black sheep

Лето у Поттеров было самым счастливым за все годы жизни Сириуса. Он впервые понял, что значит «семья». Он стал свидетелем чистой родительской любви, которая не требовала взамен великих свершений и беспрекословного послушания, а даровалась просто так. Конечно, он знал, что так оно и бывает в обычных семьях, но видеть такое своими собственными глазами было и странно и тепло и даже горько. Он все думал, как бы сложилась его жизнь, если бы он родился в простой семье. Может, даже маггловской. Был бы он тогда… счастлив? Всего за три месяца он понял, какой должен быть дом, чтобы хотелось туда возвращаться. Они с Джеймсом всегда были дружны и близки: ели из одной тарелки, иногда засыпали на одной кровати, делились самым сокровенным. Но там, в Годриковой Впадине, Сириус осознал одну простую истину — Джеймс всегда был ему больше, чем просто друг, он стоял на ступень выше остальных Мародеров и тем более Регулуса. Джим занял в сердце, куда более значимое место, в котором никогда не было места родной крови брата. Для Сириуса это понимание стало поворотным моментом — он больше не искал признания в родной семье, ведь нашел его там, где не ждал. Между ними образовался союз, крепче которого не было ничего в его жизни. И именно поэтому Сириус не мог рассказать названному брату свой самый страшный и отчаянный секрет. Сохатый не поймет. А потерять Джеймса и его доверие — хуже смерти. Сириус не… из этих. Ему нравятся девушки — большегрудые, с мягкими бедрами и тонким смехом, как перезвон колокольчиков; глупые и игривые, в меру язвительные и страстные в постели; невысокие с длинными волосами и пухлыми губками. Парни для Сириуса всегда оставались на другом уровне — приятными спутниками, с которыми можно было поговорить, посмеяться, разделить моменты повседневности, но не более того. Они вызывали у него уважение и дружескую симпатию, но не трепет в сердце и не желание. Ричард Хадсон стал исключением. Катастрофой, расколовшей его мир на до и после. Все начиналось так просто… С каких пор Ричард перерос, то мимолетное увлечение и стал чем-то большим? Когда они закончат школу, Сириус о нем наверняка и не вспомнит. Но от чего же он тогда так злился? И на себя и на Ричи, что спустя столько месяцев разлуки, проклятый барсук преспокойно занимался плетением своих фенечек, пока сам Сириус умирал от желания. От чего у него сводило пальцы в неумолимой нужде прикоснуться хотя бы подушечками? Почему, пока Сириус мечтал забыть о Ричарде, его образы посещали голову все чаще? Эта невыносимая одержимость оставит его когда-нибудь? Услышит ли он хоть раз его настоящий смех? И самое главное… испытывал ли Ричард хоть толику тех же разрушающих чувств? Блэк не хотел признавать, как сильно хотел его увидеть, подмять под себя, слизать испарину с шеи, забраться ему под ребра. И когда увидел его спустя почти три месяца и наконец мог прикоснуться, то все его воздержание полетело ко псу под хвост. — Соскучился? — Рич садится сверху, обнимая за шею. Трется носом о кадык и линию челюсти. — Даже ни одного письма не прислал, — потому что Бродяга чертов трус. — Ты же воздерживался, как я тебе говорил? — шепчет в ухо, прикусывает и посасывает мочку. Сириус может только кивнуть, потому что наедине его горло стягивала невидимая удавка, спирая дыхание. — Хороший мальчик, — когда подколодный змей хвалит его, Сириус готов волком выть и вилять хвостом, как настоящий пес, выпрашивая еще. С губ срывается глухой стон, когда теплый язык очерчивает ушную раковину и мокрым червем заползает внутрь. Анимагическая ипостась скребется внутри, желая вырваться наружу, ответить любезностью на любезность. Ричард намеренно сводит с ума или ждёт, когда Сириус сорвется и подомнет под себя, но себя трогать не дает. Блэк принимает правила и опирается на прямые руки. Для Ричарда это не более чем игра — позлить его и распоясаться самому. Невесомо