Эхо пустых коридоров

Наступившая неделя тянулась для Гермионы невыносимым, серым туманом. Каждый день был копией предыдущего: ледяное молчание Драко, её собственная гнетущая вина и отчаянные попытки спрятаться за горами пергамента в библиотеке, которая теперь казалась не убежищем, а склепом для её разбитого сердца. Рон, заметив её отстраненность, пытался быть ещё нежнее. Он приносил ей еду в библиотеку, шептал слова поддержки, пытался обнять, но каждое его прикосновение лишь усиливало ощущение тяжести, словно на неё давили бетонные плиты. Её собственная рука под его ладонью казалась чужой, холодной и онемевшей. "Я не могу так, Рон," – беззвучно кричала она внутри, но её губы произносили лишь невразумительное "спасибо". Он заслуживал лучшего более подходящего. Она заслуживала... чего-то другого. Чего-то, что жгло бы до боли и одновременно исцеляло. Утром в понедельник, за завтраком, Гермиона сидела за Гриффиндорским столом, ковыряя овсянку. Краем глаза она заметила его – Малфой вошел в Большой зал, сопровождаемый Ноттом. Его черная мантия развевалась за спиной, а галстук, серебристо-зеленый, казался наглым вызовом её собственному красно-золотому. Он не взглянул на неё, и это было хуже любого оскорбления. Это было забвение. Его безразличие стало новой пыткой. Она почувствовала, как по горлу поднимается комок, и поспешно допила тыквенный сок, который теперь казался горьким. Урок Зельеварения был последним в этот день. Подвалы, холодные и влажные, всегда вызывали у Гермионы лёгкое раздражение, но сегодня они казались склепом. Она заняла место рядом с Роном, который уже что-то увлеченно обсуждал с Гарри. Профессор Слизнорт, как обычно, сидел за своим столом, почесывая усы и улыбаясь своему окружению. Малфой  вошел последним, его мантия, как всегда, излучала неприступную элегантность.  — Мой юные таланты! — жизнерадостно объявил Слизнорт, когда все расселись. — У меня для вас замечательная новость! Пришло время для нашего ежегодного парного проекта по Исцеляющим Зельям! Это отличная возможность проявить свои навыки командной работы и, конечно же, блеснуть индивидуальным мастерством! Гермиона выпрямилась, её мозг мгновенно переключился в режим "учеба". Парный проект? Прекрасно! Она уже предвкушала совместную работу с Роном, пусть даже он и не был самым прилежным учеником. Слизнорт взял пергамент.  — Я составил пары сам, основываясь на ваших способностях и, конечно, моей интуиции! Мне хочется, чтобы вы научились работать с теми, с кем, возможно, не пересекаетесь в повседневной жизни. Он начал зачитывать имена. Гермиона слушала вполуха, пока не услышала знакомые фамилии, звучащие как раскаты грома в тишине подземелья. — ...Парвати Патил и Симус Финниган... Дин Томас и Лаванда Браун... — голос Слизнорта был как обычно, добродушным, но для Гермионы он вдруг стал невыносимо громким. — ...мистер Драко Малфой... Её сердце пропустило удар. Нет. Только не это. Этого не могло быть. — ...и мисс Гермиона Грейнджер! Мир Гермионы сузился до двух имен. Её собственного и его. Они, произнесенные Слизнортом так легко и непринужденно, повисли в воздухе, словно проклятие. Она подняла взгляд. Малфой сидел прямо напротив, за другим столом. Его голова была повернута к профессору, но Гермиона видела, как напряглась линия его плеч. Когда их взгляды встретились — на долю секунды, которая для Гермионы растянулась в вечность — в его серых глазах мелькнула все та же нечеловеческая боль и удивление, что и в коридоре. Но за ней последовал яростный, почти звериный блеск. Это было не безразличие. Это была ненависть. Или что-то гораздо более сложное и опасное. Он отвернулся первым, с такой резкостью, что его светлые волосы хлестнули по щеке. Рон рядом с ней что-то возмущенно пробормотал, но Гермиона его не слышала. Она смотрела на бланк проекта, который Слизнорт с улыбкой вручил ей. Наверху, крупным, аккуратным почерком, были выведены две фамилии: Д. Малфой & Г. Грейнджер Буквы плясали перед глазами. Её дыхание стало прерывистым.  