Dirty games at summer camp

Как ни парадоксально, утро для Майка снова начинается с резко нахлынувших воспоминаний и мыслей — очередного безжалостного потока, который невозможно остановить. Казалось, так было и прошлым утром, и позавчера, и ещё раньше… Будто время зациклилось. Сначала — короткая «загрузка» мозга сразу после пробуждения, словно система запускается после долгого простоя. А затем — яркие, почти осязаемые вспышки воспоминаний: золотистый песок под ногами, звонкий смех на пляже, удары волейбольного мяча, раздевалка… И Уилл — его двусмысленная улыбка, игривый взгляд, присутствие, которое заполняло собой всё пространство. Картины из той раздевалки вспыхивают перед глазами слишком чётко. Лукас, который смотрел с подозрением. Вечер, когда в их комнате оказалось две пары лишних ушей — и они так и не смогли поговорить. Ах да, разговор… Возможно, Майку было бы проще, если бы он начался ещё вчера вечером, сразу после приезда в лагерь. Но обстановка оказалась слишком неподходящей: они не были одни, а приватность диалога имела решающее значение. И всё же в глубине души Майк был рад, что Лукас это понимал. Несмотря на ссору и недопонимание, их многолетняя дружба всё ещё давала о себе знать. Но именно из-за этого Майк весь вечер нервничал. Ночью он долго крутился в кровати, не мог уснуть и перебирал в голове тысячу и один сценарий того, как мог бы развернуться их разговор с Лукасом. Мысли крутились, сталкивались, разбегались — он представлял десятки вариантов, каждый из которых казался одновременно и возможным, и абсурдным. Ясно было одно: Лукас точно что-то знает. Но откуда он мог узнать? В голове Майка появлялись страшные мысли: а вдруг Лукас что-то видел? Он пытался себя утешить, цепляясь за более безобидные версии — может, Лукас просто заметил, как его лучший друг слишком долго пялится на парня по имени Уилл, как они слишком долго проводят время вместе, как сбегают куда-то посреди дня. И это могло бы быть даже обоснованным подозрением, будь Уилл его парнем, а Майк — открытым геем. Но он не был открыт. А Уилл не был его парнем. И это усложняло ситуацию до невозможности, превращая всё в запутанный клубок эмоций и сомнений. Пик напряжения пришёлся на тот момент, когда после обеда они с Лукасом наконец остались в комнате одни. Это произошло случайно: они не договаривались заранее и вообще ничего не обсуждали, но судьба словно сама подталкивала их к этому разговору. Майк чувствовал, как внутри всё сжимается от тревоги, как просыпается инстинктивное желание сбежать, избежать дискомфорта — так он поступал не раз. Но не в этот раз. Сейчас уклониться от разговора означало лишь продлить мучительное ожидание, позволить сомнениям ещё дольше разъедать душу. Перестав делать вид, что перебирает вещи на столе, он повернулся к Лукасу, и их взгляды встретились. Затем он сел в компьютерное кресло у стола, медленно развернулся к кровати, на которой сидел друг. Они дружили с первого класса — столько совместных воспоминаний, столько пережитых моментов… И, кажется, никогда прежде Майк не чувствовал себя настолько неловко рядом с ним. Никогда они не ссорились так сильно и не избегали общения столько времени. Эта дистанция казалась чужой, неправильной. — Так… О чём ты хотел меня спросить? — начал Майк, медленно крутясь на кресле из стороны в сторону и старательно избегая взгляда Лукаса. Голос прозвучал чуть тише, чем он рассчитывал, выдавая внутреннее напряжение. Лукас, на удивление, вовсе не выглядел злым или раздражённым, как казалось все эти дни, пока они не общались. Напротив, в его глазах читалось искреннее недоумение — словно он действительно хотел разобраться в этой запутанной ситуации. Он не злился, а будто чего‑то искренне не понимал или не мог до конца осмыслить. — О нет, это о чём ты, Майк, хотел мне рассказать? — Лукас поднял брови и сцепил руки в замок, упираясь локтями в колени. Он смотрел на Майка выжидающе — спокойно, терпеливо, без намёка на давление, но с такой особой внимательностью, что она заставляла чувствовать себя как под микроскопом. Майк подумал, что стоит начать диалог с самого начала — с того момента, когда они поругались. Но всё казалось слишком смутным и неструктурированным: мысли разбегались, лишь сильнее путая его. Он пытался собрать их воедино, выстроить в логическую цепочку, но они ускользали, оставляя после себя лишь ощущение растерянности. — Э‑э… — Майк пытался понять, как разобрать эту мозаику, как сложить разрозненные фрагменты в единую картину. — Это… касаемо Уилла? Говорить о Уилле с кем‑то было странно — непривычно, почти противоестественно. Майк никогда раньше этого не делал. Уилл по‑прежнему ощущался как его маленький секрет — как что‑то личное, сокровенное, чем он пока не был готов делиться даже с лучшим другом. — Нет, про твою маму, хотел поинтересоваться, как у неё дела, — парирует Лукас, делая вид, что говорит совершенно серьёзно. Майк лишь тяжело вздыхает, прикрывая глаза, будто пытаясь собраться с силами. — Слушай, я тебе уже про него всё рассказывал, — голос Майка звучит чуть резче, чем он планировал. — Я правда не понимаю, чего ты ещё хочешь… — О, рассказывал? — Лукас чуть наклоняется вперёд, в его голосе читается наигранная заинтересованность. — И что же ты мне про него рассказывал, напомни-ка? — Его тон остаётся прежним: лёгкая насмешка, упрямая терпеливость, которая сейчас почему-то особенно удивляет Майка. Неужели Лукас действительно хочет выйти на нормальный диалог — и даже не поругаться снова, как обычно? — Про то, что он мой друг, — Майк поражён, что ему вообще нужно это повторять. В голове крутится одна мысль: почему они вообще так отдалились из-за какой-то мелочи? Той мелочи, которая теперь кажется почти незначительной, едва уловимой тенью в памяти. — Да, а ещё про то, что он поставил тебе засосы, — в голосе Лукаса проскальзывает что-то колючее, почти язвительное. — Если ты всё ещё мне не веришь, то мы можем вовсе и не говорить, — Майк старается говорить ровно, но внутри всё кипит. — Я не собираюсь тебе что-то доказывать… — Он хочет сказать что-то ещё, но Лукас не даёт ему закончить. — Да, это был он. Я знаю, — вдруг перебивает Лукас. Майк тут же вскидывает на него удивлённый взгляд. Сердце на мгновение замирает: неужели спустя столько времени Лукас всё-таки поверил? Но почему… И почему именно сейчас? — Так, и… поэтому ты вчера сказал, что мы «из этих», — Майк изгибает бровь, стараясь выглядеть невозмутимым. Сейчас он даже сам не знает, хочет ли, чтобы Лукас ответил «да». Потому что если он не ответит