Шелковые объятия

      Столас проснулся оттого, что луна светила прямо в окно.       Он лежал, чувствуя, как рядом ровно дышит Блиц, как его хвост обвил бедро, как маленькая рука лежит на груди. В комнате было тихо — только редкие звуки ночного города доносились с улицы, да где-то в соседней квартире скрипнула дверь.       Он повернул голову к окну. Луна висела низко — огромная, бледно-золотая, с едва заметными трещинами на поверхности. Такая же, как в детстве. Такая же, как тогда, много лет назад, когда он впервые увидел цирк.       Воспоминание пришло неожиданно — яркое, цветное, пахнущее попкорном и опилками.       Столосу было десять, когда его впервые взяли в цирк.       Отец — старый, суровый герцог, который редко улыбался, — в тот день почему-то решил, что наследнику Гоэти нужно увидеть «настоящее искусство». Они сидели в отдельной ложе, подальше от простых зрителей, и Столас смотрел, разинув клюв, на акробатов, жонглёров, огнедышащих бесов.       Но больше всего ему запомнился бесенок.       Маленький, шустрый, с хвостом-стрелочкой и огромными глазами, которые горели азартом. Он выскочил на арену, когда никто не ждал, — видимо, это была часть номера. Кувыркнулся, взлетел в воздух, перевернулся три раза и приземлился на руки партнёра. Публика ахнула. Столас замер.       Бесенок был похож на огонёк — живой, неуловимый, опасный. Он летал по арене, не касаясь земли, и улыбался. Улыбался так, словно весь этот цирк, весь этот мир был создан для его удовольствия.             — Кто это? — спросил Столас у отца.             — Какой-то бродячий артист, — ответил герцог с лёгким презрением. — Не обращай внимания.       Но Столас не мог отвести глаз. Он смотрел, как бесенок взбирается на высокий шест, как балансирует на одной руке, как кувыркается в воздухе, и чувствовал, что в груди разгорается что-то тёплое, незнакомое.       В конце номера бесенок спрыгнул с верхней площадки, сделал сальто и приземлился прямо перед их ложей. Поднял голову, посмотрел на Столаса — и подмигнул.       Столас тогда покраснел до кончиков перьев. А бесенок, усмехнувшись, убежал за кулисы, оставив после себя только запах пота и опилок.             — Пойдём, — сказал отец, поднимаясь. — Это зрелище не для наследника Гоэти.       Столас послушно встал, но на выходе обернулся. Ему показалось, что бесенок снова смотрит на него — из-за кулис, из темноты. А потом свет погас, и они ушли.       Столас улыбнулся воспоминанию. Как давно это было. Как глупо — помнить лицо какого-то циркача через столько лет. Но он помнил. Помнил эти глаза — живые, дерзкие, полные огня. Помнил этот хвост, который дёргался, когда бесенок смеялся. Помнил эту улыбку.       Он посмотрел на Блица. Тот спал, поджав колени к груди, и во сне его лицо было спокойным, почти детским.             Это ты, — подумал Столас. — Это был ты. Маленький бесенок из цирка. Тот самый.       Он провёл пальцами по рогам Блица, по его щеке, по губам. Тот не проснулся, только вздохнул и придвинулся ближе.             — Я искал тебя всю жизнь, — прошептал Столас. — И нашёл. В своём шкафу.       Блиц дёрнулся.       Сначала Столас подумал, что ему приснилось. Но потом Блиц дёрнулся снова — резко, всем телом, и его рука, лежавшая на груди Столаса, вцепилась в рубашку.             — Нет, — прошептал Блиц. — Нет, не надо…             — Блиц? — Столас коснулся его лба. Кожа была горячей — слишком горячей для ночи. — Блиц, проснись.             — Не трогайте его, — Блиц метался, не просыпаясь. — Не смейте… я убью…             — Блиц! — Столас взял его за плечи, осторожно, но крепко. — Проснись. Это сон.       Блиц открыл глаза. В них был ужас — живой, настоящий, тот, который не проходит даже после пробуждения.             — Столас? — прошептал он.             — Я здесь. Я с тобой.             — Ты… — Блиц сглотнул, оглядываясь. — Ты цел?             — Цел. Это был сон.       