Эхо пустых коридоров

Тишина — это не просто отсутствие звуков. Для Драко и Гермионы тишина стала осязаемой, тяжелой субстанцией, которая заполняла коридоры Хогвартса, мешая дышать. Это была стена из битого стекла: прозрачная, но до боли острая, если попытаешься её коснуться. Прошла неделя. Неделя самого долгого и мучительного спектакля в их жизни. *** Драко сидел за столом Слизерина, лениво ковыряя вилкой в тарелке. Вокруг него кипела жизнь: Панси что-то громко обсуждала, Тео и Блейз перебрасывались шутками. Малфой смеялся, когда нужно было смеяться, и кивал, когда к нему обращались. Он снова стал тем идеальным принцем подземелий — холодным, надменным и абсолютно недосягаемым. Он научился улыбаться, не задействуя глаза. Этому трюку его обучил отец ещё в пять лет: «Улыбка Малфоя — это оружие, Драко. Она не должна ничего выдавать, кроме превосходства». И сейчас, когда его губы растягивались в идеальной имитации веселья, в серой глубине его глаз плавилась такая тоска, что если бы кто-то посмотрел достаточно пристально — сгорел бы заживо. Каждое утро начиналось с одного и того же испытания: не посмотреть на стол Гриффиндора. Не искать глазами копну каштановых волос. Не проверять, во что она одета и смеется ли она над очередной глупой шуткой Уизела. Когда их взгляды случайно пересекались в Большом зале — на долю секунды, прежде чем он успевал отвести глаза — Драко чувствовал, как в груди проворачивается раскаленный нож. Он видел её бледность. Видел тени под глазами, которые она безуспешно пыталась скрыть заклинаниями. Но больше всего его убивало то, как она старательно демонстрировала свое «счастье». Рон Уизли теперь постоянно был рядом с ней. Он обнимал её за плечи, держал за руку, шептал что-то на ухо. И каждый раз, когда Драко видел это, он чувствовал не просто ревность — он чувствовал тошноту. Его тошнило от собственной беспомощности и от её лжи. «Ты сама выбрала эту клетку, Грейнджер»,— думал он, до боли сжимая кубок с соком. — «Так почему же ты выглядишь так, будто тебя ведут на эшафот?» *** Для Гермионы эта неделя превратилась в бесконечный туман. Она погрузилась в учебу с каким-то нездоровым фанатизмом. Библиотека стала её единственным убежищем, но даже там тишина между стеллажами напоминала ей о нём. Книги врали. Все до одной. Они обещали, что знания спасут мир, что любовь побеждает смерть, что добро всегда отличишь от зла по белому цвету мантии. Гермиона перестала верить книгам на четвёртый день, когда прочитала одну и ту же страницу семь раз и не запомнила ни слова. Тогда она просто сидела между стеллажами, прижав колени к груди, и смотрела на корешки. Тысячи мёртвых мудрецов смотрели на неё в ответ. Ни один не знал, что делать, когда твоё сердце выбрало врага, а голова — друга. Рон был добр, он был внимателен, он был... Роном. Но его прикосновения теперь вызывали у неё лишь желание отстраниться. Когда он обнимал её, она не чувствовала тепла — только тяжесть. Его смех казался слишком громким, его разговоры — слишком приземленными. Самое страшное происходило в коридорах. Когда она видела впереди высокую фигуру в черной мантии с серебристо-зеленым галстуком, её сердце замирало, а потом начинало колотиться о ребра. Он выполнял свое обещание безупречно. Драко Малфой смотрел сквозь неё. В его глазах при встрече не было ни гнева, ни обиды — только ледяное безразличие, от которого кровь стыла в жилах. Он проходил мимо, обдавая её запахом своего одеколона — терпким, холодным, родным — и не замедлял шаг ни на мгновение. Она хотела закричать. Хотела схватить его за руку, остановить, потребовать, чтобы он снова разозлился, чтобы он накричал на неё, хотя бы назвал «грязнокровкой» — только бы не эта мертвая пустота. «Я сама этого хотела», — шептала она себе по ночам, кусая подушку, чтобы не разрыдаться. — «Я выбрала безопасность. Я выбрала правильную сторону». Но почему тогда «правильная сторона» ощущалась как медленная смерть? *** В четверг они столкнулись в узком переходе к кабинету Древних рун. Коридор был пуст. Гермиона шла, прижимая учебники к груди, и вдруг увидела его. Драко шел навстречу, о чем-то негромко переговариваясь с Тео. Сердце Гермионы совершило кульбит. Она невольно замедлила шаг, её дыхание перехватило. Она смотрела на его бледное лицо, на четкую линию челюсти, на то, как прядь светлых волос упала ему на лоб. Малфой замолчал на полуслове. Его взгляд на мгновение зацепился за её лицо. Гермиона затаила дыхание. Ей показалось, что сейчас, в этой тишине, он что-то скажет. Что лед треснет. Но Драко лишь на мгновение сузил глаза, в которых на долю секунды отразилась такая нечеловеческая боль, что у Гермионы подкосились ноги. А в следующий миг его лицо снова стало непроницаемым. Он прошел мимо так близко, что его мантия коснулась её руки. Но он даже не повернул головы. — Идем, Тео, мы опаздываем, — его голос был сухим и ровным, без единой эмоции. Гермиона остановилась и прислонилась к стене, глядя ему в спину. Она чувствовала, как по щеке катится слеза. Они не были врагами. Они не были друзьями. Они были двумя призраками, запертыми в одном замке, обреченными каждый день умирать от жажды, находясь в шаге от воды. Драко за углом резко остановился и ударил кулаком в стену. Костяшки пальцев мгновенно разбились в кровь, но он почти не почувствовал боли. Физическая боль была ничем по сравнению с тем, как сильно ему хотелось развернуться, прижать её к этой стене и целовать до тех пор, пока она не забудет имя этого рыжего придурка. Но он просто вытер руку о мантию и пошел дальше. Гордость Малфоев была единственным, что у него осталось. И он собирался хранить её, даже если она сожжет его заживо.