положительно, это будет значить, что у него есть другие причины так думать. А это ещё хуже. — Вообще-то, в том числе, — кивает Лукас, на секунду делая паузу. Он явно не договаривает. Явно не выкладывает все козыри сразу. — Серьёзно? Лукас, я же уже сказал: это просто был пранк, — Майк чувствует, как внутри нарастает напряжение. Он пытается говорить уверенно, но слова будто застревают в горле. — Если бы это просто был пранк, — Лукас слегка прищуривается, — на твоей шее было бы меньше четырёх засосов. А их было не просто четыре — они ещё и были сделаны с душой. С очень большой душой, я бы сказал. Майк замолкает на пару секунд, лихорадочно обдумывая ответ. Нельзя провалиться так быстро. — Может, мы просто хотели, чтобы это было реалистичнее, не подумал? — наконец выдавливает он. — И это не меняет того, что Уилл просто мой друг. И говорить такое о нас, сделав поспешные выводы, было как минимум невежливо. Ладно бы ты сказал это только мне, но ему… Ты ведь даже с ним не знаком, так что… Это было слишком. Даже для тебя, Лукас. Возможно, Майк прямо сейчас сдаёт позиции — говорит слишком быстро, не успевая обдумывать слова. Возможно, ему не стоило выходить в эту обвиняющую оборону, но ему нужно было как-то вывозить этот диалог, не раскрывая при этом всей правды. Той самой правды, которая не должна была выйти наружу — ни сейчас, ни когда-либо ещё. И прежде чем Лукас успевает что-то ответить, Майк добавляет: — И вообще, почему ты вдруг резко мне поверил, если в прошлый раз был так категоричен? — Он изгибает брови, пытаясь занять место того, кто ведёт допрос. Но, видимо, аргументы Лукаса были лучше — при том, что он сохранял эту свою подозрительную невозмутимость, от которой у Майка мурашки бежали по спине. — Ну, если то, что он поставил тебе засосы, было пранком, и ты хотел «повыпендриваться» передо мной… — Лукас выпрямляется, хлопает один раз по своим коленям и потирает их следом, словно настраиваясь на решающий удар. — То то, как вы сосались за домиками, уже не было похоже на пранк. Майк замер, впившись в Лукаса взглядом. Сердце провалилось куда-то в пятки, а в памяти вспыхнул тот момент — яркий, обжигающий: когда они действительно целовались с Уиллом. Когда им что-то послышалось, а Майк списал это на случайность и просто уже успел об этом забыть… — Ну конечно, — Лукас улыбается, чуть щурясь и вытаскивая свой первый козырь, — возможно, этот «пранк» предназначался не для меня. Но вот только увидел это в итоге именно я. И тогда меня осенило: раз уж он тебя так целовал, значит, и засосы вполне мог поставить. Только не в шутку. И не для пранка. Майк молча слушает, потому что попросту не знает, что сказать. В груди всё сжимается, в горле — ком, а мысли путаются, словно их кто‑то нарочно спутал в клубок. Он загнан в тупик — без выхода, без шанса на отступление. — Знаешь, я даже сначала подумал, что, может быть, ты сам мне всё расскажешь. И вообще, ты рассказал, да. Но ты всё равно приврал мне о паре деталей. А я не люблю, когда мне врут. Особенно лучшие друзья. — Почему тогда ты заговорил со мной? — Майк хмурит брови, слишком нервно и резко встаёт с кресла, будто хочет разорвать удушающее давление этим движением. — Если ты собираешься опять отчитывать меня за это, я просто уйду. Мне это не нужно. Совсем. — Да нет же, — Лукас выдыхает, и его тон вдруг становится мягче. — Сядь ты, блин. Майк борется с желанием убежать. Не потому, что не хочет выслушивать упрёки или нравоучения — Лукас в этом никогда не был силён, — а потому, что в груди нарастает лёгкая паника, холодная и липкая, сковывающая движения. — Я просто ещё вот чего не понимаю… — Лукас делает паузу, подбирая слова, и в его голосе слышится искреннее недоумение. — Почему ты не рассказал мне? В смысле… Я думал, мы дружим достаточно долго. Да и я тебе рассказывал немало вещей, которые даже родне не стал бы говорить. Майк всё ещё стоит в напряжении, пытаясь совладать с эмоциями. Как ему объяснить Лукасу? Он в тупике — буквально и метафорически. Бежать некуда. И теперь он с горечью осознаёт: другого выхода нет. Нужно сказать всё прямо как есть. Прямо сейчас. — Потому что, очевидно, тебе бы это не понравилось, Лукас, — голос Майка дрожит, но он заставляет себя говорить. — Потому что я всё время делал вид, что мне тоже нравятся девушки. Пытался поддерживать разговоры о них, кивал, слушал снова и снова, когда ты о них говорил. Но я никогда бы не сказал тебе эту правду. Никогда. Потому что… — он запинается, и это самое сложное — произнести вслух то, что годами прятал глубоко внутри. — Потому что ты бы явно не принял это, окей? Ты никогда такое не принимал. Тебе всегда было мерзко слышать или видеть что‑либо про геев. И ты… ты мой единственный настоящий друг. Единственный, кого я знаю так долго, так близко. И мне бы не хотелось терять дружбу с тобой. Никогда. Не хотелось бы тебе врать. Но не соврать тут было бы равносильно потере дружбы, и… Кажется, будучи загнанным в тупик, Майк стал говорить слишком быстро, сбивчиво, словно боялся, что если остановится, то уже не сможет продолжить. — Поэтому я врал, вернее… Недоговаривал. И всё пошло по дерьму… Так что теперь тебе, очевидно, наверняка противно дружить со мной. И я пойму, если ты захочешь перестать. Но можешь хотя бы… не говорить ничего и никому? Майк жестикулирует, пытается справиться с этими эмоциями — они накатывают волнами, топят, захлёстывают с головой. Это сложно. Невероятно сложно, когда каминг-аут происходит так резко, без желания, без подготовки, впервые в жизни. Потому что Майк всегда это скрывал. Всегда. Никто, кроме одного человека, не знал о его ориентации. Потому что он всё ещё не может до конца принять эту часть себя — что уж говорить о том, чтобы раскрывать её перед кем‑то другим? Особенно когда есть огромный шанс потерять дружбу из-за этого. Лукас выглядит неожиданно растерянным. Не злым… вовсе не злым, как ожидал Майк. Он вдруг опускает брови, резко всё осознавая — словно пелена спадает с глаз. В его взгляде больше нет упрёка, только удивление и что‑то ещё, чего Майк не может понять. — Майк… — Лукас звучит негромко, но настойчиво, так, чтобы Майк его услышал, впустил эти слова в себя. — Я никогда бы не перестал дружить с тобой из‑за этого. — Его голос звучит поражённо, искренне, словно он действительно не ожидал таких слов от Майка и считал их сплошной глупостью. — Ты что, правда так думал? Майк вскидывает на него взгляд — полный неверия, растерянности. — Что?.. Но… Но ты же много раз так реагировал на таких людей… — Я же не серьёзно, Майк! И