После урока Гермиона задержалась, собирая свои учебники. Рон, всё ещё недовольный несправедливостью мира, ушел вперед. Она чувствовала, как на неё давят стены подземелья, как воздух становится густым и тяжелым. — Грейнджер. Её тело замерло. Голос был низким, сухим, как осенняя листва, и принадлежал ему. Она медленно обернулась. Драко стоял в нескольких шагах, его фигура казалась темной тенью в тусклом свете факелов. Его лицо было непроницаемым, но в глубине его глаз играли тени, не поддающиеся расшифровке. — Нам нужно обсудить проект, — произнес он, словно это была самая отвратительная необходимость в его жизни. Гермиона почувствовала, как по её щекам разливается жар, смешанный с ледяным холодом. Горло пересохло. — Да, — выдавила она, стараясь, чтобы её голос звучал ровно. — Думаю, да. — Библиотека, — отрезал он. — После ужина. Семь часов. Не опаздывай. Он развернулся и пошел прочь, его мантия вновь развевалась, наполняя подвал знакомым, терпким запахом. Гермиона смотрела ему вслед, чувствуя, как в её груди сплетаются страх и странное, почти сладостное предвкушение. Семь часов. Библиотека. Она должна была чувствовать панику, должна была быть в ужасе. Но вместо этого, где-то глубоко внутри, затаился крошечный, запретный трепет. Трепет, который говорил о том, что этот "туман" наконец-то начнет рассеиваться. И неважно, будет ли за ним адское пламя, главное — это не будет больше ледяное безразличие. Она знала, что обречена. И почему-то эта мысль не пугала её так сильно, как должна была.  *** Драко вылетел из подземелий, будто за ним гнались дементоры. Каждое слово Слизнорта, каждое упоминание её имени рядом с его собственным, отдавалось оглушительным эхом в черепе. Грейнджер. Его Грейнджер. Нет. Не его. Он сам отказался от неё. И теперь, по иронии судьбы, или по жестокой прихоти судьбы, они были связаны. "Чертов Слизнорт и его интуиция!" — прорычал он про себя, сворачивая за угол и едва не врезавшись в какого-то первокурсника. — "Он просто хотел помучить меня." Его кулаки сжались. Он хотел разбить что-нибудь. Разнести кабинет профессора вдребезги. Или, что было гораздо страшнее, развернуться, схватить её, ту, что сейчас, вероятно, всё ещё стояла в подземельях, бледная и растерянная, и сделать то, что он обещал не делать. Прижать к стене. Заставить полюбить себя, сделать своей. Стереть из её памяти все, что было связано с другими мужчинами. Его пальцы жгло от желания. Он уже чувствовал, как её губы будут дрожать под его губами. Как её маленькие, хрупкие руки попытаются оттолкнуть его, а потом, возможно, вцепятся в его мантию. Он закрыл дверь спальни на щеколду. Отгородился от мира тяжелой портьерой вокруг кровати, и мир сузился до размеров этого тесного, душного кокона. В темноте её образ был ярче, чем в реальности. Он видел каждую кудряшку, падающую на плечо. Видел, как она кусает губу, когда нервничает — пухлую нижнюю губу, которую он так хотел прикусить сам. Видел её пальцы, перебирающие край мантии — хрупкие пальцы…которые могли бы коснуться..