Шелковые объятия

      Стелла не умела проигрывать.       Это качество когда-то помогало ей заключать выгодные брачные контракты, уничтожать конкуренток на светских раутах и держать в страхе слуг. Но теперь оно превратилось в навязчивую идею. Она проиграла. Проиграла мужу, которого считала ничтожеством. Проиграла какой-то грязной конторе убийц. Проиграла собственной дочери. И — самое страшное — проиграла Сатане, который публично поставил её на место.       Она не могла этого вынести.             — Они будут наказаны, — сказала она брату, сидя в своём будуаре и перебирая драгоценности, которые больше не имели значения. — Я убью его. Убью этого демона. И его бесёнок будет страдать. Вечно.             — Ты не сможешь к ним приблизиться, — лениво ответил Андреальф, развалившись в кресле. — За ними следят. После суда они — публичные фигуры.             — Тогда я найду того, кто сможет, — Стелла сжала кулон, который когда-то подарил ей Столас на годовщину свадьбы. Теперь он казался ей оскорблением. — У меня есть деньги. Есть связи. Есть… кое-что, о чём никто не знает.             — Что именно?             — Тот бес, который работал на отца Столаса. Он всё ещё служит Гоэтии. Он сделает всё, что я прикажу.       Андреальф усмехнулся.             — Ты собираешься нанять убийцу?             — Я собираюсь сделать так, чтобы Столас пожалел о том, что родился, — прошептала Стелла.       Покушение произошло через неделю.       Блиц и Столас возвращались из свадебного агентства — подписывали последние документы. Вечер был тёплым, багровое солнце клонилось к закату, и они шли, держась за руки, обсуждая, кто какое блюдо закажет на банкет.             — Я хочу мясо, — говорил Блиц. — Много мяса. Чтобы Милли не украла.             — Милли не воровка, — улыбался Столас.             — Ага. А я — принц.             — Ты для меня принц, — сказал Столас, и Блиц покраснел.       Они свернули в переулок — короткий путь к дому. И в этот момент из темноты выступила фигура.       Бес. Высокий, в чёрном плаще, с лицом, скрытым капюшоном. В руке — длинный, изогнутый клинок, который светился тусклым зелёным светом.             — Столас из Гоэтии? — глухо спросил он.             — Это я, — Столас шагнул вперёд, заслоняя Блица. — Кто ты?             — Тот, кто отправит тебя к праотцам, — бес сделал выпад.       Всё произошло за секунду.       Блиц не думал. Он просто рванул вперёд, оказался между клинком и Столасом, и зелёное лезвие вошло ему в бок — по самую рукоять.             — Нет! — закричал Столас.       Блиц упал, и Столас поймал его, опускаясь на колени. Кровь — чёрная, густая — хлынула из раны, заливая руки, одежду, всё вокруг.             — Блиц! Блиц, нет, не смей, слышишь?! — Столас прижимал его к себе, чувствуя, как тело становится пугающе лёгким.             — Совушка… — прошептал Блиц, и его глаза закрылись.       Столас поднял голову. Бес стоял, глядя на дело своих рук, и, кажется, не ожидал, что импанец прыгнет под удар.             — Ты… — голос Столаса был низким, вибрирующим, нечеловеческим. — Ты посмел…       Он бережно положил Блица на землю, встал. В его глазах горело такое, от чего бес попятился.             — Я не… я должен был убить тебя, — пробормотал он, поднимая клинок для нового удара.       Столас не дал ему времени. Он рванул вперёд, перехватил руку с клинком, выкрутил её так, что хрустнули кости. Бес закричал, выронил оружие, и Столас, схватив его за горло, поднял в воздух.             — Кто? — прорычал он. — Кто тебя послал?             — Я не… не скажу…       Столас ударил его. Раз, другой, третий — по лицу, по рёбрам, по всему, до чего мог дотянуться свободной рукой. Кровь брызгала на стены переулка, на его одежду, на лицо. Он бил и бил, пока бес не перестал сопротивляться, пока его тело не обмякло.             — Скажи, — прошептал Столас, прижимая его к стене. — Или я убью тебя здесь.             — Стелла… — выдохнул бес. — Стелла из Гоэти… она заплатила…       Столас разжал пальцы, и бес сполз на землю, зажимая разбитое лицо. Но Столас уже не смотрел на него. Он повернулся к Блицу, который лежал в луже крови, и рухнул рядом на колени.             — Держись, — прошептал он, разрывая свою рубашку, чтобы зажать рану. — Пожалуйста, держись. Я не могу без тебя. Ты слышишь? Я НЕ МОГУ.       