это вовсе не означало, что я на самом деле плохо отношусь к ним лично или что-то в этом роде, чёрт… — Лукас тяжело выдыхает, устало потирая глаза рукой, а потом вновь поднимает взгляд на Майка. — Ты что, реально подумал, что я готов возненавидеть тебя за то, кого ты любишь, а кого нет? Думаешь, это для меня имеет хоть какое-то значение? Да мне абсолютно наплевать на это! Мне важно лишь то, кто ты есть на самом деле. И, опять же, я знаю тебя достаточно долго — и точно знаю, что ты классный чувак. Я просто подумал, что ты солгал мне, утаиваешь какую-то девчонку… Но даже если ты скрывал парня, это вообще ничего для меня не меняет. Я не стану относиться к тебе из-за этого по-другому. Майк дышит всё чаще, судорожно пытаясь осознать: правда ли этот разговор происходит наяву или это всего лишь сладкий сон, какой‑то немыслимый хэппи‑энд, подаренный воспалённым воображением? Но ощущения слишком реальны, слишком осязаемы: свет из окна бьёт в глаза своей пронзительной яркостью, собственное дыхание отдаётся в груди тяжёлыми толчками, а Лукас — вот он, сидит на краю кровати и энергично жестикулирует в своей привычной манере. Да, это его друг. Его вспыльчивый, порой резкий, но неизменно добрый друг, который вовсе не такой отстранённый и холодный, каким пытался казаться, когда был в обиде. — Но ты… ты всё ещё злишься на меня? — хрипло, с трудом прочищая горло, произносит Майк, глядя на Лукаса из‑под упавшей на лоб чёлки. — Что? Нет! Господи, нет! — Лукас взмахивает руками так порывисто, будто ему приходится озвучивать самую очевидную на свете истину. — Ты ведь всё объяснил мне. Я, конечно, порой бываю туповат, но не настолько же! Майк резко и глубоко выдыхает, падая обратно в кресло. Словно огромная тяжесть, годами давившая на плечи, вдруг исчезла без следа — он наконец может расслабиться и потихоньку прийти в себя. — Эй… С тобой всё окей? — в голосе Лукаса звучит искренняя, чуть заметная тревога. — Да, да… Просто… — Майк растирает лицо ладонями и смотрит куда‑то в пол, всё ещё не в силах до конца поверить, что всё закончилось, кажется, хорошо. — Это первый раз, когда я вообще кому‑то рассказал о своей ориентации. В смысле… Я же всё время это скрывал, да и ты, по сути, сам обо всём узнал… Ну, не суть… — Ну да… — Лукас тоже делает глубокий вдох, снова скрещивает руки на груди, и на мгновение между ними повисает пауза. Каждый из них тщательно, скрупулёзно обдумывает всё сказанное, взвешивает слова. — Тебе, наверное, непривычно. Ты, скорее всего, ожидал осуждения или чего‑то типа этого… — Именно, — Уилер поднимает на него взгляд, щёлкая пальцем. Теперь всё снова ощущается по‑старому. Лукас снова его друг — настоящий, надёжный. Они снова говорят без напряжения, без этой давящей стены недопонимания. И им действительно есть что обсудить, но сейчас Майк просто безмерно рад, что всё обошлось. — Ты это… Сорян, что я так резко. Я просто не думал, что это настолько важно для тебя, — тихо произносит Лукас. — Ты тоже прости… Мне не стоило врать, — Майк качает головой, говоря искренне. — Нет, всё нормально. Я понимаю, почему ты так поступил. — Ага… Снова повисает тишина — но теперь она уже не гнетущая, а более спокойная. Майк машинально заламывает пальцы, хрустя костяшками, и поджимает губы. — Слушай, просто знай: я готов помочь тебе с чем угодно, о чём бы ты ни попросил. И приму всё, что бы ты ни сказал… Ну, если это, конечно, не заходит за рамки закона, — Лукас улыбается, и на лице Майка невольно появляется ответная улыбка. — Хотя… Нет, ты слишком труслив, чтобы пересекать закон. Майк театрально закатывает глаза, и они оба тихо, облегчённо смеются. — На то и нужны лучшие друзья, — пожимает плечами Майк. Лукас лишь молча кивает, продолжая улыбаться. В его глазах уже зреет новый вопрос — он не может удержаться: — Так… Получается, вы с ним типа того? Ну, мутите? — Лукас вскидывает брови, на губах играет лукавая улыбка. Майк тут же вскидывается, смотрит на него почти возмущённо. — Чего?! Нет! Нет… Мы не встречаемся. Он мне не парень, — Майк мотает головой, решительно отметая даже намёк на подобное предположение. Лукас скептически приподнимает одну бровь, и в его взгляде читается явное недоверие. — То есть ты хочешь мне сказать, что вы чисто целуетесь и обжимаетесь за углами? Возможно, я чего‑то не понимаю, но, по‑моему, друзья так не делают. Майк тяжело вздыхает, проводит рукой по волосам. — Ну, мы делаем… — То есть вы друзья с привилегиями? — Лукас подаётся вперёд, не сводя с друга пристального взгляда. — Не знаю… наверное? Может быть… — неуверенно отвечает Майк, отводя взгляд куда‑то в сторону. Его пальцы нервно барабанят по подлокотнику кресла. — Но он тебе нравится? — настаивает Лукас. Ну всё, началось — теперь он точно не отстанет, пока не докопается до сути. На этом вопросе Майк заметно замедляется. В комнате повисает тяжёлая пауза — слышно только тиканье часов на стене. — Ну… думаю, нравится… — шепчет он почти неслышно. — И вообще, ты же говорил, что тебя не интересует моя личная жизнь! — Я говорил, что не буду тебя за неё осуждать, — горячо возражает Лукас. — Но сейчас эта личная жизнь уже не такая личная, потому что я своими глазами видел, как вы целовались! Так если он тебе нравится, почему вы до сих пор не начнёте встречаться? — Лукас! Перестань… — Майк улыбается, снова отводя взгляд куда‑то в окно. — Думаешь, ты ему не нравишься? Вряд ли бы он тогда стал так терзать твою шею, и… — Эй, я серьёзно! Хватит. Лучше расскажи мне, как у тебя дела с… — он делает паузу, мучительно вспоминая имя, — с Макс. Лукас тут же меняется в лице — его глаза загораются, на губах расцветает широкая улыбка. Он живо двигается на кровати ближе к сидящему в кресле Майку, потирает руки в предвкушении. — Точняк, ты же ещё не знаешь! — восклицает он с энтузиазмом. — Ну, короче… — и он начинает свой длинный, подробный рассказ, с жаром описывая каждую мелочь: как он с ней впервые погулял, как она круто крутила трюки на скейте, какой у неё взрывной характер, как её сложно добиться, но он всё равно пытается. Майк слушает, кивает в нужных местах, иногда даже улыбается, но мысли его где‑то далеко. Слушая воодушевлённый рассказ Лукаса, он чувствует странное облегчение — это действительно легче, гораздо легче слушать про чужие отношения, чем углубляться в свои собственные взаимоотношения с Уиллом… Потому что Майк сам в них никогда не углублялся. Потому что он никогда не был в отношениях. Потому что в действительности не знал, как они работают. И понятия не имел, что мог думать об этом сам Уилл…

