Шелковые объятия

      Зал Верховного суда Ада был тем же самым местом, где некоторое время назад лишили титула и сил принца Столаса. Те же костяные стены, тот же багровый свет, льющийся из высоких окон, то же давящее ощущение величия и беспощадности.       Но сегодня Столас стоял здесь не как подсудимый.       Он вошёл в зал, держась прямо. Рядом, чуть позади, шёл Блиц — маленький, но с таким выражением лица, будто готов был вцепиться в глотку любому, кто посмеет тронуть его семью. Луна замыкала шествие, сжимая в руке планшет с распечатками показаний.       Столас был одет просто — чистая рубашка, тёмные брюки, никаких атрибутов былой власти. Но в его походке, в том, как он держал голову, чувствовалась та самая порода, которую не отнять ни титулом, ни магией. Он был отцом, который пришёл за своим ребёнком.             — Держись, — прошептал Блиц, касаясь его руки.             — Держусь, — ответил Столас.       На скамье ответчиков восседала Стелла. Она была в своём лучшем платье — белом, с серебряной вышивкой, — и смотрела на бывшего мужа с холодным презрением. Рядом с ней — брат, герцог Андреальф, с неизменной надменной улыбкой на тонких губах. За ними — адвокаты, секретари, целый штат, который Стелла привезла, чтобы раздавить противника весом своего кошелька и положения.       Столас сел на скамью Истцов. Блиц и Луна — рядом, за ним. Адвокат — тот самый бес, который задолжал I.M.P. крупную сумму и теперь отрабатывал её с рвением, достойным лучшего применения, — разложил перед собой кипу документов.             — Готовы? — спросил он, не оборачиваясь.             — Готовы, — ответил Столас.       Судья вошёл в зал — старый демон с тяжёлым взглядом, который видел сотни таких дел. Но сегодня он был не один.       В кресле над судейским местом, в тени, сидел Сатана.       Его присутствие не афишировалось, но все почувствовали — воздух стал тяжелее, свет — тусклее, голоса — тише. Сатана не вмешивался в судебные процессы, если только дело не касалось интересов всего Ада. Но сегодня он был здесь. И Стелла, заметив его, на секунду потеряла самообладание.             — Начинаем, — судья ударил молотком. — Дело о пересмотре опеки над Октавией, наследницей дома Гоэти. Ответчик — Стелла, законная мать несовершеннолетней. Ответчик — Столас, лишённый титула, бывший опекун.             — Столас не имеет права претендовать на опеку, — подала голос Стелла, даже не дождавшись вопроса. — Он лишён титула, магии, средств к существованию. Он живёт в нищете, в Пент-Сити, в сомнительном окружении…             — Вы не дали мне начать, — судья поднял бровь. — Слово предоставят обеим сторонам по очереди.       Стелла поджала губы, но замолчала.             — Слово адвокату истца, — судья кивнул.       Бес поднялся, одёрнул мантию.             — Ваша честь, ваше величество, — он поклонился в сторону Сатаны, — мы настаиваем на пересмотре опеки на основании того, что нынешние условия содержания несовершеннолетней Октавии наносят ей психологический вред. Свидетельские показания слуг, личные записи и, что самое важное, показания самой Октавии подтверждают факты изоляции, психологического давления и угроз со стороны ответчика.             — Это ложь! — Стелла вскочила. — Моя дочь окружена заботой! Я даю ей всё, что положено наследнице!             — Вам слово ещё не давали, — холодно заметил судья. — Сядьте.       Стелла села, но её лицо побагровело.             — Мы вызываем в суд Октавию, — продолжил адвокат. — Она готова дать показания.       Октавию ввели в зал.       Она была бледнее обычного, с тёмными кругами под глазами, но держалась прямо. На ней было простое платье — не то, которое выбрала бы Стелла, а то, в котором она чувствовала себя комфортно. Волосы собраны в небрежный хвост, на шее — та самая подвеска, внутри которой прятался кристалл связи.       Увидев отца, она улыбнулась. Стелла, заметив эту улыбку, скривилась.             — Октавия, — судья обратился к ней. — Вы знаете, зачем вас вызвали?             — Да, — её голос был ровным. — Чтобы я сказала, с кем хочу жить.             — И что вы скажете?       Октавия посмотрела на Стеллу, потом на Столаса.             — Я хочу жить с отцом.             — Октавия! — Стелла снова вскочила. — Ты не понимаешь, что говоришь! Этот человек…             — Тишина! — рявкнул судья. — Свидетель даёт показания. Продолжайте, Октавия.             — Я хочу жить с отцом, — повторила она, и в голосе её зазвучала сталь. — Потому что с ним я чувствую себя в безопасности. Потому что он меня понимает. Потому что он никогда не кричал на меня, не запирал в комнате, не говорил, что я позор семьи.             — Ты лжёшь! — Стелла попыталась выйти из-за стола, но её адвокат удержал.             — Я не лгу, — Октавия повернулась к матери. — Ты заперла меня в замке, когда я ушла к отцу. Ты отобрала мои кристаллы, запретила видеться с друзьями. Ты каждый день говорила мне, что отец — ничтожество, что я должна благодарить тебя за то, что ты меня терпишь. Ты не мать, ты надзиратель.       В зале повисла тишина. Стелла смотрела на дочь, и в её глазах смешались ярость и что-то ещё — то, что могло быть страхом.             — Ваша честь, — адвокат Стеллы поднялся, пытаясь спасти положение, — моя клиентка действовала в интересах дочери. Октавия несовершеннолетняя, её мнение может быть подвержено влиянию…             — Её мнению девятнадцать лет, — перебил адвокат Столаса. — И у нас есть показания не только от неё. Мы вызываем свидетелей.       Свидетелей было трое.       Первый — старый слуга, который работал в замке Гоэти тридцать лет. Он рассказал, как Стелла кричала на дочь, как запирала её в комнате, как приказывала слугам не разговаривать с Октавией, когда та "провинилась". Говорил тихо, но твёрдо, и каждое его слово падало на чашу весов.       Второй — учитель музыки, который приходил к Октавии два раза в неделю. Он подтвердил, что в последние месяцы девочка выглядела подавленной, боялась говорить о матери, плакала во время уроков.       Третий — Луна.       Она вышла вперёд, держась уверенно, хотя Блиц видел, как дрожат её пальцы.             — Луна, дочь Блица, — представил её адвокат. — Вы знакомы с Октавией?             — Да, — Луна кивнула. — Мы подруги. Она рассказывала мне о том, что происходит в замке. О том, как её мать запрещает ей выходить, как контролирует каждый шаг, как угрожает навредить отцу, если Октавия не будет послушной.             — Это ложь! — Стелла не выдержала. — Эта девочка — дочь того самого импани, который украл наш гремуар! Она специально настроена против меня!             — Сядьте! — судья ударил молотком. — Последнее предупреждение.       Стелла села, но её лицо перекосилось от злобы.             — У нас есть записи, — продолжил адвокат Столаса. — Кристалл-фиксатор, который Октавия вела последние месяцы. На них — голос ответчика, угрожающий, оскорбляющий. Мы просим заслушать.       Судья кивнул. Из кристалла полился голос Стеллы — резкий, визгливый, неузнаваемый в своей злобе:             «Ты — позор семьи! Если ты ещё раз попытаешься связаться с этим ничтожеством, я запру тебя в подвале! Ты поняла? ТЫ ПОНЯЛА?!»       В зале стало тихо. Стелла побелела. Андреальф, до этого сидевший с каменным лицом, шевельнулся, впервые проявляя беспокойство.             — Этого достаточно, — сказал адвокат Столаса. — Мы просим вернуть опеку над несовершеннолетней её отцу, Столасу.       Судья склонился к Сатане, что-то тихо сказал. Сатана кивнул — едва заметно, но все увидели.             — Слово предоставляется ответчику, — судья повернулся к Стелле.       Та встала, и в её голосе зазвенела истерика, которую она уже не могла сдерживать.             — Вы не можете отдать ребёнка этому… этому нищему! — кричала она. — У него нет дома, нет денег, нет положения! Он живёт с каким-то импани, который воровал наши артефакты! Он не может дать дочери того, что даю я! Образование, связи, будущее!             — Ваша честь, — адвокат Столаса попытался перебить, но Стелла не слушала.             — Я мать! Я имею право! Я не позволю какой-то грязной конторе убийц воспитывать мою дочь! Я…             — Довольно, — сказал Сатана.       Голос его был негромким, но в нём звучала такая сила, что все в зале замерли. Стелла замолчала на полуслове, побледнев.       Сатана поднялся с кресла, и тень его накрыла весь зал.             — Я слушал этот фарс достаточно долго, — сказал он, и в его голосе слышалась усталость. — Ты, Стелла, забыла своё место. Ты возомнила, что можешь диктовать условия даже мне? Что можешь требовать, угрожать, манипулировать законом, прикрываясь титулом?             — Ваше величество, я…             — Молчать! — рявкнул Сатана, и Стелла отшатнулась, словно её ударили. — Твоя дочь совершеннолетняя по меркам здравого смысла. Она ясно выразила своё желание. Ты же, вместо того чтобы заботиться о её благополучии, использовала её как рычаг давления на бывшего мужа. Ты унижала её, изолировала, угрожала. И всё это — в моём Аду, где я не потерплю подобного произвола.       Он обвёл взглядом зал, и все, кто попадал под этот взгляд, опускали глаза.             — Приговор, — Сатана повернулся к судье. — Выноси.       Судья сглотнул, зашелестел бумагами.             — Учитывая возраст несовершеннолетней, её выраженное желание, а также предоставленные доказательства психологического давления со стороны ответчика… — он сделал паузу, — опека над Октавией передаётся её отцу, Столасу. Стелла лишается права единолично принимать решения в отношении дочери. Октавия имеет право свободно выбирать место жительства.             — Что? — Стелла вскочила, но её брат схватил её за руку, удерживая. — Это невозможно! Он не имеет права!             — Я сказал, — Сатана посмотрел на неё, и в его глазах вспыхнул красный огонь. — Ты получила свой ответ. Убирайся.       Стеллу увели. Она пыталась сопротивляться, кричала что-то о несправедливости, о том, что она обжалует решение, но её голос затихал по мере того, как охранники выводили её из зала. Андреальф, бросив на Столаса последний, полный ненависти взгляд, последовал за сестрой.       В зале стало пусто. Только судья, Сатана, адвокаты и они.       Столас стоял, не веря. Октавия смотрела на него, и в её глазах блестели слёзы.             — Папа, — прошептала она.             — Виа, — он шагнул к ней, и они обнялись, наконец-то, без страха, без оглядки.       Блиц стоял в стороне, чувствуя, как горло сжимается. Луна подошла к нему, взяла за руку.             — Всё хорошо, пап, — сказала она. — Теперь всё будет хорошо.             — Да, — ответил он, не вытирая слёз, которые текли по его щекам. — Теперь хорошо.       Сатана, наблюдавший за этой сценой, усмехнулся.             — Столас, — окликнул он.       Столас обернулся, всё ещё держа дочь за руку.             — Вы были слабым принцем, — сказал Сатана. — Но, кажется, неплохим отцом. Не испортите это.       Он развернулся и исчез в тени, оставив после себя только запах серы и тяжесть своего присутствия.       Домой они возвращались все вместе.       Октавия шла между Столасом и Блицем, держа их за руки. Луна шагала чуть впереди, иногда оглядываясь, чтобы убедиться, что они все ещё здесь.             — Пап, — сказала Октавия, когда они вышли из здания суда на улицы Пент-Сити. — А у вас правда для меня комната есть?             — Правда, — ответил Столас. — Луна всё обустроила. Плакаты, подушки, даже твою гитару достали из замка, пока Стелла была на приёме.             — Гитару? — Октавия удивилась. — Как вы…             — Блиц помог, — улыбнулся Столас.             — Взломал твой старый кабинет, — хмыкнул Блиц. — По старой памяти. Там ещё сигнализация была дурацкая, но мы справились.             — Ты взломал замок Гоэти? — Октавия посмотрела на него с уважением.             — Я много чего взламывал, — скромно ответил Блиц. — Ваш замок — не самый сложный объект.             — Он просто скромничает, — вставила Луна, оборачиваясь. — Он там чуть не свалился с башни, когда забирал твою гитару.             — Я не чуть не свалился, я… — Блиц запнулся, увидев, что все на него смотрят. — Ладно, чуть не свалился. Но гитару я достал!             — Ты идиот, — сказал Столас, но в его голосе не было злости. Только нежность.             — Твой идиот, — ответил Блиц.       Они дошли до дома, поднялись на третий этаж. Столас открыл дверь, пропуская Октавию вперёд.       Она вошла и замерла.       Квартира была маленькой, тесной, с облупившимися обоями и вечно текущим краном на кухне. Но сегодня она казалась дворцом. На столе стояли цветы — те самые, адские розы, которые Блиц купил для романтического ужина, но так и не использовал. На подоконнике горели свечи. Из кухни пахло чем-то вкусным — явно стараниями Луны.             — Комната твоя, — Луна толкнула дверь в спальню, которую они готовили для Октавии.       Октавия заглянула внутрь. Стены были увешаны плакатами её любимых групп, на кровати — мягкие подушки, на столике — новая расчёска и зеркало. В углу стояла её гитара — старая, потрёпанная, но такая родная.       Она подошла, взяла гитару, провела пальцами по струнам.             — Ты моя, — прошептала она. — Я дома.             — Дома, — подтвердил Столас, стоя в дверях.       Она обернулась, и слёзы, которые она сдерживала весь день, наконец-то потекли.             — Папа, — она обняла его, прижалась, чувствуя, как его руки обхватывают её, защищают. — Я так скучала.             — Я тоже, — его голос дрогнул. — Каждый день. Каждую ночь.             — Всё, — сказал Блиц, заходя в комнату с подносом, на котором дымились кружки с какао. — Хватит плакать. У нас праздник.             — Какой праздник? — спросила Октавия, вытирая слёзы.             — Как какой? — Блиц поставил поднос на столик. — Ты вернулась. Это самый большой праздник.       Луна зашла следом, неся тарелку с печеньем.             — Садитесь, — сказала она. — Какао горячее, печенье — с шоколадом. У нас ещё есть вино, но папа сказал, что сначала надо накормить.             — Правильно сказал, — улыбнулась Октавия.       Они уселись на кровати, вчетвером, как могли поместиться. Октавия взяла кружку, отпила. Какао было сладким, горячим, домашним.             — Хорошо, — сказала она, откидываясь на подушки. — Как же хорошо.             — Ещё бы, — Блиц устроился рядом со Столасом, положив голову ему на плечо. — Теперь мы все вместе.             — Все вместе, — повторил Столас, чувствуя, как тепло разливается по груди.       Они сидели, пили какао, болтали о пустяках. Октавия рассказывала, как её мать пыталась подкупить слуг, чтобы те следили за ней, как она прятала кристалл в плюшевом кролике, как Луна передавала ей советы по кристаллу.             — Ты знаешь, — сказала Октавия, поворачиваясь к Луне. — Твои советы меня спасли. Когда мать запирала меня в комнате, я вспоминала, что ты говорила: «Они не могут держать тебя вечно». И это помогало.             — Я просто сказала правду, — смутилась Луна.             — Этого было достаточно.       Блиц смотрел на них, на Столаса, и чувствовал, как внутри распускается что-то большое, тёплое, что он не мог назвать. Семья. У него была семья.             — Блитси, — позвал Столас, и Блиц вздрогнул от этого имени.             — М?             — Спасибо, что не дал мне сдаться.             — За что спасибо? — Блиц нахмурился. — Ты бы и сам справился.             — Не уверен, — Столас взял его за руку. — Но с тобой было легче.             — Ой, да ладно вам, — подала голос Луна. — Сейчас опять начнёте целоваться, а у нас тут какао.             — Не начнём, — усмехнулся Блиц. — Мы можем подождать.             — Можем? — спросил Столас, и в его голосе послышалась лукавая нотка.             — Можем, — твёрдо сказал Блиц, но его хвост дёрнулся, выдавая.       Октавия и Луна переглянулись и рассмеялись.             — Вы такие… — начала Октавия, но не закончила.             — Такие — какие? — спросил Блиц.             — Родные, — ответила она. — Вы такие родные.       Ночью, когда девочки уснули, Блиц и Столас сидели на балконе.       Город внизу шумел, светился огнями, жил своей жизнью. А здесь, наверху, было тихо и спокойно.             — Я не верил, — признался Столас. — До последнего момента. Думал, что что-то пойдёт не так. Что Сатана передумает. Что Стелла что-то придумает.             — Она придумает, — сказал Блиц. — Она не успокоится. Такие, как она, не успокаиваются.             — Знаю. — Столас помолчал. — Но сейчас она ничего не может сделать. Она проиграла. В суде, перед всеми.             — Перед Сатаной, — уточнил Блиц.             — Перед Сатаной, — кивнул Столас. — Это много значит. Теперь, если она попытается что-то сделать, её не поддержат. Она слишком много на себя взяла.             — А её брат?             — Её брат — трус. Он силён, пока за ним сила. А когда его публично поставили на место, он будет тихо сидеть и ждать.       Блиц посмотрел на него.             — Ты уверен?             — Я знаю его, — сказал Столас. — Он не станет рисковать. Не ради Стеллы.             — А она?             — Она будет злиться, угрожать, строить козни. Но открыто — нет. Она теперь знает, что Сатана не на её стороне.             — Хорошо, — Блиц выдохнул. — Это хорошо.       Они помолчали. Ветер шевелил перья на голове Столаса, и Блиц, не удержавшись, провёл по ним рукой.             — Ты знаешь, — сказал он. — Я никогда не думал, что у меня будет семья. Настоящая. Не только Луна, а… все. Ты, Октавия. Чтобы кто-то ждал меня дома, чтобы я о ком-то заботился.             — Я тоже не думал, — ответил Столас. — После того, как потерял всё, я думал, что это конец. Что я буду один.             — А теперь?             — А теперь… — Столас взял его за руку, поднёс к губам, поцеловал. — Теперь я не один.             — Не один, — повторил Блиц.       Они сидели, смотрели на ночной Ад, и чувствовали, как время течёт медленно, не торопясь, давая им возможность просто быть. Быть вместе.             — Блитси, — позвал Столас.             — Мм?             — Ты не боишься, что будет дальше?             — Чего? — Блиц зевнул. — Стеллы? Денег? Того, что кто-то придёт и всё отнимет?             — Всего.             — Нет, — Блиц прижался к нему, устраиваясь поудобнее. — Потому что теперь у нас есть ты. И Октавия. И Луна. И этот дурацкий офис. И я. Мы справимся.             — Откуда ты знаешь?             — Я всегда справлялся, — усмехнулся Блиц. — А теперь у меня есть ради кого.       Столас обнял его, прижал к себе.             — Я тоже, — сказал он. — Ради кого.       Внизу, в спальне, Луна и Октавия спали, утомлённые долгим днём. А здесь, на балконе, двое, которые прошли через всё, чтобы оказаться рядом, смотрели на звёзды, которых не было видно из-за багрового зарева Ада, но они знали — они есть. Где-то там, за облаками, за огнём, за болью и страхом, есть свет. И они его найдут. Вместе.             — Пойдём спать, — сказал Блиц.             — Пойдём, — кивнул Столас.       Они встали, и Блиц, не думая, снова забрался на перила, чтобы оказаться на одном уровне со Столасом.             — Только не падай, — усмехнулся Столас.             — Не упаду, если держать крепко, — ответил Блиц, протягивая руку.       Столас взял её, помог спуститься, и они вошли в дом. В их дом. Где их ждали дочери, где пахло какао и шоколадом, где было тепло и безопасно.       Завтра будет новый день. Новые заботы, новые клиенты, новые письма от адвоката, новые угрозы от Стеллы. Но сегодня — сегодня они были вместе. И этого было достаточно.