чего то более интересного. Драко откинулся на подушки, прикрыл глаза, и позволил себе то, в чем не признался бы ни одному живому существу. Грейнджер. Он представил, как она входит в библиотеку сегодня в семь. С высоко поднятой головой, с этим своим гриффиндорским упрямством. Но он увидит правду — то, как дрожат её ресницы. Как быстро бьется пульс на тонкой шее. Как её зрачки расширятся, когда он подойдет слишком близко. Он представил, что она не отшатнется. Что вместо этого её пальцы лягут на его грудь — не отталкивая, а изучая. Он представил, как проведет кончиками пальцев по её скуле, по этой вечно хмурой складочке между бровей. Как наклонится, вдыхая запах корицы и книжной пыли, и прошепчет её имя так близко к её губам, что они почти соприкоснутся. Грейнджер. Моя. Ты всегда была моей. В темноте спальни Драко сжал простыни так, что побелели костяшки. Его дыхание стало тяжелым, рваным. Тело требовало того, чего он не мог взять — того, что он сам же и разрушил. Он представлял её шею. Изгиб. Ту самую ложбинку у ключицы, где пульс бьется особенно сильно. Он хотел припасть туда губами — и сжать зубы так, чтобы она вскрикнула. Чтобы этот крик остался только с ним навсегда. — Грейнджер, — прошептал он в подушку, глуша собственный стон. — Что ты со мной сделала. Он больше не мог..не смог бы.. Пальцы медленно, почти непроизвольно скользят по напряжённой ткани брюк, и он закусывает губу так сильно, что чувствует привкус крови. Глаза закрыты, но перед внутренним взором всё равно стоит она — с этой вечно взлохмаченной гривой каштановых волос, с этим вызывающим, умным взглядом, который, казалось, пронзает его насквозь, видя всё то, что он так тщательно скрывает. Драко ненавидит себя в этот момент — за слабость, за эту грязную, неправильную тягу к ней, он обещал…обещал сам себе! -Нет! Больше никогда этого не повторится…только если в последний раз. Ненависть лишь разжигало странное, болезненное возбуждение, которое пульсирует где-то глубоко внизу, заставляя ладонь сильнее прижиматься к твердеющей плоти через ткань. Пальцы нетерпеливо расстёгивают пуговицу на штанах, и когда горячая ладонь наконец сжимает член, Драко глухо стонет, утыкаясь лицом  подушку, чтобы заглушить звук. Пахнет лавандой от постельного белья, но в воспалённом воображении ему чудится совсем другой запах — запах дождя,старой бумаги, корицы и чего то неуловимо сладкого, вроде карамели. Абсолютно чистый..невинный аромат. И эта естественность, эта настоящая, живая суть Грейнджер сводила его с ума даже больше, чем её вызывающие речи на занятиях. Он двигает рукой медленно, почти лениво, словно дразнит сам себя, намеренно оттягивая момент пика. Голова откидывается назад, в потолок в темноте виден лишь слабый отсвет лампы. Перед глазами всплывает картина — та самая, что преследовала его уже третью ночь подряд: она стоит в библиотеке, склонившись над книгой, и ничего не подозревает. Мантия сползла с плеча, открывая полоску бледной кожи на шее, и её пальцы — эти вечно перепачканные чернилами пальцы — перелистывают страницы. Драко хочет подойти, прижать её к стеллажу, зарыться лицом в эти безумные волосы и почувствовать, как она вздрогнет, а потом... потом что? Потом он поцелует каждую часть её хрупкого тельца..заставит Грейнджер молить его войти в нее, а позже позволит почувствовать каждый дюйм члена Драко Малфоя. — Нет... — снова вырывается шёпотом, почти мольбой, когда вторая картина встаёт перед глазами — её губы, приоткрытые, влажные, и этот её голос, когда она читает заклинание, такой уверенный, твёрдый. Интересно, каким он мог бы стать в постели? Дрожащим? Умоляющим? Драко сжимает пальцы сильнее, ускоряя ритм, и чувствует, как где-то внизу живота нарастает тугой, горячий ком. Он уже на грани, каждая мышца напряжена, дыхание сбивается. Последнее, что он видит перед тем, как мир взрывается фейерверком перед закрытыми глазами — её карие глаза, смотрящие на него в упор без страха, с вызовом. -Гермиона… Даже в своих фантазиях он не может представить её покорной. И это, пожалуй, самое постыдное наслаждение.