водит ладонями по спине и плечам, снимая мантию и растягивает пуговицы на рубашке, галстук же гриффиндорец предпочитал не носить. Нравятся этому чертяке длинные прелюдия, а Сириус, к сожалению, никогда не отличался завидным терпением. Толкается бедрами вверх на пробу. У Хадсона спирает дыхание и он прижимается сильнее к его паху, симулируя трение. После долгого воздержания, Сириус уже готов был кончить в штаны. — Скажи, чего хочешь, — не просит, а требует. Блэк стискивает зубы. Он имитирует фрикции, но с каждым разом становится все больнее и невыносимее. В штанах ужасно тесно, яйца гудят, а воображение воспроизводит картинки того, как сексуально выгибается Ричард в пояснице — и это вытесняет все здравые мысли из его головы. Если бы Рич приказал ему погавкать, он бы незамедлительно это сделал. — Тебя, — выдает честно, и маскирует за грубостью: — хочу оттрахать тебя так, чтобы неделю сидеть не мог. — Тогда… — усмехается, довольный словами: — фас! — и клацает зубами возле уха. Блэк грубо хватает за загривок и настойчиво вторгается в чужой рот, вступая в яростную битву языков. Поцелуи сводят с ума и в то же время дарят невыносимое облегчение. Вот чего ему так не хватало на этих каникулах, которые стали его отрадой и пыткой одновременно. Рич приходил к нему во снах каждое утро и всегда, когда Сириусу удавалось его поймать — просыпался. Он ощущал его фантомные прикосновения на коже, а губы горели в тоске по детским чмокам, которые Рич обожает и всегда раздаривает, будучи в хорошем настроении. Больше всего ему нравятся оставлять отпечатки на лопатках, куда Сириус не может дотянуться рукой, чтобы смахнуть призрачные следы. На внутренней стороне бедра, с хитрым прищуром смотря снизу-вверх. И на закрытых веках, когда Сириус наиболее расслаблен. Сириус раздевает быстро, точно изголодавшийся пес. Почти рвет школьную рубашку, чуть не отрывает пуговицу на штанах. Быстрее почувствовать. Кожа к коже. Без лишних препятствий. Пересчитывает ребра. Кажется, за лето он сбросил пару кило… Но едва ли Сириуса это касается. Ему все равно. Даже если от вшивого барсука останется только скелет, обтянутый кожей. Это не его собачье дело. Сириус прерывисто дышит и все же скулит, когда Ричард обхватывает его горячий член своей аккуратной прохладной ладонью. Сириус привык брать жестко и грубо, а Ричард любит делать все назло. Карие глаза напротив чернеют от внутреннего превосходства и возбуждения. Прищуриваются, пристально наблюдая за тем, как губы ловят воздух и стискиваются, чтобы не проронить лишнего. Даже маленькая родинка под левым глазом, кажется, смеется над ним таким беспомощным и уязвимым. Ричард плавно ведет верх-вниз, нарочито медленно, но от того не менее приятно. Блэк прижимается лбом к острому плечу, руками очерчивает мягкие ягодицы, хочет раздвинуть, но Рич не позволяет и лишь крепче сжимает его член. От резкого движения из груди вырывается рваный, почти болезненный стон. — блять, нет, — надрывно ругается (скорее просит), но чужие ласки не останавливает, а поддается навстречу. Перед глазами темнеет, но он не может отвести взгляд. Каждое движение — маленькая пытка, от которой он теряет рассудок. Низ живота стягивается в тугой узел, в голове гул и бешено колотящиеся сердце. Пальцы впиваются в мягкие бедра. Тело напрягается, как струна перед тем, как лопнуть. — Давай, малыш, — говорит у виска, оставляя легкий, невесомый поцелуй. — Покажи, как много ты подготовил для меня, — и все его нутро желает похвастаться в этот момент. Тело пронзает разряд, мышцы сводит. Дикое, накопившееся внутри желание, вырывается мощными, горячими толчками. Из горла вырывается долгий, хриплый, рычащий стон. Это почти больно — то, как тело содрогается в конвульсиях, выплескивая все накопленное напряжение. Дыхание — рваное, тяжелое, хриплое, а тело продолжает мелко дрожать. Но как же хорошо… — Так много кончил. И