Шелковые объятия

      Всё изменилось так быстро, что Блиц не успел привыкнуть.       Сначала он был рад. Столас вставал с первыми лучами багрового солнца, целовал его в лоб, шептал «спи, я скоро» — и уходил. В новую должность. В новый кабинет. В новую жизнь, где Блицу, казалось, не было места.             — Ты чего такой кислый? — спросила Милли, когда Блиц в сотый раз за утро уставился в одну точку на стене.             — Ничего, — буркнул он. — Работайте.       Но работать не получалось. Он проверял кристалл связи каждые пять минут, хотя знал, что Столас на совещании. Потом вспоминал, что Столас сказал «буду поздно», и злился. Потом вспоминал, что злиться не на что, и злился ещё больше.       Первые две недели он терпел.       Столас приходил, когда Блиц уже спал. Уходил, когда Блиц ещё только просыпался. Иногда между ними оставалась записка на тумбочке: «Люблю тебя. Не жди». Или: «Сегодня опять задержусь. Целую». Блиц собирал эти записки в коробку из-под сигарет и перечитывал по ночам, когда не мог уснуть.             — Пап, — сказала Луна на третью неделю. — Ты опять не спишь.             — Сплю, — соврал Блиц, хотя синяки под глазами говорили об обратном.             — Ты скучаешь по нему.             — Не скучаю. Он работает. Это важно.             — Ты скучаешь, — повторила Луна. — И он тоже скучает.             — Откуда ты знаешь?             — Он звонил мне вчера. Спросил, как ты. Сказал, что работа завалила, но он скоро закончит.             — «Скоро» — это когда? — Блиц усмехнулся. — Через месяц? Через год?       Луна не ответила. Она только обняла его и ушла к себе, оставив одного с мыслями, которые грызли изнутри.       В следующий вторник Блиц не выдержал.       Он встал раньше обычного — раньше, чем Столас обычно уходил. Застал его в коридоре, застёгивающего пальто.             — Ты сегодня во сколько? — спросил Блиц, стараясь, чтобы голос звучал ровно.             — Поздно, — Столас подошёл, поцеловал его в лоб. — Важное заседание. Сатана лично будет.             — А вчера?             — Что — вчера?             — Ты вчера пришёл, когда я уже спал. И позавчера. И три дня до этого.       Столас замер. В его глазах мелькнула вина.             — Блиц, я знаю. Но это временно. Мне нужно разобраться с документами, с законами, с…             — Я понимаю, — перебил Блиц. — Работа. Важно. Я не спорю.             — Тогда что?       Блиц хотел сказать «я скучаю», «я не сплю по ночам», «мне кажется, что ты забыл про меня». Вместо этого он сказал:             — Ничего. Иди. Опоздаешь.       Столас посмотрел на него долгим взглядом, хотел что-то добавить, но кристалл на поясе зажужжал. Он вздохнул, поцеловал Блица ещё раз — быстро, почти невесомо — и вышел.       Дверь закрылась. Блиц остался стоять в коридоре, сжимая кулаки.             — Нет, — сказал он вслух. — Так не пойдёт.       Он оделся, сходил в лавку за углом, купил два горячих обеда в контейнерах. Потом открыл портал — тот самый, который когда-то подарил Столас, — и шагнул в здание Административного совета.       Офис законописцев находился на двадцать третьем этаже, в башне из чёрного стекла, которая отражала багровое небо. Блиц никогда здесь не был. Он шёл по коридорам, сжимая пакет с едой, и чувствовал, как на него смотрят.       Секретарши в строгих костюмах провожали его взглядами. Охранники у дверей косились на хвост, который нервно дёргался. Какой-то чиновник в золотых очках даже притормозил, чтобы рассмотреть его получше.             — Вы к кому? — спросила девушка в приёмной, подняв идеально накрашенные брови.             — К Столасу, — ответил Блиц. — Я его муж.       Она помедлила, видимо, проверяя что-то в списке.             — Проходите, — сказала она наконец. — Только недолго. У него через час совещание.       Блиц прошёл в кабинет и замер.       Столас сидел за огромным столом, заваленным свитками, папками, кристаллами. Его перья были растрёпаны, рубашка расстёгнута у ворота, под глазами залегли тени. Он что-то писал — быстро, сосредоточенно — и не заметил, как дверь открылась.             — Совушка, — позвал Блиц.       Столас поднял голову. В его глазах мелькнуло удивление, потом радость, потом вина.             — Блиц? Ты… что ты здесь делаешь?             — Принёс тебе поесть, — Блиц поставил пакет на край стола. — Ты же забываешь.             — Я не забываю, просто…             — Просто работа, — закончил Блиц. — Я знаю.       Столас отложил перо, потянулся к нему, но Блиц отступил на шаг.             — Ты как? — спросил Столас, и в его голосе была такая искренняя забота, что у Блица сжалось сердце.             — Нормально, — ответил он. — Работаю. Милли и Мокси помогают. Луна справляется.             — А ты?             — А что я?             — Ты… как ты?       Блиц хотел сказать «плохо», «одиноко», «я по тебе скучаю так, что спать не могу». Вместо этого он усмехнулся:             — Живу. Как все.       Они смотрели друг на друга, и между ними было расстояние в три шага, но казалось — в целую пропасть.             — Блиц, — Столас встал, обошёл стол. — Я знаю, что последнее время я…             — Работа, — перебил Блиц. — Важно. Я понимаю.             — Ты злишься.             — Нет.             — Злишься, — Столас взял его за руки. — Имеешь право.             — Я не злюсь, — Блиц выдернул руки. — Я просто… я…       Он не договорил. За дверью послышались голоса, чей-то смех, шёпот. Блиц вспомнил, как на него смотрели в коридоре, как перешёптывались секретарши, как чиновник в золотых очках разглядывал его, будто диковинного зверя.             — Ладно, — сказал он, отступая к двери. — Я пойду. Еда на столе. Не забудь поесть.ы             — Блиц, подожди…             — Всё нормально, — Блиц уже открывал дверь. — Работай. Увидимся дома.       Он вышел, не оглядываясь. Шёл по коридору, чувствуя, как взгляды прожигают спину. Сжимал кулаки так, что когти впивались в ладони.             — Это муж того самого? — услышал он шёпот за спиной. — Импанец? Странно, что его вообще пустили…             — Тише, он же слышит…             — А что такого? Правду нельзя сказать?       Блиц ускорил шаг. Потом побежал. Вылетел на улицу, открыл портал, шагнул в знакомый офис, пахнущий порохом и кофе. Упал на стул, закрыл лицо руками.             — Шеф? — Милли подошла. — Ты чего?             — Ничего, — глухо сказал Блиц. — Работайте.             — Шеф, у вас руки дрожат.             — Я сказал — работайте!       Милли переглянулась с Мокси, но спорить не стала. Только придвинула к Блицу кружку с кофе и отошла.       День тянулся медленно.       Блиц пытался работать, но цифры сливались, контракты казались бессмысленными, клиенты — надоедливыми. Он отправил Милли и Мокси на задание, сам остался в офисе и до вечера перекладывал бумаги с места на место.       Домой вернулся, когда стемнело.       Луна и Октавия сидели на кухне, пили чай. Увидев его, они переглянулись.             — Пап, — сказала Луна. — Ты чего такой?             — Устал, — ответил Блиц, проходя в спальню.       Он переоделся, вышел на балкон. Зажёг сигарету — те, которые Столас обещал бросить.       Затянулся, выпустил дым в багровое небо.       Город внизу шумел, светился огнями, жил своей жизнью. А Блиц сидел на подоконнике, маленький, потерянный, и чувствовал, как внутри поднимается что-то тяжёлое, липкое.             — Блять, — прошептал он. — Я скучаю.       Слёзы потекли сами — не от обиды, не от злости, а от тоски. Простой, человеческой, выматывающей тоски по тому, кто был рядом каждую ночь, каждое утро, каждый час.       Он сидел, курил, смотрел на луну и вспоминал. Как Столас носил его на руках по комнате. Как они читали стихи вслух. Как Столас проверял его рану, осторожно, нежно, боясь сделать больно. Как он сказал: «Я искал тебя всю жизнь».             — А теперь ты нашёл, — прошептал Блиц. — И потерял.       Он потушил сигарету, зашёл в комнату. Прошёл к Луне, постучал.             — Войдите, — отозвалась она.       Блиц зашёл. Луна сидела на кровати, обложенная подушками, с планшетом в руках.             — Пап? — она отложила планшет. — Ты чего?       Блиц сел рядом, уткнулся лицом в её плечо.             — Я скучаю по нему, — сказал он, и голос его дрогнул. — Луна, что мне делать? Я привязался. Привык, что он рядом. Пока я болел, он был со мной каждую минуту. А теперь… теперь я его почти не вижу.             — Папочка, — Луна обняла его, прижала к себе. — Он тоже скучает.             — Откуда ты знаешь?             — Он звонит мне. Каждый день. Спрашивает, как ты, что делаешь, не грустишь ли. Я говорю ему: «Грустит, но не показывает». А он вздыхает и говорит: «Я скоро закончу. Передай ему, что я люблю».       Блиц поднял голову, посмотрел на неё.             — Правда?             — Правда, — Луна вытерла его слезы. — Пап, он не специально. Работа у него такая. Сатана лично назначил. Это большая честь. И ответственность.             — Я знаю, — Блиц выдохнул. — Я понимаю. Просто… я его не вижу. Совсем.             — А ты поговори с ним, — сказала Луна. — Не так, как сегодня. Не с обедом в офис. А нормально. Сядь и скажи: «Столас, я по тебе скучаю. Мне нужно, чтобы ты был рядом». Он поймёт.             — Он поймёт?             — Он тебя любит, пап. Он всё поймёт.       Блиц помолчал, потом кивнул.             — Ладно, — сказал он. — Завтра поговорю.             — Завтра, — улыбнулась Луна. — А сейчас иди спать. Ты выглядишь как зомби.             — Спасибо, дочка.             — Не за что.       Блиц встал, пошёл к двери, но на пороге обернулся.             — Луна?             — М?             — Ты хорошая. Я тебя люблю.             — И я тебя, пап. Спокойной ночи.             — Спокойной ночи.       Блиц лёг в кровать, но уснуть не мог. Ворочался, считал удары сердца, смотрел на пустую половину кровати. Потом встал, достал коробку с записками, перечитал все — от первой до последней.             «Люблю тебя. Не жди»             «Сегодня опять задержусь. Целую»             «Совушка, я скучаю. Скоро вернусь»             — Скоро, — прошептал Блиц, сворачиваясь калачиком. — Когда?       Он уснул под утро, сжимая в руке последнюю записку. И ему приснился цирк. Маленький демон в ложе и бесенок на арене, который подмигивает и кричит: «Я тебя найду! Обязательно найду!».       А когда проснулся, солнце уже стояло высоко, и рядом, на подушке, лежала свежая записка:             «Блитси, я люблю тебя. Прости, что не разбудил. Сегодня буду рано. Обещаю. Твой совушка»       Блиц улыбнулся. Спрятал записку в коробку. Встал, оделся, вышел на кухню. Луна и Октавия уже завтракали.             — Доброе утро, — сказал Блиц, садясь за стол.             — Доброе, — ответила Октавия. — Ты лучше выглядишь.             — Выспался, — Блиц взял кружку с кофе. — Сегодня буду ждать папу. Сказал, что придёт рано.             — Придёт, — кивнула Луна. — Он обещал.       Они завтракали, болтали о пустяках, и Блиц чувствовал, как внутри понемногу отпускает. Не всё, но главное — он знал: вечером они увидятся. Вечером он скажет всё, что накопилось. А потом они будут вместе. Как раньше. Как всегда.             — Пап, — позвала Луна.             — М?             — Ты справишься.             — Справлюсь, — ответил Блиц. — Я же твой папа.             — Мой, — улыбнулась Луна.       Он допил кофе, пошёл в офис. И весь день ждал вечера. Считал минуты, проверял кристалл, смотрел на часы. А когда багровое солнце начало клониться к закату, он услышал, как открывается дверь квартиры.             — Блиц? — раздался голос из коридора. — Я дома.       Блиц вскочил, выбежал в коридор. Столас стоял у порога, уставший, с растрёпанными перьями, но улыбался.             — Ты пришёл, — выдохнул Блиц.             — Пришёл, — Столас раскрыл руки. — Я же обещал.       Блиц бросился к нему, обнял, прижался. Чувствовал, как сердце Столаса бьётся ровно, спокойно. Как его руки обнимают, прижимают, не отпускают.             — Я скучал, — прошептал Блиц.             — Я знаю, — Столас поцеловал его в макушку. — Я тоже. Очень.             — Не уходи больше так надолго.             — Не уйду, — пообещал Столас. — Я поговорил с Сатаной. Он дал мне выходные. Целую неделю.             — Неделю? — Блиц отстранился, посмотрел на него.             — Неделю, — кивнул Столас. — Чтобы я мог побыть с семьёй.       Блиц смотрел на него, и на глаза наворачивались слёзы — на этот раз от облегчения.             — Ты серьёзно?             — Серьёзно, — Столас улыбнулся. — А теперь идём. Я хочу ужинать. И спать. И чтобы ты был рядом.             — Я буду рядом, — сказал Блиц, беря его за руку. — Всегда.       Они пошли на кухню, где их уже ждали Луна и Октавия. Сели за стол, и всё было как раньше — разговоры, смех, тёплый свет лампы. И Блиц чувствовал, как дом наполняется теплом. Как сердце перестаёт болеть. Как мир становится целым.             — Блитси, — позвал Столас, когда они остались вдвоём.             — М?             — Я люблю тебя.             — И я тебя, — ответил Блиц. — Совушка мой.       Они поцеловались, и за окном багровело небо, обещая новую ночь. А за ней — новый день. И много дней впереди. Вместе.