***

После разговора с Лукасом дышать стало легче — будто тяжёлый камень, давивший на грудь все эти недели, наконец-то свалился. Майк мог спокойно выдохнуть: они снова друзья, настоящие, без каких-либо недоговорённостей. Да, Лукас порой донимал его вопросами про Уилла, когда никто не слышал. Но он делал это не из зла, а из любопытства. В конце концов, Майк и правда всегда был тем другом, у которого никогда не случалось ничего даже отдалённо похожего на отношения. И Майк рассказал Лукасу — но, конечно, не всё. Это было что-то вроде: «Ну, мы познакомились с ним в интернете, переписывались два месяца, а потом случайно встретились тут». Подробностей их переписки он рассказывать не стал, потому что это было… слишком. Для Майка уже и без того было слишком то, что друг теперь знал о его ориентации, что уж говорить о том, чтобы он знал о подробностях их взаимоотношений с Уиллом. Психика Лукаса такое, скорее всего, просто напросто не выдержит. Ему уже было достаточно того, что он видел, как его лучший друг целуется с парнем. Но ведь с этим можно было как-то справиться, да? Теперь Майка вообще ничего не могло отвлечь от полёта в облаках — и он с радостью отдавался этому ощущению всю неделю. Каждый день и каждую ночь… День — это шумная лагерная жизнь: поездки всей группой куда-то за горизонт, весёлые, порой бестолковые активности, которые придумывали вожатые, смех ребят вокруг, запах костра и свежей травы. А ночь — это момент, когда Майк лез в телефон и погружался в переписку с Уиллом. Пальцы набирали сообщения, губы растягивались в улыбке, а зубы невольно покусывали нижнюю губу. Потому что они снова общались пошло по переписке. Там они даже обсуждали то, что случилось на пляже — откровенно описывая свои ощущения, мгновения, о которых в реальности говорить было ещё слишком стыдно. По крайней мере, Майку точно. Зато в тишине ночи, он мог позволить себе всё. Мог вспоминать тот день на пляже, звуки… Он прокручивал в голове стоны Уилла, снова и снова, мечтал услышать их ещё раз. Они ему безумно понравились. Слишком сильно. Настолько, что мысли об этом стали навязчивыми. Потому что эти стоны были совсем не такими, как в фильмах для взрослых. Стоны актёров в порно вызывали у Майка скорее отвращение — фальшивые, наигранные, рассчитанные на определённый эффект. Но голос Уилла… Это было совершенно другое. То, как он громко, судорожно вдыхал, как его стоны менялись — с низких, почти шёпотных, на высокие, полные чистого, неподдельного удовольствия, как он почти задыхался, доходя до пика. В это, кстати, Майк до сих пор не мог до конца поверить. В то, что именно он — неуклюжий, неуверенный в себе парень — смог доставить Уиллу такое удовольствие. Что это он стал причиной его стонов. Майк даже осмелел в одну из таких ночей и написал Уиллу об этих своих мыслях. Он написал ему о том, как сильно ему понравилось слышать его, о том, как вообще круто они провели время на «пляже», и о том, что хочет повторить подобное ещё раз. Да, в ту ночь Майк действительно осмелел. Впрочем, он всегда был таким в переписках — смелым, почти бесстрашным. Но стоило им встретиться лицом к лицу… О, тогда всё менялось в одно мгновение. Стоило их взглядам пересечься, как он неизменно, позорно, неумолимо краснел. Казалось, ничто и никогда не сможет изменить эту сторону Майка. Эта неподконтрольная реакция стала неотъемлемой частью его личности. И поначалу он действительно терзался сомнениями: вдруг Уиллу это не нравится? Но теперь Майк знал правду. О нет, Уиллу это не просто нравилось — он обожал это! Обожал видеть, как тот заливается краской, как теряется, как дыхание сбивается от одного его взгляда. И он искусно, с игривой жестокостью, доводил его до этого состояния снова и снова — возобновлял свою любимую игру. Его любимую, которая называлась: «прошептать что-то пошлое прямо на ушко, а потом убежать», оставив Майка одного, дрожащего и возбуждённого. У Байерса это получалось просто виртуозно. Они, должно быть, стали слишком беспечны в этом — настолько, что даже Лукас на пятый день не выдержал, сказав, что они слишком уж явно палятся друг на друга, и стоит лишь присмотреться — сразу станет понятно, что скрывается за их маской «дружбы». Но Майк тогда лишь отмахнулся от него. Его волновали только те драгоценные моменты, когда после сумеречного вечера они могли убежать с Уиллом куда-нибудь подальше — за угол домика, в густую тень деревьев, в укромный уголок, где их никто не найдёт. И целоваться с ним — целоваться до тех пор, пока это не доведёт их обоих до сильного возбуждения, а потом разлучится, потому что тот случай между домиками научил их одной простой вещи: трогать друг друга, находясь в местах, где их могут спалить, лучше не стоит. Слишком опасно, а потом ещё и неловко. И они действительно решили взять в этом паузу. Да, именно так — паузу, чтобы переварить то, что уже произошло между ними. Потому что всё развивалось слишком стремительно, слишком бурно для такого девственника, как Майк. А Уилл, пусть и был посмелее, видимо интуитивно чувствовал его неуверенность. Просто не хотел «пугать» слишком сильно, хотел дать ему возможность привыкнуть ко всему этому, да и привыкнуть к этому самому. И всё, казалось, могло идти так гладко и дальше, но судьба, как всегда, приготовила сюрприз… Под конец недели Майк почувствовал, что с ним что-то не так. Это началось после общей поездки на природу, которая поначалу казалась весёлой и беззаботной. Поход в лес, неуклюжие попытки собрать ягоды, комичные старания вожатых превратить всё в познавательную экскурсию… Но подростки, конечно, разбрелись кто куда. Кто-то даже потерялся — и они задержались на целых полчаса, а из-за этого, как назло, ещё и попали под холодный пронизывающий ливень. Именно тогда Майк впервые ощутил это странное недомогание. Сначала просто ломота в теле, лёгкая, едва заметная. Потом стало холодно, хотя температура на улице не опускалась ниже двадцати градусов. Он пытался игнорировать эти симптомы, отмахивался от них, как от назойливых мух. Но с каждой минутой становилось хуже. Головокружение, слабость, озноб — всё нарастало как снежный ком. В конце этой поездки, уже в лагере, Лукас, заметив, что друг едва держится на ногах, позвал вожатых. Те, осмотрев Майка, дали ему какие-то жаропонижающие таблетки, больше ничего подходящего в аптечке не