Из переулка уже бежали люди. Кто-то вызвал скорую, кто-то держал Столаса, пытаясь оттащить, но он не отпускал Блица.             — Пожалуйста, — повторял он. — Пожалуйста…       Больница встретила его белыми стенами и запахом антисептика.       Блица увезли в операционную. Столас сидел в коридоре на жёстком пластиковом стуле, сжимая в руках окровавленную ткань — обрывок своей рубашки. Он не помнил, как сюда добрался. Не помнил, как звонил Луне. Не помнил, как Октавия прибежала и обняла его, рыдая.             — Папа, — говорила она, — папа, он выживет. Он сильный.             — Он закрыл меня собой, — ответил Столас, и его голос был чужим. — Он прыгнул под нож. Ради меня.             — Потому что он тебя любит, — тихо сказала Луна, которая сидела с другой стороны. — И ты его. И он выживет. Должен.       Операция длилась четыре часа.       Столас не ел, не пил, не спал. Он сидел, глядя на дверь операционной, и сжимал в руке кольцо — то самое, которое Блиц надел ему на палец у озера.             — Всё будет хорошо, — повторял он, словно заклинание. — Всё будет хорошо.       Когда дверь открылась и вышел врач — старый бес в заляпанном халате — Столас вскочил.             — Он жив? — спросил он, и в его голосе была такая мольба, что врач, видевший сотни родственников, опустил глаза.             — Жив, — сказал он. — Но очень слаб. Клинок был отравлен. Мы вывели яд, но организм… он потерял много крови. Ближайшие сутки — решающие.             — Я могу его увидеть?             — Да. Но недолго.       Палата была маленькой, белой, с единственным окном, выходящим на багровое небо. Блиц лежал на кровати, бледный, как мел, с капельницами и трубками, опутанный проводами мониторов.       Столас подошёл, сел на стул рядом. Взял его руку — холодную, безжизненную — и прижал к губам.             — Ты слышишь меня? — прошептал он. — Ты должен выжить. Мы ещё не поженились. Мы ещё не посадили криптомирты. Мы ещё не купили новую кофеварку. Ты не имеешь права умирать. Слышишь?       Блиц не отвечал. Только монотонный писк кардиомонитора говорил о том, что он ещё здесь.       Столас просидел так всю ночь. Не спал, не ел, не пил. Только сжимал его руку и смотрел на его лицо.       Утром позвонила Шива.             — Столас, — её голос был встревоженным, — я слышала, что случилось. Как Блиц?             — Он в коме, — глухо ответил Столас. — Врачи говорят, что шансы пятьдесят на пятьдесят.             — О боги… — Шива помолчала. — Свадьбу, придётся перенести....             — Придётся. Пока он… — голос сорвался. — Пока он не встанет.             — Я всё сделаю, — пообещала Шива. — Все подрядчики предупреждены. Будем ждать.             — Спасибо, — Столас отключился.       Он посмотрел на Блица. На его бледное лицо, на тёмные круги под глазами, на исхудавшие руки.             — Ты должен очнуться, — сказал он. — Прошу.       Блиц не очнулся. Но был стабилен.       Столас начал курить.       Не потому, что хотел. А потому, что не знал, как иначе заглушить боль, которая разрывала грудь. Он выходил на лестничную клетку, зажигал сигарету, затягивался и смотрел в одну точку, пока дым не начинал щипать глаза.       Он курил много — пачку, вторую, третью. Луна находила окурки в карманах, на подоконнике, в мусорном ведре.             — Папа, — сказала она однажды, — ты себя убиваешь.             — А он? — ответил Столас, и в его глазах была такая тоска, что Луна не нашла, что сказать.       Она просто обняла его, и они стояли так долго, слушая, как за стеной тихо пищит кардиомонитор.       На третьи сутки Столас подал заявление в суд.       Он не надеялся на скорое правосудие — он знал, что Гоэти выше закона, что Стелла откупится, что её брат прикроет. Но он подал. Потому что молчать больше не мог.       К его удивлению, заявление приняли мгновенно.             — Ваше дело уже рассматривается, — сказал секретарь. — Сатана лично распорядился.             — Сатана? — Столас не поверил своим ушам.             — Да. Он сказал, что покушение на жизнь его подданных — даже если вы больше не принц — недопустимо. Стелла арестована сегодня утром.       Столас вышел из здания суда и заплакал. Впервые за три дня — не от отчаяния, а от облегчения.       Суд над Стеллой состоялся через неделю.       