Шелковые объятия

      Сатана сказал «да» быстрее, чем Столас ожидал.       Они стояли в огромном кабинете, залитом багровым светом, и Столас сжимал в руке официальное прошение о переводе на удалённую работу. Он готовил аргументы три дня — расписал, как это повысит эффективность, как он сможет работать в тишине домашнего кабинета, как личное присутствие в совете не всегда обязательно. Но Сатана даже не дал ему договорить.             — Твой импанец, — сказал Сатана, и в его голосе не было вопроса. — Как он?       Столас растерялся. Он не ожидал, что Сатана будет интересоваться состоянием Блица.             — Он… лечится, — ответил Столас осторожно. — Врач говорит, что это займёт время.             — Время, — Сатана кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на понимание.             — Он прыгнул под нож. За тебя. Такое не забывается.             — Нет, — тихо сказал Столас.             — Ты нужен ему сейчас. Больше, чем я в своих законах, — Сатана взял прошение, поставил подпись. — Работай из дома. Раз в неделю присылай отчёты. Если нужно будет присутствовать — я вызову.             — Ваше величество… — Столас не знал, что сказать.             — Иди, — Сатана махнул рукой. — К своему бесенку.       Столас поклонился и вышел. В коридоре он остановился, прижал бумагу к груди и выдохнул — впервые за долгое время.       Дома его ждал Блиц.       Он сидел на подоконнике в кухне, сжимая в руке кружку с остывшим чаем, и смотрел в окно. За последние две недели он стал другим — тише, мягче, словно страх выжег в нём всю прежнюю резкость. Услышав шаги, он обернулся.             — Ты пришёл, — сказал он, и в его голосе было столько облегчения, что у Столаса сжалось сердце.             — Пришёл, — Столас подошёл, протянул бумагу. — Сатана разрешил. Я буду работать из дома.       Блиц взял бумагу, прочитал, перечитал. Его руки дрожали.             — Из дома, — повторил он. — Ты… ты будешь здесь. Рядом.             — Рядом, — подтвердил Столас. — Каждый день.       Блиц смотрел на него, и слёзы текли по его щекам — тихо, беззвучно. Он не вытирал их, не отворачивался. Просто смотрел и плакал.             — Не плачь, — Столас обнял его, прижал к себе. — Я здесь. Я никуда не уйду.             — Я знаю, — прошептал Блиц. — Я просто… спасибо.             — Не за что.       Они стояли, обнявшись, и солнце, багровое, тёплое, освещало их — двоих, которые наконец-то перестали убегать друг от друга.       Перестройка заняла три дня.       Столас оборудовал кабинет в бывшей комнате Октавии — та переехала к Луне, и девочки были только рады. Поставил стол, кристаллы связи, полки для документов. Блиц помогал — носил папки, крутился рядом, иногда давал советы, которые Столас послушно принимал.             — Сюда поставь, — говорил Блиц, указывая на стопку свитков. — Так удобнее будет.             — Хорошо, — отвечал Столас и переставлял.       Он заметил, что Блицу нужно было быть рядом. Каждую минуту. Каждую секунду. Если Столас выходил на кухню, Блиц шёл за ним. Если уходил в душ, Блиц ждал у двери. Если задерживался в кабинете дольше обычного, Блиц заглядывал проверить — всё ли в порядке.             — Я просто смотрю, — говорил он, когда Столас оборачивался. — Работай. Я не мешаю.             — Не мешаешь, — улыбался Столас. — Садись рядом.       Блиц садился. Иногда с книгой, иногда с планшетом, иногда просто так — смотрел, как Столас пишет, как перебирает документы, как разговаривает с советниками по кристаллу.             — Ты красиво работаешь, — сказал он однажды.       Столас поднял голову.             — Работа — это красиво?             — Ты — красиво, — поправил Блиц. — Когда сосредоточен. Когда перья чуть дыбятся. Когда хмуришься.             — Я хмурюсь?             — Всё время, — Блиц усмехнулся. — Но это красиво.       Столас отложил перо, взял его за руку.             — Ты стал другим, — сказал он.             — Каким?             — Мягче. Нежнее. Раньше ты бы скорее откусил себе язык, чем сказал, что я красиво работаю.       Блиц опустил голову.             — Лекарства, — сказал он. — Врач сказал, они меняют… ну, фон. Эмоциональный.             — Ты не жалеешь?             — Нет, — Блиц поднял глаза. — Я рад, что могу это говорить. Раньше не мог. Думал, если скажу — стану слабым. А теперь… теперь мне всё равно. Я хочу, чтобы ты знал. Всё.       Столас сжал его руку.             — Я знаю, — сказал он. — И ты — не слабый. Ты самый сильный из всех, кого я встречал.             — Даже сильнее Сатаны?             — Даже сильнее Сатаны.       Блиц улыбнулся — той улыбкой, которая была только для Столаса, и придвинулся ближе.       Через неделю Блиц собрал совещание в офисе.             — Я передаю управление, — сказал он, глядя на Луну и Октавию. — На время. Пока я… ну, пока мне нужно быть дома.             — Пап, — начала Луна. — Ты уверен?             — Уверен, — Блиц кивнул. — Вы справитесь. Милли и Мокси будут помогать. А я буду на связи. Если что — звоните.       Луна переглянулась с Октавией. Та пожала плечами.             — Я не против, — сказала Октавия. — Я хочу попробовать.             — Ты справишься, — твёрдо сказал Блиц.             — Откуда ты знаешь?             — Потому что ты — моя дочь, — Блиц улыбнулся. — И потому что ты умнее меня.       Октавия покраснела, но улыбнулась.             — Ладно, — сказала она. — Попробую.             — Вот и отлично, — Блиц хлопнул в ладоши. — А теперь — работать. Луна, ты за документацию. Октавия, ты за клиентов. Милли и Мокси — за полевую работу.             — А вы, шеф? — спросил Мокси.             — А я… — Блиц посмотрел на Столаса, который стоял в дверях. — А я буду следить, чтобы этот важный законописец не забывал обедать.       Вечером того же дня Столас застал Блица в кабинете — тот сидел на полу, окружённый книгами.             — Что ты делаешь? — спросил Столас.             — Читаю, — ответил Блиц, не поднимая головы. — Ты же работаешь над законом о наследовании. Я подумал, может, найдётся что-то полезное.       Столас присел рядом, заглянул в книгу. Это был древний трактат о правах наследников — тот самый, который он сам хотел изучить, но всё не доходили руки.             — Ты читаешь это? — удивился он.             — Некоторые вещи понятные, — Блиц пожал плечами. — Просто написано сложно. Как будто специально, чтобы никто не понял.             — Это древний язык. Я могу перевести…             — Не надо, — Блиц перелистнул страницу. — Я сам. Если что — спрошу.       Столас смотрел на него. На его сосредоточенное лицо, на хвост, который дёргался, когда попадались сложные места, на губы, которые шевелились, когда он читал про себя.             — Ты удивительный, — сказал Столас.             — Что? — Блиц поднял голову.             — Ты читаешь древние законы, чтобы помочь мне. Ты, который всегда говорил, что ненавидит бумажки.             — Я ненавижу бумажки, — согласился Блиц. — Но я люблю тебя. Поэтому читаю.       Он улыбнулся и снова уткнулся в книгу.       Столас сидел рядом, смотрел на него и чувствовал, как внутри разливается тепло. Он думал о том, как Блиц изменился — из резкого, колючего, вечно защищающегося — в мягкого, нежного, открытого. И знал, что эти изменения — не только лекарства. Это любовь. Та, которая всегда была в нём, но которую он боялся показать.       Каждую ночь Блиц плакал.       Сначала Столас пугался — вскакивал, включал свет, проверял, всё ли в порядке. Но потом привык. Это было частью лечения — врач сказал, что так выходят старые страхи, подавленные эмоции, всё то, что Блиц копил в себе годами.             — Прости, — шептал Блиц, уткнувшись лицом в грудь Столаса. — Прости, что я такой. Прости, что я на тебя кричал. Прости, что не слушал. Прости, что…             — Тсс, — Столас гладил его по спине, по горам, по щекам. — Не надо извиняться. Ты ни в чём не виноват.             — Я виноват, — Блиц всхлипывал. — Я всегда виноват. Я всё порчу. Я…             — Ты ничего не портишь, — Столас говорил тихо, спокойно. — Ты — мой. И я люблю тебя. Таким, какой ты есть. Со всем, что ты носишь в себе.             — Даже с этим?             — Даже с этим.       