оказалось. Оставалось только ждать до следующего дня, когда вожатые смогут купить нормальные лекарства. И вся проблема заключалась в том, что именно на этот день они планировали поездку в музей. Но Майку, увы, это приключение явно не светило: ему предстояло остаться в лагере из за того что он заболел. На самом деле, ему даже предлагали поехать домой. Мог ли он согласиться? Возможно. Более того — в глубине души он, быть может, даже с радостью ухватился бы за эту возможность, умчался бы прочь из этого места. Но была одна причина — вернее, кое-кто, — из-за кого Майк ни за что не собирался покидать лагерь раньше времени. И как раз этот кто-то — Уилл — вызвался остаться в лагере на день поездки, чтобы присмотреть за ним. Ему почти сразу разрешили остаться. Он послушно выслушал наставления вожатого, который вручил ему лекарства для Майка. Часы пробили десять дня, группа уехала, а Байерс, сжимая в руках коробочки с таблетками и спрей для горла, направился в комнату Майка. Он тихо приоткрыл дверь и осторожно заглянул внутрь. В комнате царила глубокая, почти осязаемая тишина — лишь едва слышно тикали часы где-то вдалеке. Уилл сделал несколько шагов вперёд и замер, заворожённый видом Майка, спящего на нижнем ярусе кровати. Видимо, ему было настолько не по себе, что постоянно карабкаться на второй ярус и спускаться с него было бы настоящей пыткой… Он лежал неподвижно на спине: щека прижата к подушке, голова чуть откинута назад, будто это могло помочь при заложенности носа. Одна рука была поднята вверх, расслабленно покоясь на подушке. Ноги чуть разведены в стороны, одеяло скомкано и отброшено в сторону — видимо, Майку стало жарко, и он машинально откинул его прочь. Чёрная футболка задралась, полностью оголяя живот, а одежда в целом выглядела так, будто он много ворочался во сне. Снизу на нём были только боксеры — похоже, он так и не вставал с утра. Уилл не видел его в столовой и теперь понимал почему: он просто проспал всё утро, так и оставшись в ночной одежде. Уилл невольно засмотрелся на него — он казался таким беззащитным, трогательным, почти хрупким. Взгляд невольно скользил по кудрявым волосам, разбросанным по подушке и лицу, по умиротворённому, но чуть беспокойному выражению лица, по мерно вздымающейся груди, по оголившемуся животу, который случайно обнажила задравшаяся футболка. Уилл даже невольно сглотнул, осознавая, что впервые видит Майка таким открытым и уязвимым. А что, если он сейчас проснётся? Наверняка судорожно поправит футболку, одёрнет её вниз, сядет и покроется румянцем, как всегда, когда чувствует себя неловко... Мысль о том, что подглядывать за ним в такой момент — не совсем честно, кольнула где-то на краю сознания, но Уилл просто не мог оторваться. С большим трудом он заставил себя отвернуться, подошёл к столу и тихо, стараясь не шуметь, уложил на него лекарства: пару коробочек и спрей для горла — всё, что купили вожатые. При этом он не без возмущения подумал, что у тех изначально всего этого не было — хотя это было банальным правилом безопасности. Уилл тихо вздохнул, снова переводя взгляд на спящего Майка. Осторожно приблизившись к кровати, он наклонился и аккуратно взялся за края футболки, чтобы опустить её и прикрыть оголенную часть тела. При этом взгляд снова невольно задержался на его плоском животе, и Уилл тут же мысленно отругал себя за то, какие мысли в этот момент полезли в голову. Нет, он не может думать о пошлостях, когда Майк болеет! Это неприлично даже для них с Майком. Не останавливаясь на его футболке, Уилл потянулся к одеялу, собираясь расправить его и укрыть его как следует. Но в тот самый момент, когда он навис над ним и взял в руки края одеяла, Майк начал шевелиться. Он нахмурил брови, заёрзал, зарываясь носом в подушку, и пробормотал: — Мм… Лукас, я же просил… кхм. — Он прочистил горло — оно явно болело и голос из-за этого звучал хрипло и надломленно. — Не будить меня… Уилл замер над ним, не отрывая взгляда. Его сердце сжалось — настолько трогательно и беззащитно выглядел сонный Майк. В его расслабленных чертах, в чуть приоткрытых губах, в едва заметном подрагивании ресниц было что-то интимное, сокровенное, настолько, что перехватило дыхание. — Прости, — тихо говорит Уилл и всё‑таки опускает одеяло, решив, что тому жарко. Майк тут же распахивает глаза — взгляд резкий, пронзительный, будто он вырвался из глубин сна в один миг. Он резко натягивает одеяло до пояса — ведь на нём всё ещё были одни трусы да футболка — и поднимает брови в немом вопросе, словно пытаясь до конца понять, спит ли, или уже пробудился. — Уилл? — он хлопает глазами, тянется одной рукой к глазу, сонно его потирая. — Ты почему… тут? — Я попросил остаться. Чтобы за тобой присмотреть, — пожимает плечами Уилл и осторожно садится на край кровати рядом с ним. Его голос звучит нежнее, чем обычно. — А… о, — Майк продолжает смотреть на него, будто не может поверить, что он действительно здесь, рядом. — Как ты себя чувствуешь? — Уилл тянется рукой к его волосам, аккуратно убирает с лица пряди, которые явно мешают и лезут в глаза. Майк даже не замечает этого — настолько он ещё погружён в сонную одурь. — Горло болит… — тихо говорит он и вдруг содрогается всем телом, когда рука Уилла случайно касается его щеки. — Ты чего? — Уилл одёргивает руку, глаза наполняются беспокойством, и он вглядывается в его лицо, пытаясь понять, что не так. — Ничего, — Майк мотает головой один раз, но его дрожь не проходит. — Чёрт, точно. У тебя же температура… — Уилл тут же встаёт, его движения быстрые, но осторожные. Он подходит к столу, берёт по очереди коробочки с лекарствами, внимательно изучает надписи, хмурится. — Хреновый из меня медбратик… Майк, лёжа на кровати, приподнимает голову, чтобы видеть, что он делает. В его сонных глазах читается тихая благодарность и скрытая радость от того, что Уилл попросился остаться в лагере… ради него. — Я рад, что у меня вообще есть «медбратик», пока я болею, — голос хрипит, но в нём слышится улыбка. — Ага, твой личный, — усмехается Байерс, вытаскивая пачку растворимого лекарства от простуды. — Так… тут нужна кружка и кипяток. Подождёшь пять минут? Я сейчас. Он идёт к двери, но, проходя мимо Майка, неожиданно наклоняется и коротко целует его в лоб. Сразу после этого его губы шепчут едва слышно: «Ого, ты такой горячий…» — и он исчезает за дверью, оставив