все для меня, — жарко шепчет куда-то в кадык и одаривает короткими поцелуями покрасневшее лицо. И вовсе Сириус не гордится собой в этот момент. — Ты же не думаешь, что мы на этом закончим? — Рич проводит рукой по низу живота, наслаждаясь, как мышцы сокращаются от его прикосновения. — Я должен вознаградить тебя за твое воздержание, — легко толкает в грудь и Сириус поддается, укладываясь на спину. Он хочет попросить еще немного времени на передышку, но слова застревают в горле. Ричард собирает сперму со своего живота, словно это был не акт семяизвержения, а ритуальное подношение богу похоти и разврата. Перекатывает в руке, растирает меж пальцев, для проверки на качество оставалось только попробовать на вкус, но он заводит руку себе за спину и усмехается, глядя прямо в лицо. Сириус смотрит, не в силах отвести глаз, да и не хочет, если честно. Вид того, как Рич растягивал себя, используя его семя вместо смазки, вскипятил кровь и член призывно дернулся. Гриффиндорец стискивает пальцы на мягких бедрах, наверняка оставляя синяки и царапины. Зубы зудят от нестерпимого желания оказаться внутри, пока Хадсон не спеша играется: нанизывается на собственные пальцы, уже не просто растягивая, а доставляя себе удовольствие. Его красивый член подрагивает и блестит от смазки. Раздающиеся причмокивающие звуки и тихие стоны настолько развратные, что в горле пересыхает и пухнет голова. Сириус наслаждался зрелищем, борясь со всем своим естеством взять прямо здесь и сейчас. Но любому терпению рано или поздно приходит конец. — Хочешь? — издевается, ведя второй рукой себе по плоскому животу к груди, на секунду задерживается на соске и обхватывает шею. Сириус замирает и в горле застревает тяжелый сиплый стон. — Ты же знаешь, что тебе нужно всего лишь попросить? — о, он знал. И ненавидел это. Член изнывал по ласке, как и сам Сириус. Узел внизу живота желал освобождения. Легкие жаждали выдохнуть от облегчения. Кожа мечтала о жарких прикосновениях. — В-возьми меня, — голос подводит, но в глазах Рича разгорается настоящее адское пламя. Он легко усмехается. Кладет руки ему на грудь, вздергивая зад. — Умничка, — похвала окончательно добивает его, сердце колотится от сочетания ласки и доминирования. В душе все обрывается, когда Рич, помогая себе рукой, мучительно медленно, дюйм за дюймом, насаживается на его твердый разгоряченный член. Сириус буквально захлебывается собственным дыханием, реальность рассыпается на куски и мир сужается до точки соприкосновения их тел. Контраст между тем, как Рич растягивается и принимает его, сводит с ума. Цепляется пальцами в бедра, помогая, подталкивая себя навстречу, чтобы почувствовать еще глубже. Глаза закатываются от удовольствия. Ричард резким движением насаживается до упора так, что голова кружится и в глазах появляются мошки. — вот… блять, — хрипит, запрокидывая голову. Тяжело дышит, пытаясь сориентироваться в пространстве. Узкий проход захватил его пенис так плотно, что можно почувствовать каждое движение внутренних мышц. Хадсон стискивает ладони на его груди, задает плавный темп: прогибается в пояснице, почти полностью выходит и снова опускается до конца с мягким шлепком. Лицо и плечи очаровательно покраснели. Слышно только тяжелое, сбивчивое дыхание и глухие звуки ударов тел друг о друга. Ричард припадает к его груди, обнимая руками и утыкается носом в шею. Ничем не приглушенные стоны возле уха распаляют и без того возбужденное состояние. Это движение пробудило во нем нечто первобытное, злое и жадное. Перехватывает за талию, прижимая к себе еще плотнее. Внутри все горит, а пульсация в месте соприкосновения тел становится невыносимой. Он больше не может сдержаться. Чужой запах и жар окончательно стирают границы. Бедра начинают двигаться — сначала резко, потом все сильнее, вбиваясь с той самой звериной яростью, на которую только способен. Каждый толчок — это