сказала она. — Я не хотела, чтобы ты волновался.             — Не извиняйся, — Столас коснулся кристалла, словно это могло передать тепло. — Главное, что ты жива и с нами на связи.             — Мы тут собираем документы для адвоката, — вставил Блиц. — Тот бес, который нам должен, лучший в Аду. Он говорит, что шансы есть.             — Адвоката? — Октавия оживилась. — Вы наняли адвоката?             — Да, — ответили они хором.             — Он хочет добиться пересмотра опеки, — объяснил Столас. — Вернуть меня в статус опекуна. Или хотя бы дать право на совместное воспитание.       Октавия смотрела на них, и в её глазах зажглась надежда — робкая, испуганная, но настоящая.             — Ты хочешь… ты хочешь, чтобы я к тебе вернулась? — спросила она, и голос её дрогнул.             — Хочу, — твёрдо сказал Столас. — Я хочу, чтобы ты была дома. Со мной. С нами.       Октавия перевела взгляд на Блица, и тот кивнул.             — Мы тебя ждём, Окси, — сказал он. — У нас тут комнату для тебя приготовили. Луна уже всё обставила. Плакаты там, подушки, всё как ты любишь.             — Правда? — она почти улыбнулась.             — Правда, — подтвердил Столас. — Только вернись.             — Пап, — Октавия вдруг посерьёзнела. — Ты… ты пьёшь таблетки?       Столас замялся, но Блиц опередил его.             — Не пьёт, — сказал он. — Я не даю.ы             — Блиц! — возмутился Столас.             — А что? Правда. — Блиц повернулся к нему. — Ты сам сказал, что не хочешь. А я помогаю не срываться.       Октавия смотрела на них, и в её взгляде смешались удивление и облегчение.             — Правда не пьёшь? — переспросила она.             — Правда, — признал Столас. — Блиц… помогает. Иногда жёстко, но помогает.             — С меня бутылка виски, когда вернусь, — сказала Октавия, и в её голосе появились знакомые, живые нотки.             — Заметано, — Блиц усмехнулся.             — Ну всё, — Октавия снова оглянулась. — Похоже, мама с приёма пришла. Сейчас будет мозги ебать.             — Виа, — Столас напрягся. — За дверью следи. Если что — сразу отключай.             — Ага, — она кивнула. — Пап, я вас люблю.             — И мы тебя, — ответил Столас.             — А где Луна? — спросила Октавия, уже собираясь отключаться.             — Она работает, — сказал Блиц. — Мы сейчас с Мокси и Милли дела распределили, она взяла на себя документацию. Бизнес идёт.             — Передавай ей привет, — Октавия улыбнулась. — И скажи, что я скучаю.             — Передам, — пообещал Блиц.       Изображение за спиной Октавии дрогнуло — послышался звук открывающейся двери.             — Всё, — прошептала она. — Отключаюсь. Люблю.             — Люблю, — повторил Столас, но связь уже оборвалась.       Кристалл погас, и в комнате снова стало тихо.       Столас сидел, сжимая тёмный камень в руке, и не мог пошевелиться. В груди клокотало — облегчение, что она жива и с ними на связи, смешивалось с новой порцией тревоги. Стелла вернулась. Стелла рядом с ней. Что она ей скажет? Что сделает?             — Эй, — Блиц коснулся его плеча. — Слышишь меня?             — Слышу.             — Она в порядке. Она держится. Мы скоро её заберём.             — Скоро, — эхом повторил Столас. — Когда?             — Когда адвокат скажет. Он обещал сегодня зайти.             — Он уже трижды обещал.             — Потому что дело сложное, — терпеливо сказал Блиц. — Ты сам знаешь. Гоэтия, высшая знать, законы, которые писала она для себя. Надо подготовиться так, чтобы у них не осталось лазеек.       Столас молчал, и Блиц, вздохнув, забрал у него кристалл, положил на тумбочку.             — Идём, — сказал он, потянув его за руку.             — Куда?             — На кухню. Луна там, кофе пьёт. Посидим все вместе. Поговорим.             — Я не хочу говорить.             — А ты послушаешь. Идём.       