Блиц тяжело дышал, его тело дрожало. Столас чувствовал, как жар разливается по его коже, как пульс бьётся слишком быстро.             — У тебя жар, — сказал Столас. — Нужно измерить температуру.             — Не надо, — Блиц попытался сесть, но рука подкосилась. — Я просто… приснилось…             — Блиц.       Столас встал, достал из аптечки градусник, таблетки. Блиц смотрел на него, и в его глазах всё ещё плескался страх.             — Выпей, — Столас протянул ему таблетку и воду.             — Не хочу, — Блиц отодвинулся. — От них в голове туман.             — Это жаропонижающее. Оно нужно.             — Я сказал — не хочу!       Голос сорвался на крик, и Блиц сам испугался своей резкости. Он опустил голову, сжал простыни.             — Прости, — прошептал он. — Я не хотел…             — Я знаю, — Столас сел рядом, обнял его. — Но тебе нужно выпить. Пожалуйста. Ради меня.       Блиц помолчал, потом взял таблетку, проглотил, запил водой.             — Спасибо, — Столас поцеловал его в висок. — Мой храбрый бесенок.             — Какой бесенок? — Блиц поднял голову.             — Расскажу потом. Сначала осмотрю твою рану.             — Не надо, — Блиц прижался к нему, вцепился в рубашку. — Не уходи. Пожалуйста.             — Я никуда не ухожу.             — Не уходи, — повторил Блиц, и в его голосе было столько боли, что у Столаса сжалось сердце.             — Обещаю, — сказал он. — Но сначала дай посмотреть, что с твоим боком.             — Дай ещё пять минут, — попросил Блиц, не разжимая рук. — Пожалуйста. Пять минут, и я дам.       Столас посмотрел на него. На эти глаза — огромные, испуганные, полные такого отчаяния, что он не смог отказать.             — Хорошо, — сказал он, укутывая Блица в одеяло. — Пять минут.       Они лежали, обнявшись. Блиц дрожал, но жар постепенно спадал — таблетка начала действовать. Столас гладил его по спине, по волосам, шептал что-то успокаивающее.             — Мне приснилось, что они пришли за тобой, — прошептал Блиц. — Те самые, от Стеллы. Что я не успел. Что ты…             — Тсс, — Столас поцеловал его в макушку. — Я здесь. Я живой. И никуда не уйду.             — Обещаешь?             — Обещаю.       Блиц выдохнул, расслабляясь. Через пять минут он сам отстранился.             — Смотри, — сказал он. — Только осторожно.       Столас осторожно снял повязку. Шов выглядел хорошо — края сомкнулись, воспаления не было, только небольшая краснота по краям.             — Заживает, — сказал он. — Скоро поедем снимать швы.             — Хорошо, мой велитель, — усмехнулся Блиц, и в его глазах наконец-то появились привычные искорки.             — Велитель? — Столас поднял бровь.             — Ну, ты же был важная птица.       Столас замер.             — Я забыл тебе рассказать, — сказал он. — После того, как ты очнулся… я совсем забыл.             — Что рассказать?       Столас поднял руку. На ладони замерцал слабый свет — сначала тусклый, потом ярче, ярче. Он щёлкнул пальцами, и над ними, под потолком, зажглись маленькие звёзды. Они кружились, переливались, отбрасывая на стены золотистые тени.             — Мне вернули часть сил, — сказал Столас. — Не все, но достаточно, чтобы защитить себя и вас.       Блиц смотрел на звёзды, раскрыв рот.             — Это… это красиво, — прошептал он.             — А ещё меня назначили законописцем, — продолжил Столас. — Я должен пересмотреть законы Ада, сделать их справедливее.             — То есть ты теперь будешь сидеть в кабинете и писать законы? — Блиц усмехнулся. — А я как же? Мне кто помогать будет с контрактами?             — Ты шутишь?             — Немного, — Блиц взял его за руку, сжал. — Я рад за тебя. Правда. Ты заслужил.             — Это значит, что денег будет больше, — сказал Столас. — И мы сможем…             — Мне не нужно больше денег, — перебил Блиц. — У меня есть кое-что лучше.             — Что?             — Ты, — Блиц посмотрел на него, и в его глазах было столько тепла, что Столас почувствовал, как горло сжимается. — И Луна. И Октавия. И этот дурацкий офис. И наша квартира с текущим краном. Мне больше ничего не нужно.             — Блиц…             — Правда, — Блиц улыбнулся. — Я не гонюсь за деньгами. Никогда не гнался. Я просто хотел, чтобы у нас всё было. А у нас уже всё есть.       Столас смотрел на него, и на его глазах выступили слёзы.             — Ты плачешь? — Блиц придвинулся. — Совушка, ты чего?             — Я вспомнил кое-что, — сказал Столас. — Из детства.             — Из детства?             — Меня водили в цирк. Я был маленький, лет десять. И там выступал один бесенок. Акробат. Он был маленький, шустрый, с хвостом-стрелочкой. Он подмигнул мне.       Блиц замер.             — И что? — спросил он, и в его голосе появилась странная хрипотца.             — Я думал, что это был ты, — сказал Столас. — Тот бесенок. Но это глупо, наверное. Просто совпадение.       Блиц молчал. Потом опустил голову, и Столас увидел, как его щеки покраснели.             — Это был я, — прошептал Блиц.             — Что?             — Я выступал в цирке, когда был маленьким. В Гоэти. Один раз. Нас пригласили на праздник какого-то аристократа. Я там… я там подмигнул одному в ложе. Он был такой смешной — с большими глазами и растрёпанными перьями. Я потом всю ночь думал о нём.       Столас смотрел на него, не веря своим ушам.             — Это был я, — сказал он. — Я.             — Я знаю, — Блиц поднял голову, и в его глазах блестели слёзы. — Я узнал тебя, когда увидел в первый раз. В твоём замке. У шкафа.             — Ты узнал меня?             — Сразу, — Блиц вытер глаза рукавом. — Ты изменился, конечно. Вырос. Но глаза… глаза остались те же. Большие, грустные. Я подумал: «Ничего себе, тот самый из цирка». А потом ты заговорил, и я забыл всё на свете.       Столас обнял его, прижал к себе.             — Мы искали друг друга всю жизнь, — прошептал он. — И нашли.             — Нашли, — повторил Блиц, уткнувшись ему в шею. — Дураки.             — Дураки.       Блиц встал на кровати, вытянул руки к Столасу.             — На руки можно? — спросил он, и в его глазах горели озорные огоньки.             — Можно, — Столас подхватил его, поднял, и Блиц обхватил его за шею, прижался.             — Я люблю тебя, — сказал Блиц. — Столас.             — И я тебя, Блитси.             — Не уходи, пожалуйста, — Блиц посмотрел на него. — Никогда.             — Не уйду, — Столас поцеловал его. — Обещаю.       Он носил его по комнате — медленно, осторожно, чувствуя, как маленькое тело расслабляется в его руках. Блиц смотрел на звёзды, которые всё ещё кружились под потолком, и улыбался.             — У нас будет всё, — сказал он. — Да?             — Всё, — ответил Столас. — И даже больше.             — А что может быть больше?             — Я не знаю, — Столас улыбнулся. — Но мы придумаем.       Он уложил Блица на кровать, лёг рядом. Блиц придвинулся, положил голову ему на плечо, и его хвост обвил бедро Столаса.             — Спокойной ночи, совушка, — прошептал он.             — Спокойной ночи, бесенок, — ответил Столас.             — Я твой бесенок?             — Всегда был.       Блиц уснул — быстро, без снов, без кошмаров. Столас смотрел на него, на луну за окном, на звёзды, которые медленно гасли, и думал о том, как удивительно устроена жизнь.       Они встретились, когда были детьми — сова в ложе и бесенок на арене. Потом потеряли друг друга на долгие годы. Потом нашли — в самом неожиданном месте, в самый неожиданный момент. И теперь были вместе. Навсегда.             — Я твой, — прошептал Столас, целуя Блица в макушку. — Всегда был твоим.       Утром Блиц проснулся оттого, что солнце светило прямо в глаза. Он прищурился, пошевелился — и почувствовал, что жар ушёл. Рана ныла, но терпимо.       