удар, глубокий и бесцеремонный, будто пытаясь запечатлеть внутри него свой след. Он входит на полную, без остатка, игнорируя то, как сильно это может быть жестко. Но чувство, как тугие мышцы сокращаются вокруг его члена и затягивают глубже, только подстегивают, заставляя двигаться еще быстрее, грубее. Перед глазами все плывет, в ушах стоит невыносимый гул крови. Хватает за растрепанные влажные волосы, слегка оттягивая назад, чтобы видеть лицо и глаза, полные желания. Видеть, как Ричи теряет голову так же, как и сам Сириус. Напряжение внизу живота становится невыносимым, готовое вот-вот взорваться. Он уже почти не соображает, где реальность, а где этот гребаный ад из наслаждения. Движения становятся все более дикими, первобытными, чувствуя, как каждое соприкосновение выжигает в мозгу электрические разряды. — я скоро, — сипло предупреждает барсук. Его мышцы непроизвольно сжимаются вокруг, обхватывая так сильно, что это почти причиняет боль. Слова, сорванные и прерывистые, заставляют зрачки расшириться. — Черт… — хрипит в ответ, прижимаясь лбом к плечу. — Давай… Когда Сириус слышит, что Ричи на грани, собственный контроль окончательно рассыпается в пыль. Он не замедляется, наоборот — начинает вбиваться еще жестче, глубже, зарываясь в него всем своим существом. Почувствовать каждый спазм, ощутить, как инкуб разлетается на куски под его толчками. Ричард пытается ногтями разорвать его кожу, впивается зубами в плечо и утробно стенает, изливаясь ему на живот. Все внутри натягивается до предела. Кожа под ладонями кажется обжигающей. Мышцы пульсируют вокруг его члена, сжимая так неистово, что в глазах темнеет. Сириус цепляется за узкие плечи, наверняка оставляя отметины, и совершает последние глубокие толчки. Тело сотрясает мощная серия конвульсий, и горячая волна заполняет узкий проход. И остается лишь звенящая пустота в голове и тяжелое сердцебиение в унисон. Опустошенный лежит, прижимая к себе мягкое разгоряченное тело. Тяжело дышит в шею, стараясь выровнять дыхание. Размыкает руки с неохотой. Рич соскальзывает с него с самым развратным звуком, который только можно представить, ложится рядом на спину и вырисовывает какие-то узоры своей спермой на его животе. У Сириуса нет сил, даже чтобы скривиться. — Вам все понравилось, мистер Блэк? — одаривает лицо быстрыми поцелуями. Нежности приходятся как раз стати, после столь страстного марафона. — А сколько возмущений было, когда я тебя всего лишь попросил не дрочить, — и бесцеремонно укладывается ему на грудь. Сириус слишком вымотан, чтобы протестовать и отпихивать от себя. Милостиво приобнимает за плечи. Просто, чтобы усмирить истосковавшегося внутренного зверя. — Всего лишь, — фыркнул, зардевшись. Тогда он и вправду неоправданно вспылил, потому что это казалось диким. Сириус не привык сдерживаться в желаниях. — А ты?.. Тоже воздерживался или я один страдал? — сильно сказано, но Ричи знать не стоит, что спокойно помастурбировать в доме Поттеров не представлялось возможным. К тому же награда и освобождение оказались чем-то запредельным. — Я? — смеется слишком громко и Сириус обижено хмурится. — Не задавай вопросов, на которые не хочешь получить ответы, милый, — и несколько раз чмокает в грудь. — Сученыш… — выдыхает хрипло, когда Рич опять размазывают свою смазку по его животу и рукой ползет ниже. — Надо идти, — и сам не верит в сказанное: голос подводит, срывается на задушенный всхлип. — Кому? — приподнимается на локте и щурится, заглядывая в глаза. — Мне, — рвано выдыхает, когда мокрые пальцы в очередной раз накрывают его половой орган. — А мне кажется, что твой член так не думает, — хихикает, когда его тело предательски отвечает на ласку. Ричард склоняется ближе к его лицу, соприкасаясь кончиками носа, давая выбор. У Сириуса только два пути: поцеловать столь манящие красные губы или… уйти. И черта с два он сбежит, поджав хвост. Не сегодня.