К тому времени Блиц всё ещё был без сознания. Врачи говорили, что он стабилен, но не просыпается. Столас приходил к нему каждое утро, каждый вечер, каждую свободную минуту. Он разговаривал с ним, читал вслух — ту самую книгу стихов, которую Блиц купил в лавке. Он надеялся, что голос пробьётся сквозь темноту.       В зал суда он вошёл осунувшимся, с синяками под глазами и дрожащими руками. Луна и Октавия сидели рядом. Милли и Мокси — чуть позади. Вся семья.       Стелла стояла на скамье подсудимых. Она выглядела уставшей, но не сломленной. На её губах играла лёгкая усмешка.             — Вы обвиняетесь в организации покушения на убийство, — начал судья. — Что вы можете сказать в своё оправдание?             — Он украл мою дочь, — сказала Стелла, и её голос был ледяным. — Он разрушил мою семью. Он заслужил смерть.             — Он заслужил смерть?! — Столас вскочил, и в его голосе была такая ярость, что судья замер. — Ты наняла убийцу! Твой бес чуть не убил невинного человека! Блиц лежит в коме уже неделю! И ты говоришь о заслуженной смерти?             — Сядьте, — приказал судья.             — Я не сяду! — Столас ударил кулаком по скамье истцов — той самой, где когда-то сидела Стелла. Дерево треснуло, разлетелось в щепки. — Она должна умереть! Она хотела убить меня, а пострадал тот, кто не сделал ей ничего плохого! Кто вообще никому не делал плохого! Только хорошее!             — Столас! — голос Сатаны разнёсся по залу, заставив всех замереть.       Столас обернулся. Сатана сидел в своём кресле, и в его глазах горел красный огонь.             — Ты забываешься, — сказал он, и в голосе его не было злости. Только предупреждение.       Столас опустился на своё место, чувствуя, как дрожат колени.             — Простите, ваше величество, — выдавил он. — Я… я не сдержался.             — Я понимаю твои чувства, — Сатана перевёл взгляд на Стеллу. — Но закон есть закон. Я не казню своих подданных без крайней необходимости.             — Ваше величество! — Столас снова вскочил, но на этот раз его голос был полон отчаяния. — Она пыталась убить меня! Она чуть не убила человека, которого я люблю! Разве это не крайняя необходимость?             — Ты предлагаешь мне казнить бывшую герцогиню Гоэти? — Сатана поднял бровь. — Что скажут другие аристократы? Что я убиваю тех, кто мне не угодил?             — Но она…             — Я уже всё решил, — перебил Сатана. — Стелла, ты приговариваешься к пожизненному заключению в самой глубокой темнице Ада, откуда никто не сбегал. Без права на посещения. Без права на апелляцию. Ты исчезнешь из истории.       Стелла побледнела. Её брат, сидящий в зале, попытался что-то сказать, но Сатана бросил на него взгляд, и Андреальф замолчал.             — Уведите её, — приказал Сатана.             — Нет! — закричала Стелла, когда стража схватила её за руки. — Вы не имеете права! Я герцогиня! Я…             — Была, — холодно сказал Сатана. — Теперь ты никто.       Её увели. Стелла кричала, вырывалась, но её голос затих за дверями зала.       Столас стоял, глядя ей вслед. В его глазах не было облегчения. Только пустота.             — Ваше величество, — сказал он, поворачиваясь к Сатане. — Простите мою дерзость. Но я… я не могу смириться с тем, что она жива.             — Ты просишь казни? — Сатана смотрел на него без осуждения.             — Да, — твёрдо сказал Столас. — Я хочу, чтобы она умерла.             — Не проси, — Сатана покачал головой. — Я отказал. Но я обещаю тебе: она никогда не выйдет на свободу. Никогда. Это моё слово.       Столас опустил голову. Плечи его дрожали.             — Спасибо, ваше величество, — прошептал он.             — А теперь, — Сатана встал, и весь зал замер, — я хочу поговорить о тебе, Столас.             — Обо мне?             — Ты не принц. Но ты нужен мне. Ты знаешь законы Ада лучше многих. Ты умеешь мыслить нестандартно. И, как показала эта ситуация, ты готов умереть за тех, кого любишь.             — Я не умирал, — тихо сказал Столас. — Умирал тот, кого я люблю.             — Именно, — Сатана кивнул. — И это многого стоит. Поэтому я возвращаю тебе часть твоих сил.       В зале пронёсся шёпот. Столас поднял голову, не веря.             — Часть, — повторил Сатана. — Достаточно, чтобы ты мог защитить себя и свою семью. Остальные вернутся через сто лет, если ты докажешь, что достоин.             — Я… — Столас не находил слов.             — А ещё, — Сатана сделал паузу, — я предлагаю тебе должность законописца. Ты будешь пересматривать законы Ада, которые устарели. Делать их справедливее. Это большая честь.             — Ваше величество… — Столас опустился на одно колено. — Я не знаю, что сказать.             — Скажи «спасибо» и иди к своему импани, — усмехнулся Сатана. — Как его там… Блиц?             — Да, — Столас поднял голову, и в его глазах блеснули слёзы. — Блиц.             — Вот и иди к нему, — Сатана махнул рукой. — Законы подождут.       Столас открыл портал — впервые за долгое время. Сила вернулась — не вся, но достаточная, чтобы почувствовать, как магия течёт по венам, согревая, наполняя.       Он шагнул в больничную палату.       Блиц лежал всё так же неподвижно, окружённый капельницами. Луна сидела рядом, держа его за руку. Увидев отца, она подняла голову.             — Папа? Ты дрожишь. Что случилось?             — Всё хорошо, — ответил Столас, садясь на стул с другой стороны кровати. — Сатана вернул мне часть сил. И предложил работу.             — Какую работу?             — Законописца. Пересматривать законы Ада.       Луна уставилась на него.             — Это… это огромная честь.             — Я знаю, — Столас взял руку Блица. — Но сейчас я хочу только одного. Чтобы он очнулся.             — Он очнётся, — твёрдо сказала Луна. — Он сильный.       Они сидели молча, глядя на бледное лицо Блица. Монитор пикал ровно, размеренно.             — Папа, — позвала Луна.             — М?             — Иди домой. Отдохни. Я побуду с ним.             — Нет.             — Папа, ты уже несколько дней не спал. Ты себя убиваешь.             — Я сказал нет, — Столас сжал руку Блица. — Я никуда не уйду.       Луна вздохнула, но спорить не стала.       Вечером в палату зашёл врач.             — Столас, — сказал он, — у нас проблема. Состояние Блица стабильное, но слабое. Ему нужно переливание крови. Много крови. Иначе организм не справится с восстановлением.             — Берите сколько надо, — сказал Столас, вставая. — Я сдам.             — Вы не подходите, — покачал головой врач. — Группа крови не та. Нужен кто-то с его группой. Среди ваших…Но если надо будет используем преобразователь крови.             — Я знаю, — Луна поднялась. — Я подхожу. У нас с отцом одна группа.             — Луна, — Столас посмотрел на неё. — Ты уверена?             — Папа, он спас тебя. Теперь моя очередь спасать его.       Процедура заняла несколько часов. Луна лежала на соседней койке, пока кровь перетекала из её вен в вены Блица. Столас сидел рядом, держа её за руку.             — Ты молодец, — сказал он.             — Знаю, — улыбнулась Луна, бледнея. — Он теперь мне должен. Я буду напоминать ему об этом каждый день.             — Он не будет против, — усмехнулся Столас.       Когда всё закончилось, Луну увели в палату отдыхать. Столас вернулся к Блицу. Врачи сказали, что крови маловато, Столас сдал своей теперь шансы выжить — девяносто процентов. Осталось только ждать.       Столас ждал.       Он сидел у кровати Блица, не отходя, не спя, не ев. Он смотрел на его лицо и шептал:             — Ты должен проснуться. Ты обещал. Ты сказал, что мы будем вместе. Ты не можешь меня обмануть.       На третьи сутки после переливания Столас потерял сознание. Сказалось напряжение, недосып, голод. Его уложили на койку рядом, ввели питательные растворы, заставили спать.       Он проснулся через несколько часов и сразу же рванул к Блицу.       И увидел, что тот открыл глаза.             — Совушка, — прошептал Блиц, и голос его был слабым, как дуновение ветра. — Ты мне ноги отлежал за все эти дни.       Столас замер. Потом рухнул на колени у кровати, схватил его руку и разрыдался. Плакал в голос, как плачут дети, уткнувшись лицом в одеяло.             — Ты жив, — бормотал он сквозь слёзы. — Ты жив. Ты жив.             — Жив, — Блиц попытался погладить его по голове, но рука почти не слушалась. — Куда я денусь.       Столас поднял голову, и Блиц увидел его лицо — осунувшееся, бледное, с красными глазами. И вдруг заметил на его руке, на сгибе локтя, свежий след от укола — багровый, ещё не заживший.             — Что это? — спросил он, слабо кивая на руку.             — Ничего, — Столас быстро одёрнул рукав.             — Столас. — Блиц смотрел на него, и в его глазах появилась та самая упрямая искра. — Что это?             — Я… — Столас опустил глаза. — Твоя группа крови редкая. Луна подошла. Но её было мало. Врачи сказали, что нужен кто-то с универсальной группой, чтобы преобразовать клетки. Это долгий процесс, нужно много доноров. Я… я сдал. Много.             — Сколько?             — Неважно.             — Столас. — Блиц попытался сесть, но не смог. — Сколько?             — Восемь раз, — тихо сказал Столас. — За двое суток. Я… я не мог смотреть, как ты умираешь.       Блиц смотрел на него, и в его глазах смешались шок, гнев, любовь и что-то ещё, чему он не мог дать название.             — Ты идиот, — прошептал он. — Ты мог умереть сам.             — Но ты выжил, — ответил Столас. — И это главное.       Он наклонился и поцеловал Блица в лоб — нежно, благоговейно.             — Не смей больше никогда так делать, — сказал Столас, и в его голосе дрожали слёзы. — Не смей закрывать меня собой. Не смей рисковать собой. Понял?             — Понял, — улыбнулся Блиц.             — Пообещаешь не прыгать под ножи ради меня?             — Я не прыгал, — фыркнул Блиц. — Я заслонял. Это разные вещи.             — Какие же разные?             — В первом случае я герой, во втором — идиот.             — Ты — мой герой-идиот, — сказал Столас.             — А ты — мой идиот-герой, — ответил Блиц.       Они смотрели друг на друга, и слёзы текли по их щекам — от боли, от облегчения, от любви, которая была сильнее любой раны, любого клинка, любой самой глубокой тьмы.             — Я люблю тебя, — сказал Столас.             — И я тебя, — ответил Блиц. — Очень. Даже когда ты мне ноги отлеживаешь.       Столас засмеялся — сквозь слёзы, сквозь усталость, сквозь всё.             — Твои ноги, — прошептал Блиц, — тёплые. И это хорошо. Потому что холодные ноги — к беде.             — Откуда ты знаешь?             — Это примета. Я много чего знаю.             — Например, что ты сейчас ляжешь рядом и дашь мне поспать. — улыбнулся Блиц.             — Я не помещаюсь на койку.             — Поместишься. Я подвинусь.             — Ты не можешь двигаться.             — Тогда ты меня обними, и мы поместимся.       Столас лёг рядом, осторожно, боясь повредить капельницы и трубки. Блиц прижался к нему, положил голову на плечо.             — Ты пахнешь дымом, — сказал он. — Ты много курил?             — Много, — признался Столас.             — Бросишь?             — Если ты попросишь.             — Прошу, — Блиц зевнул. — А я брошу быть идиотом.             — Не бросишь, — усмехнулся Столас.             — Не брошу, — согласился Блиц. — Но буду стараться.       Они закрыли глаза. За окном багровело небо, где-то в коридоре слышались шаги медперсонала, а в палате было тихо и спокойно.             — Блитси, — позвал Столас.             — Мм?             — Наша свадьба…             — Не отменяется, — сонно ответил Блиц. — Просто переносится. Когда я встану.             — А когда ты встанешь?             — Скоро. Я быстро восстанавливаюсь.             — Ты лежишь с ножевым в боку.             — Это не нож, это маленькая царапина.             — Ты был в коме неделю.             — Отдыхал, — Блиц уткнулся носом ему в шею. — Ты слишком много говоришь. Дай поспать.             — Спи, — прошептал Столас, целуя его в макушку.             — Спокойной ночи, совушка.             — Спокойной ночи, Блитси.       Они уснули в обнимку на узкой больничной койке, переплетённые, как два корня одного дерева. И никто не посмел их разбудить.       Луна, заглянувшая в палату через час, тихо улыбнулась, поправила одеяло и вышла, оставив их наедине.             — Спите, папы, — прошептала она. — Завтра будет новый день. И всё будет хорошо.       За окном багровело адское небо, и где-то в темнице, глубоко под землёй, Стелла в ярости билась о стены своей камеры. Но её криков никто не слышал. Они растворились в вечности, как и она сама.       А здесь, в маленькой палате, в луче света, падающего из окна, спали двое. И их сердца бились в унисон — ровно, спокойно, обещая ещё много дней, много ночей, много лет впереди. Вместе. Навсегда.