Столас спал рядом, обнимая его, и во сне его лицо было спокойным, почти счастливым.             — Совушка, — позвал Блиц.             — Мм? — Столас открыл глаза.             — Мы сегодня едем снимать швы?             — Да, записан на после обеда.             — Хорошо, — Блиц придвинулся, поцеловал его. — А потом я хочу в цирк.             — В цирк? — Столас удивился.             — В цирк, — Блиц улыбнулся. — Я хочу посмотреть на акробатов. Вспомнить молодость.             — Ты и сейчас акробат, — усмехнулся Столас. — Помню, как ты на перилах стоял.             — Это другое, — Блиц махнул рукой. — А в цирк мы пойдём. Вместе. Как тогда.             — Как тогда, — повторил Столас.       Они лежали, глядя в потолок, и улыбались. За окном вставало солнце, багровое, тёплое, и новый день начинался с обещания счастья.             — Блитси, — позвал Столас.             — М?             — Ты не боишься, что я теперь законописец?             — Нет, — Блиц повернулся к нему. — А чего бояться?             — Что я стану скучным, важным, заваляюсь бумажками…             — Ты? Скучным? — Блиц рассмеялся. — Ты, который носится по офису с криками «убить всех»? Ты, который украл гремуар у собственной жены? Ты, который сдал пол-литра крови, чтобы спасти своего бесенка? Нет, совушка. Ты никогда не будешь скучным.             — Даже если буду писать законы?             — Даже тогда, — Блиц поцеловал его. — Ты — мой Столас. Просто Столас. И это главное.             — Просто Столас, — повторил он.             — Просто Столас, — подтвердил Блиц.       Они встали, оделись, вышли на кухню. Луна и Октавия уже сидели за столом, пили кофе и спорили о чём-то.             — Доброе утро, папы, — сказала Луна.             — Доброе утро, — ответил Блиц.             — Ты выглядишь лучше, — заметила Октавия. — Жар прошёл?             — Прошёл, — кивнул Блиц. — Сегодня снимаю швы.             — Наконец-то, — выдохнула Луна. — А то мы уже заждались.       Они сели завтракать, и Блиц смотрел на них — на Столаса, который наливал кофе, на Луну, которая спорила с Октавией, на Октавию, которая смеялась, — и чувствовал, как внутри разливается тепло.             — Ты чего? — спросил Столас, заметив его взгляд.             — Так, — ответил Блиц. — Просто счастлив.             — Ну и дурак, — усмехнулся Столас.             — Твой дурак, — поправил Блиц.             — Твой, — согласился Столас.       Они доели завтрак, собрались, поехали в больницу. Врач снял швы, осмотрел рану, сказал, что всё заживает хорошо. Блиц выдохнул с облегчением.             — Теперь можно жить, — сказал он, выходя из больницы.             — Жить, — согласился Столас.       Он взял Блица за руку, и они пошли домой — через парк, по аллее, усыпанной лепестками адских роз. Солнце светило, ветер дул в спину, и впереди была целая жизнь. Полная счастья, любви и приключений.             — Совушка, — сказал Блиц.             — М?             — А цирк когда?             — В субботу, — ответил Столас. — Я уже купил билеты.             — Ты купил? — Блиц удивился. — Когда?             — Пока ты спал, — Столас улыбнулся. — Хотел сделать сюрприз.             — Ты мой герой, — выдохнул Блиц.             — Нет, это ты мой герой, — поправил Столас. — Всегда был. С самого детства.       Они шли, держась за руки, и Блиц чувствовал, как внутри распускается что-то большое, тёплое, вечное. То, что он искал всю жизнь. То, что нашёл в этом странном существе, который когда-то смотрел на него из ложи, а потом — из своего шкафа.             — Я люблю тебя, — сказал Блиц.             — И я тебя, — ответил Столас.       Они поцеловались, и солнце, багровое, тёплое, осветило их — двоих, которые прошли через всё, чтобы быть вместе. И которые теперь знали: всё, что было раньше, было не зря. Всё вело к этому. К ним. К их любви. К их семье.       А впереди была целая жизнь. И они будут жить её — вместе.