Столас позволил увести себя. На кухне Луна сидела за столом с планшетом, перед ней дымилась кружка. Увидев их, она отложила планшет.             — Звонила? — спросила она.             — Да, — ответил Блиц, усаживая Столаса на стул. — Жива, здорова. Стелла всё время рядом, поэтому не могла выйти на связь.             — Ясно, — Луна кивнула. — Передала ей, что я скучаю?             — Передал, — Блиц сел рядом со Столасом, налил ему кофе. — Она тоже скучает.       Луна посмотрела на отца, потом на Столаса.             — Вы как? — спросила она. — Нормально?             — Нормально, — ответил Блиц, хотя вид у него был измотанный. — Ждём адвоката.             — Он будет сегодня, — сказала Луна. — Я говорила с его секретарём. Документы готовы, осталось подписать.             — Сегодня? — Столас поднял голову.             — Сегодня вечером, — кивнула Луна. — Он сам приедет. Сказал, что дело почти выигрышное.       Столас выдохнул. Впервые за три дня в груди стало чуть легче.             — Почти выигрышное, — повторил он.             — Он так сказал, — подтвердила Луна. — Главное — собрать все бумаги и подать до того, как Стелла что-то заподозрит.             — Она уже заподозрила, — мрачно сказал Столас. — Она не просто так торчит в замке. Она чувствует.             — И пусть чувствует, — Блиц взял его за руку. — Мы всё равно её обставим. У нас лучший адвокат, у нас есть ты, есть я, есть Луна. У неё — только титул и деньги. А закон в Аду, знаешь, иногда смотрит не на кошельки.             — Ты в это веришь? — горько усмехнулся Столас.             — Я верю в то, что мы не сдадимся, — ответил Блиц. — Этого достаточно.       В замке Гоэти Октавия, отключив кристалл, быстро спрятала его в тайник — в подкладку старого плюшевого кролика, которого мать считала детской глупостью и никогда не трогала. Кролик сидел на полке среди книг, пыльный, незаметный, идеальный.             — Октавия! — голос Стеллы раздался из коридора. — Ты где?             — Здесь, мама, — отозвалась она, выходя из спальни.       Стелла стояла в коридоре, всё ещё в вечернем платье, с идеальной укладкой и идеальным макияжем. От неё пахло духами и вином, и в глазах горел тот знакомый холодный огонь, который всегда появлялся после приёмов.             — Почему не спускаешься к ужину? — спросила она, оглядывая дочь с головы до ног.             — Я не голодна, — ответила Октавия.             — Это не ответ. Ты должна появляться за столом. Что подумают слуги? Что моя дочь стала затворницей?             — Пусть думают что хотят.       Стелла прищурилась, подошла ближе.             — Что с тобой в последнее время? Ты какая-то… отстранённая. Скрытная.             — Я просто устала, — спокойно ответила Октавия. — Сижу в замке, гулять не выпускают, с друзьями видеться нельзя. Конечно, я устала.             — Друзья? — Стелла усмехнулась. — У тебя нет друзей, Октавия. Есть знакомые из высшего общества, с которыми ты должна поддерживать отношения. Или ты забыла, кто ты?             — Я дочь Столаса из Гоэти, — твёрдо сказала Октавия. — Бывшего принца. Я помню.       Стелла замерла. В её глазах мелькнуло что-то опасное, но она быстро взяла себя в руки.             — Бывшего, — повторила она. — И не надо напоминать мне, кому мы обязаны его падением.             — Ты сама в этом виновата, — вырвалось у Октавии.       Тишина. Стелла смотрела на неё долгим, тяжёлым взглядом, и Октавия чувствовала, как по спине бежит холодок.             — Я? — переспросила Стелла, и голос её стал тихим, вкрадчивым. — Это я виновата, что твой отец связался с каким-то импани? Что он променял честь семьи на грязные интрижки? Что он украл фамильный гремуар и отдал его первому встречному?             — Он не крал, он…             — Он нарушил закон! — Стелла повысила голос. — Он опозорил нас! А ты… ты защищаешь его! Ты, которая должна была стать гордостью семьи, мечешься между ним и мной, как щенок, который не знает, к кому подойти!       