после себя едва уловимый аромат карамельного шампуня. А Майк, несмотря на то что ему, если честно, хреново и он болеет, падает обратно на подушку и улыбается, как идиот. Широко, искренне, почти по-детски счастливо. Потому что он рад заболеть. Рад, что это привело их к этому моменту, когда они наконец остались одни, и Уилл весь день будет за ним присматривать. В груди разливается тепло, которое не имеет ничего общего с температурой. Уилл правда возвращается через пять минут — в руках кружка, от которой поднимается лёгкий пар. Он садится обратно на край кровати рядом с Майком. Тот так же садится, берёт кружку, делает глоток — и тут же корчит лицо: слишком горячо и на вкус это похоже на что‑то среднее между лекарством и очень невкусным чаем. — Пей давай. А то ещё дольше мучиться будешь, — Уилл настаивает, мягко поддерживая кружку рукой, потому что Майк, кажется, вот-вот уронит её прямо на постель. Его взгляд тёплый, чуть насмешливый, но в нём есть эта искренняя, неприкрытая забота. — Если при этом ты будешь рядом, я не против… — хрипит Майк, бросая на него короткий взгляд. На губах Уилла появляется улыбка — мягкая, тёплая, почти застенчивая. Майк с трудом и перерывами всё‑таки допивает лекарство. Уилл берёт кружку и убирает её на стол, и вдруг достаёт из кармана свой телефон. Майк тут же вскидывает брови, уставившись на него с любопытством. — Тебе оставили телефон? — Конечно. А если что‑то случится? Надо же как‑то вожатым сообщить. — Хах. К примеру, если я вдруг откинусь? — шутит Майк, но его тело снова мелко подрагивает, температура всё же не отпускает его так просто. — Да, — подхватывает шутку Уилл, подходит к Майку и осторожно укрывает его одеялом. — Если бы это помогло… — шепчет Уилер, позволяя ему укрыть себя. — А не помогает? Может, ещё одно одеяло взять… Хотя подожди, — Уилл вдруг замирает, и на его лице появляется выражение, будто его посетила какая‑то гениальная идея. Глаза загораются озорным огоньком, а на губах ползёт очередная подозрительная улыбка. — Я знаю, как сделать так, чтобы тебе стало теплее. Майк вопросительно посмотрел на него, будучи укрытым одеялом по самый подбородок. Уилл наклонился и положил телефон на свободный край кровати. Затем, слегка подняв одеяло, он впустил внутрь прохладный воздух — едва заметный сквозняк коснулся кожи, и Майк невольно напряг мышцы, ощутив резкий контраст между теплом под одеялом и прохладой снаружи. В следующий миг Уилл ловко скользнул под одеяло, ложась рядом с ним. — Стой, Уилл… — шепнул Майк, его голос дрогнул, но он всё равно чуть отодвинулся назад, освобождая ему место. — Ты же можешь заразиться. — Да и наплевать, — спокойно ответил Уилл, и его руки осторожно легли на талию Майка под одеялом. Но едва ли он это сделал, как Майк резко вздрогнул, словно от удара током, вызывая этим самым лёгкое недопонимание. — Это… — Он на мгновение замялся, взгляд его стал чуть взволнованным. — Просто из‑за температуры моё тело слишком чувствительное… — А… мне убрать? — Уилл невольно замер, его пальцы чуть дрогнули. Он и представить не мог, что Майк может быть ещё более восприимчивым к прикосновениям, чем обычно, — казалось, куда уж больше… — Нет. Всё в порядке, — Майк сам чуть подвинулся к нему, и их тела наконец соприкоснулись: животы прижались друг к другу, ноги невольно переплелись. Они медленно устраивались удобнее, подстраиваясь друг под друга, как кусочки пазла, которые наконец нашли своё место. Майк осторожно уткнулся носом в изгиб его шеи и глубоко вдохнул — аромат Уилла на мгновение заставил его забыть о лихорадке и слабости. Они лежали так какое‑то время, погружённые в тишину, нарушаемую лишь их дыханием. Майк дышал глубоко, постепенно успокаиваясь, а Уилл аккуратно водил рукой вдоль его спины, чувствуя, как он слегка прогибается под его касаниями, и ощущая на своей коже горячее, прерывистое дыхание. — Тебе теплее? — тихо, почти шёпотом, спросил Уилл. — Мгм… — мыкнул Майк куда‑то в его шею. Постепенно действие лекарств начало сказываться: дыхание Майка стало ровнее, глубже, дрожь, терзавшая его тело, утихла, напряжённые мышцы расслабились. Рука Уилла тем временем запуталась в его волосах, пальцы нежно поглаживали кожу головы, и Майк, поддавшись этому убаюкивающему движению, всё больше погружался в состояние полудрёмы. — Майк?.. — Уилл на мгновение замер, замедлил движения, ожидая ответа, но в ответ — лишь тихое, размеренное дыхание. Он уснул. Уилл невольно застыл, осознавая это. Майк уснул так быстро… Так доверчиво, прямо в его руках, полностью отдавшись покою и теплу, которое он ему дарил. И хотя Уиллу, честно говоря, было жарко — лето, одеяло, их разгорячённые тела, — он не шелохнулся. Потому что хотел, чтобы Майку было тепло. Потому что был готов стать для него живым источником тепла, если это поможет ему почувствовать себя лучше. Уилл и сам не заметил, как его сознание медленно поплыло, унося в сон, — он вовсе не планировал засыпать, но усталость и умиротворение взяли своё. Проснулся он лишь через пару часов — резко, от ощущения липкости: футболка прилипла к спине, воздух под одеялом казался густым и раскалённым, а между их телами, прижатыми друг к другу, словно образовалась маленькая вселенная, где всё определённо плавилось от жара. Уилл осторожно отстранился, и в тот же миг Майк, вздрогнув, проснулся и сам откинул от себя одеяло, вдыхая прохладный воздух. Всё это происходило так естественно, так непринуждённо. Майк просто болел, его бросало то в жар, то в холод, а Уилл просто был рядом, заботился о нём. Он даже успел сбегать в столовую и принести им поесть — повезло, что Стив настолько ему доверял, что оставил ключи практически от всех помещений лагеря. Видимо, Уилл заслужил хорошую репутацию: он создавал образ ответственного, надёжного мальчика, на которого никто и не подумал бы чего-то дурного… Время уже перевалило за три часа дня, когда Майк и Уилл наконец приняли решение отправиться в общую душевую — оба действительно сильно вспотели и отчаянно нуждались в освежении. Майк, колеблясь, попросил Уилла пойти вместе с ним. Просто дело в том, что вчера вечером он мылся в одиночестве и едва не потерял сознание — резкий контраст между горячей водой и разгорячённым телом, поражённым температурой, сыграл злую шутку, заставив мир перед глазами поплыть. Боясь повторения этой ситуации, Майк просил не о