Блиц плакал, и Столас держал его. Не говорил, что всё будет хорошо — он знал, что сейчас эти слова бессмысленны. Он просто был рядом. Дышал. Обнимал. Ждал, пока шторм утихнет.       А когда Блиц засыпал, обессиленный, Столас долго смотрел на него — на его мокрые ресницы, на приоткрытые губы, на расслабленные пальцы, которые всё ещё сжимали край его рубашки.             — Я никуда не уйду, — шептал он. — Обещаю.       Однажды днём Столас работал над очередным законопроектом, когда Блиц, сидевший рядом с книгой, вдруг отложил её и спросил:             — Столас?             — М?             — Ты не жалеешь?       Столас поднял голову.             — О чём?             — Обо мне, — Блиц смотрел в окно, не на него. — О том, что я теперь такой. Что я не могу отпустить тебя ни на минуту. Что я… что я слабый.       Столас отложил перо, повернулся к нему.             — Посмотри на меня, — сказал он.       Блиц повернулся. В его глазах была боль — старая, знакомая, та, которую он носил в себе годами.             — Ты не слабый, — сказал Столас. — Ты — самый сильный человек, которого я знаю. Ты прошёл через ад. Ты выжил. Ты лечишься. Ты борешься каждый день. И ты всё ещё здесь. Это не слабость. Это сила.             — Но я плачу каждую ночь.             — Плакать — не слабость. Плакать — значит чувствовать. А чувствовать — это единственное, ради чего стоит жить.       Блиц смотрел на него, и слёзы снова текли по его щекам — но теперь другие. Тихие, светлые.             — Я люблю тебя, — сказал он. — Так сильно, что иногда не могу дышать.             — Я знаю, — Столас взял его за руки. — Я тоже.       Они сидели, держась за руки, и солнце освещало их — багровое, тёплое, обещающее новый день.             — Знаешь, — сказал Блиц. — Раньше я думал, что любовь — это слабость. Что если ты любишь — ты уязвим. Что тебя можно ранить.             — А теперь?             — А теперь я думаю, что любовь — это сила, — Блиц посмотрел на него. — Потому что только сильный может открыться другому. Только сильный может сказать «мне больно». Только сильный может попросить о помощи.       Столас улыбнулся.             — Ты стал мудрым, — сказал он.             — Это лекарства, — усмехнулся Блиц.             — Нет, — Столас покачал головой. — Это ты.       Через месяц Блиц уже не плакал каждую ночь. Иногда страх возвращался — тихий, крадущийся, но он уже не захлёстывал с головой. Блиц научился с ним дышать. Научился говорить Столасу: «Мне страшно». И слышать в ответ: «Я здесь. Я с тобой».       Они работали вместе. Блиц читал древние трактаты, спорил со Столасом о формулировках, предлагал свои идеи. Иногда они ссорились — горячо, до хрипоты, — но всегда мирились. Потому что знали: это не главное. Главное — они рядом.             — Ты знаешь, — сказал Блиц однажды вечером, когда они сидели на балконе, глядя на багровое небо. — Я думаю, что это — самое счастливое время в моей жизни.             — Даже с учётом лекарств? — спросил Столас.             — Именно с учётом, — Блиц придвинулся ближе. — Потому что теперь я могу быть собой. Не играть роль. Не притворяться. Просто… быть.             — И каково это — быть собой?             — Страшно, — честно сказал Блиц. — И здорово. Потому что теперь я знаю: ты любишь не того героя, который прыгает под ножи. А меня. Просто меня.       Столас обнял его, поцеловал в макушку.             — Всегда тебя, — сказал он. — Только тебя.       Они сидели, обнявшись, и звёзды — маленькие, далёкие — зажигались над их головами. А внизу, в офисе, Луна и Октавия разбирали заказы, спорили о ценах и смеялись. И дом был полон тепла.             — Блитси, — позвал Столас.             — М?             — Спасибо, что ты есть.             — Дурак, — Блиц уткнулся носом ему в плечо. — Это я должен тебе спасибо говорить.             — Тогда скажи.             — Спасибо, — прошептал Блиц. — За то, что не бросил. За то, что ждал. За то, что любишь.             — Всегда пожалуйста, — ответил Столас.       Они поцеловались, и ночь обняла их — тёплая, тихая, обещающая завтра новый день. И они знали: что бы ни случилось, они справятся. Потому что они вместе. Потому что они — дом.