Октавия сжала кулаки, но промолчала. Она знала — спорить с матерью бесполезно. Стелла никогда не признает своей вины, никогда не увидит, что именно она разрушила их семью, а не отец.             — Иди в свою комнату, — сказала Стелла, и голос её снова стал ледяным, спокойным. — Подумай о своём поведении. Завтра мы поговорим.       Октавия развернулась и ушла, не оглядываясь. Закрыв дверь, она прижалась к ней спиной, чувствуя, как колотится сердце.             — Скоро, — прошептала она, глядя на полку, где прятался кристалл. — Скоро я отсюда уйду.       В маленькой квартире в Пент-Сити время тянулось медленно. Столас сидел у окна, глядя на багровое небо, и перебирал в голове все, что сказала Октавия. Блиц ходил по комнате, проверял кристалл связи, звонил адвокату, снова ходил.             — Прекрати мельтешить, — сказал наконец Столас.             — Не могу, — признался Блиц, останавливаясь. — Я тоже волнуюсь.             — Сядь.             — Не хочу.             — Блиц.             — Что?             — Сядь, пожалуйста.       Блиц посмотрел на него, вздохнул и опустился на подоконник рядом.             — Я её заберу, — сказал Столас, глядя в окно. — Чего бы это ни стоило.             — Я знаю.             — Я не брошу её.             — Я знаю.             — И я не брошу тебя.       Блиц повернулся к нему. Столас смотрел прямо перед собой, и в его профиле была та самая решимость, которую Блиц видел в первую их встречу — когда принц стоял на балконе и ловил визитку.             — Я тоже, — сказал Блиц. — Не брошу.       Они сидели, прижавшись плечами, и ждали. Ждали адвоката. Ждали новостей. Ждали дня, когда Октавия вернётся домой.       Кристалл на столе зажужжал. Блиц схватил его, посмотрел на номер.             — Это он, — сказал он. — Адвокат.             — Бери, — Столас напрягся.       Блиц принял вызов, включил громкую связь.             — Мистер Блиц? — раздался спокойный, деловой голос.             — Да, слушаю.             — Документы готовы. Я могу подъехать через час. Если всё подпишем сегодня, завтра утром иск поступает в суд.ы             — А шансы? — спросил Столас, подавшись вперёд.       В трубке помолчали.             — Шансы есть, — наконец сказал адвокат. — Ситуация непростая, но у нас есть несколько сильных аргументов. Во-первых, сама Октавия достигла возраста, когда её мнение имеет вес. Во-вторых, условия содержания в замке — ограничение свободы, отсутствие социальных контактов — могут сыграть на руку. В-третьих… — он помедлил, — у нас есть показания свидетелей, что миссис Стелла неоднократно проявляла жестокость по отношению к дочери.             — Жестокость? — переспросил Столас.             — Психологическое давление, угрозы, изоляция. Это тоже считается. Я собрал достаточно материалов, чтобы суд задумался.       Столас выдохнул.             — Когда будет решение? — спросил Блиц.             — Если всё пойдёт гладко, через две-три недели. Может, раньше. Судьи в таких делах не любят затягивать.             — Две-три недели, — повторил Столас. — Это долго.             — Для суда — быстро, — ответил адвокат. — Я сделаю всё возможное, чтобы ускорить процесс. Ждите меня через час.       Связь оборвалась.       Столас сидел, глядя на потухший кристалл. Две-три недели. Октавия в замке. Стелла рядом. Каждый день — риск.             — Всё будет хорошо, — сказал Блиц, беря его за руку.             — Я знаю, — ответил Столас. — Должно быть.       Он посмотрел на Блица, и в его взгляде была та самая решимость, которая когда-то заставила принца Гоэти отдать фамильный гремуар случайному импани. Решимость бороться. Решимость не сдаваться. Решимость вернуть свою семью.             — Мы её вернём, — сказал Блиц.             — Вернём, — кивнул Столас.       За окном багровело адское небо, и где-то там, в замке, их дочь ждала. Но теперь у них был план. Был адвокат. Были шансы. И было то, что важнее любых законов — любовь.