совместном душе — он просто просил о присутствии, о гарантии, что кто-то будет рядом на случай, если снова будет риск свалится прямо в душе. Просто побыть за стенкой соседней душевой, за плотной занавеской — главное, чтобы он был где-то рядом. Да, Майк настолько боялся обмороков, что если бы он реально упал, то его бы даже не смутило так сильно то, что Уилл мог увидеть его голым, это не было бы хуже, чем если бы он тут откинулся, на самом-то деле. И всё же он надеялся, что до этого дело не дойдёт. Они направились к душевой вместе. Шаги Майка были чуть замедленными, дыхание — чуть более частым, чем обычно. Уилл шёл рядом, и сама его близость действовала как успокоительное. В просторном помещении с кафельными стенами они разошлись по соседним кабинам, плотно задёрнули занавески, разделись там, включили воду, стараясь не намочить одежду. Шум воды, льющейся из соседних леек, создавал странный, почти интимный дуэт — два независимых потока, разделённых перегородкой, но звучавших в едином ритме. И всё же, даже несмотря на то, что они не могли друг друга видеть, воображение Майка разыгралось. С лёгким возбуждением и стыдом он представлял себе Уилла по ту сторону стены. Его разум, вопреки воле, рисовал яркие картины: как прозрачные капли воды стекают по изгибам его плеч и спины, как он прикрывает глаза и глубоко выдыхает, ощущая на коже тепло воды. Майк не знал, какой температуры воду тот предпочитает — обжигающе горячую или ласково тёплую, — но его фантазия дорисовывала всё остальное: лёгкую дрожь его ресниц, капли, сверкающие в волосах, расслабленное выражение лица. И на самом деле, будь Майк не таким трусливым, он бы, может, даже хотел бы принять душ вместе с Уиллом… Хотел бы быть одним из тех, кто не видит в наготе ничего постыдного, кто может без колебаний разделить с кем-то такой простой и естественный момент, как принятие душа. Хотел бы перестать прятаться за занавесками собственных страхов и комплексов. Но он был тем, кем был, — застенчивым, закомплексованным подростком, для которого оголиться означало не просто снять одежду, а обнажить душу, показать свою уязвимость, рискнуть доверием. И всё же… Уилл был исключением. Постепенно, шаг за шагом, он становился для Майка тем человеком, кому он мог довериться. Доверие, которое Майк испытывал к нему, было особенным. Оно проявлялось не в громких словах, это было доверие, позволившее Уиллу прикасаться к Майку так, как он не позволил бы никому другому — не только физически, но и эмоционально. И с каждым мгновением, проведённым рядом, это доверие крепло: дискомфорт отступал, а желание убежать, столь знакомое Майку прежде, сменялось тихим желанием просто быть рядом. Он хочет быть рядом с Уиллом. Впрочем, фантазии отступили на второй план, когда они переоделись и вышли из душевых отделений. Они появлялись словно заново рождёнными: одетые, в чистых парах шорт и футболок, с мокрыми волосами, прилипшими ко лбу, с щеками, раскрасневшимися от горячей воды. Их шаги обратно в комнату сопровождались смехом, лёгким шумом взмахов полотенец — они шутливо погоняли друг друга, шлепая ими по спинам и задницам. Вернувшись в комнату, они тут же падали на кровать, продолжая беситься. Уилл пытался щекотать Майка, а он, защищаясь, случайно задел его локтем, въехав по рёбрам — и вот он уже победил в сражении щекоткой. Но стоило минутной возне утихнуть, как Уилл, отбросив дурачества, вновь принимал на себя роль заботливого медбрата. Его движения становились плавными, осторожными: он давал Майку лекарства, аккуратно забрызгивал горло спреем, стараясь облегчить его состояние, чтобы температура хотя бы немного отступила. Они лежали рядом, прижавшись друг к другу, и смотрели аниме «Обещанный Неверленд» на телефоне Уилла — через одну пару проводных наушников, деля между собой звуки и эмоции. Постепенно они полностью погрузились в сюжет: первый сезон пролетел незаметно, хотя и с небольшими перерывами. Время от времени Майк отключался — действие таблеток и спад температуры давали о себе знать, усталость от болезни брала верх. Он просто засыпал, обессиленный, а Уилл терпеливо ждал, пока он проснётся, чтобы продолжить совместный просмотр. В эти минуты он ненадолго отвлекался — заходил в игру, играл пару каток, но всё равно краем сознания оставался здесь, рядом с ним. Так незаметно пролетело время — до самого вечера, до восьми часов, когда в комнату шумно ворвался Лукас вместе с двумя другими соседями. Их голоса, смех, торопливые шаги — всё это резко ворвалось в их тихий, уютный мир. Уилл, лежавший рядом со спящим Майком, мгновенно отреагировал: он грозно шикнул на них, призывая к тишине. В этот момент он выглядел почти суровым — но лишь потому, что хотел защитить покой Майка. Это, кстати, был первый раз, когда Уилл по-настоящему общался с Лукасом. Не просто кивал при встрече, а объяснял — подробно, терпеливо — какие лекарства нужны Майку и для чего. Он показывал упаковки, рассказывал о дозировках, а Лукас кивал, стараясь запомнить, хотя его внимание то и дело ускользало. Он бросал на Уилла подозрительные взгляды, будто пытался прочесть между строк, понять, чем они занимались весь день. Но его подозрения были напрасны. Потому что правда была куда проще и чище его мыслей. Весь день Уилл и Майк просто наслаждались моментом одиночества в пустом лагере: тайком таскали вкусняшки из столовой, смотрели аниме, играли в онлайн-игру, болтали обо всём на свете. Они обнимались, лежали на одной кровати, делили тепло и тишину — и даже не целовались. И виной тому был Майк. Он категорически отказывался от этого, и причина была до боли простой: он не хотел, чтобы Уилл заразился. Не хотел, чтобы он страдал из-за этой непонятной болезни, которая, скорее всего, была всего лишь простудой. Майк болел редко, но уж если заболевал — то метко. Обычно в такие моменты на пять дней, а то и на целую неделю он выпадал из жизни, чувствуя себя разбитым, но сейчас упорно скрывал это от вожатых. Он не хотел, чтобы его отправили домой. К вечеру Уиллу пришлось уйти. Потребность в постоянном присмотре отпала, да и у Майка были соседи — те, кто в случае чего мог ему помочь. Пусть они и опасались заразиться, но всё же были там. Уилл вернулся в свою комнату к девяти часам, опустился на кровать и замер, погрузившись в тишину. Переписка этой ночью вышла короткой — Майк быстро уснул.

21:12

Dirt_MasterM1:

Спасибо, что присмотрел за мной сегодня

Это, наверное, первый раз, когда мы так много времени были вместе… Да?

By_W: Да, именно :) Мне понравилось ухаживать за тобой!

Dirt_MasterM1:

А мне не очень нравится болеть

Но если за мной будешь ухаживать ты, я бы хотел болеть ещё минимум неделю

By_W: Хитрый

Dirt_MasterM1:

Возможно

Кстати, тут парни забавно шарахаются от меня и боятся, что я их заражу

By_W: Трусишки

Dirt_MasterM1:

Дааа

Чёрт, прости, меня снова клонит в сон

Кажется, я чуть ли не отрубился и уронил телефон на своё лицо...

By_W: Ххахах Лол Ложись, кот. Мы всё равно ещё встретимся у тебя во снах Сообщения Уилла были прочитаны, но ответа не последовало. Майк заснул, всё ещё держа телефон в руках и прижимая его к груди, словно это был какой‑то талисман. В тот момент Лукас, который ещё не спал, заметил это. Он подошёл ближе, бросил взгляд на экран — тот ещё не погас, и переписка была отчётливо видна. Лукас лишь поморщился, увидев ласковое «кот», и молча выключил телефон, чтобы яркий свет не резал глаза в темноте. Уилл лёг спать только через три часа после последних сообщений — которые были отправлены в 21:27. На следующее утро он проснулся с тупой, пульсирующей болью в голове и такой тяжестью во всём теле, будто его придавило невидимой плитой. Он долго лежал, пытаясь собраться с силами, хотя спал достаточно. Дастин был первым, кто заметил, что его друг выглядит как-то хреново. До обеда Уилл ещё цеплялся за одну мысль, убеждая себя, что это случайность. Но когда они вернулись после трапезы, его вдруг резко замутило — и чуть ли не стошнило. Тогда стало уже понятно: он не просто плохо себя чувствует. Он заразился. Заразился от Майка, хотя они даже не целовались. Видимо, болезни было достаточно того, что у Уилла не самый крепкий иммунитет, и того, что они лежали в обнимку — этого хватило, чтобы вирус нашёл новую жертву. Первым запаниковал даже не сам Уилл, а Дастин. Он заметался по комнате, жестикулируя так энергично, будто пытался отогнать невидимую силу: — Слушай, чувак, ну нахрен тебя! Ты, конечно, мой лучший друг, но я не хочу заразиться, так что я сваливаю в любую другую комнату, потому что мне нужно доделать проект вместе со Сьюзи, а если я заболею, я точно не смогу на этом сосредоточиться! — Он схватил ноутбук — тот, кстати, вожатые не забрали, потому что Дастину и правда нужно было учиться. Уилл, укутавшись в одеяло — температура уже давала о себе знать, — скептически поднял бровь: — Да? И куда же ты собрался? — Куда угодно, только бы не заразиться этой чумой, — выпалил Дастин, продолжая лихорадочно собирать вещи. — Это не чума, — Уилл закатил глаза, но тут же поморщился от вспышки боли в висках. — А вдруг? Вдруг какой‑то новый вирус, я читал, что сейчас распространяется один прямиком из Индии! — Да, и он явно поразил меня с Майком, а ты будешь следующим, — усмехнулся Уилл, всё ещё ощущая эту противную головную боль. Дастин вдруг замер, вскинул брови, и его лицо озарилось догадкой: — Погоди‑ка. Точно! — Он перестал метаться и уставился на друга. — Вы же с ним только и болеете! — проговорил он, а Уилл чуть наклонил голову вбок, ожидая продолжения. — Ну и? — Так вы и оставайтесь одни в комнате! А я просто поменяюсь с Майком, пока вы не поправитесь! — Дастин взмахнул рукой, в которой держал карандаш, словно волшебной палочкой, и на его лице появилась торжествующая улыбка, будто он только что изобрёл вакцину от всех болезней разом.