What We Always Were

      — Закажем суши? — спросил Хадсон, стоило им переступить порог квартиры.       Оба разулись в прихожей и аккуратно поставили обувь на полку. Куртки отправились следом — их без спешки повесили на вешалку.       — Ты же знаешь, я готов их есть постоянно, — отозвался Коннор с напускным спокойствием, за которым скрывалось давящее напряжение.       Он так и остался стоять у двери, едва не касаясь косяка спиной, словно любое движение вглубь комнаты могло вынудить его броситься прочь. Хадсон задержал на нём взгляд, но решил, что другу просто нужно время прийти в себя.       Кайли дома не было — она ушла на работу. И, возможно, из-за роя мыслей в голове и недавних стычек с Франсуа, Коннор чувствовал, как в животе завязывается узел. Разве не глупо вообще задумываться о подобном? Они с Хадсоном просто друзья… так почему же его гложет чувство вины из-за того, что сейчас он в квартире, которую Хадсон делит со своей девушкой?       Коннор откашлялся, но не сдвинулся с места. Хадсон заметил его оцепенение лишь спустя несколько минут, когда вернулся из спальни. Вместо узких брюк на нём теперь были свободные джоггеры и уютное худи.       — Ты чего там застрял? — Хадсон нахмурился, глядя на него с долей упрёка и иронии. — На, держи!       Он бросил другу комплект одежды — жест был резким, но полным заботы.       — У нас есть пара часов до твоего следующего мероприятия, так что устраивайся поудобнее, — добавил он с лёгкой улыбкой.       Коннор поймал вещи и улыбнулся в ответ. Он прошёл в гостиную и совершенно естественно переоделся прямо при Хадсоне. Тот в это время заглянул в холодильник и достал две бутылки воды. Уличную одежду Коннор сложил и оставил на пуфике в углу.       Гизмо дремал в своём кошачьем домике, почти не обращая на них внимания.       — Боюсь, до приезда курьера могу предложить только воду, — Хадсон шутливо скривился. — Мы с Кайли так и не сходили в магазин, чтобы забить кладовку продуктами.       Коннор взял бутылку, поправляя рукав худи, и невольно вдохнул знакомый аромат Хадсона: смесь цветочного кондиционера для белья с древесными нотками. Этот запах казался до боли родным и успокаивающим. Парень на мгновение заглянул в телефон, прежде чем сесть на диван, и не заметил, как Хадсон нахмурился, наблюдая за ним.       — Снова проблемы? — спросил Хадсон, откидываясь в кресле напротив и закидывая ногу на ногу. Половину бутылки он осушил почти залпом.       Коннор поднял глаза, и на его лице отразился вопрос. Он помедлил секунду, прежде чем отложить телефон в сторону.       — Просто… от него уже два дня ни слуху ни духу.       — Ого… — протянул Хадсон, изображая изумление. — Вы что, решили опробовать какие-то инопланетные способы общения?       Коннор выдавил безрадостную улыбку. Он понимал: слова Хадсона попали в самую цель — прямолинейно, без фильтров, указывая на затянувшееся молчание последних дней. Он не отвечал на его сообщения, и каждое слово Хадсона напоминало, что тяжёлого разговора не избежать. Узел в животе затянулся туже — смесь вины и осознания того, что рано или поздно придётся открыться и взглянуть правде в глаза.       — Ну надо же… — пробормотал Хадсон, опуская бутылку и упираясь локтями в бёдра. — А я-то переживал, что где-то накосячил или случайно взорвал планету. Но, оказывается, вы тут ставите какой-то исключительный эксперимент, да?       Коннор вздохнул и поглубже вжался в подушки дивана, пытаясь расслабить напряжённые плечи.       — Нет… я просто… — его голос зазвучал тише. — Мне нужно было время, чтобы привести мысли в порядок. Но я понимаю, что поступил крайне эгоистично.       Хадсон вскинул бровь, скрестив руки на груди.       — Эгоистично… ты? — усмехнулся он. Коннор был кем угодно, но только не эгоистом.       Тот слабо рассмеялся, криво усмехнувшись.       — Знаю, звучит нелепо, но… иногда мне не хочется втягивать тебя в тот хаос, в котором я нахожусь.       Хадсон долго смотрел на него, и в его взгляде смешались раздражение и понимание.       — Коннор, если я когда-нибудь решу, что у тебя в голове кавардак… ты же знаешь, я прямо скажу тебе об этом. Собственно, уже говорил. Но при этом… я не позволю тебе запираться в этом хаосе в одиночку. Ни на секунду. Не тогда, когда я могу помочь. Не тогда, когда я рядом.       Коннор понимал: это чистая правда. Чёрт возьми, Хадсон оставался непоколебим с самого первого дня их знакомства. Всегда рядом, даже когда Коннор окончательно запутывался в собственных проблемах. И эти слова — такие твёрдые и одновременно полные тревоги — принесли облегчение напополам с виной, от которой перехватило дыхание. Он чувствовал: Хадсон не осуждает его; он просто не хочет, чтобы друг шёл ко дну в одиночку.       — Я знаю… — выдохнул наконец Коннор, опустив голову, а на его губах появилась слабая улыбка. — И спасибо тебе за это.       Хадсон ответил не сразу, но когда Коннор поднял глаза и уловил едва заметный, дрожащий блеск в его взгляде, он понял: друг ждёт. Ждёт объяснений.       Коннор молчал. Слова не шли. И тогда Хадсон помог ему, заговорив первым.       — Вы поссорились?       Коннор едва заметно кивнул и тут же отвернулся к телефону, экран которого оставался чёрным. Ни уведомлений. Ни сообщений от Франсуа. Ничего. Словно сама тишина превратилась в очередную форму наказания.       Он тяжело вздохнул, будто ему часами не хватало воздуха. Открутил крышку и сделал долгий глоток — слишком долгий, пытаясь протолкнуть вместе с водой всё то, что застряло в горле.       — Всё превратилось в чёртов кавардак, Хадди… — прошептал он и откашлялся, когда голос предательски дрогнул. — То есть… я даже не знаю, в какой момент мы пришли к этому. Мы постоянно ссоримся.       Хадсон плотно сжал губы. Он не стал отпускать саркастичных замечаний или пытаться разрядить обстановку шуткой. Почему-то так было намного хуже.       — Да, — медленно произнёс он наконец. — Я знаю.       И Коннор понимал: тот действительно знает. Не потому, что ему уже выложили все подробности, а потому что Хадсон всегда видел куда больше, чем казалось. Он понимал его молчание, перемены в настроении, то, как напрягаются плечи, когда что-то идёт не так.       Было очевидно, насколько вся ситуация злит Хадсона. Но злился он не на Коннора, а на всё то, что выматывало его друга. На Франсуа, на вечные скандалы, на эту усталую, надломленную версию человека, сидящего перед ним.       На секунду Коннор задался вопросом: а не зря ли он вообще завёл этот разговор? Если Хадсону и так не по себе от их вечных стычек, то страшно представить его реакцию на всю правду. На те слова, что были сказаны. На историю с браслетом. На последовавшее молчание. На двухдневное исчезновение.       Может, ему стоило прекратить этот разговор? Подождать ещё немного?       Но Хадсон смотрел на него слишком пристально, не давая возможности отступить.       И Коннор заговорил, тщательно избегая деталей, которые напрямую касались самого Хадсона. Это был хрупкий баланс: хотелось быть честным в чувствах, но при этом не дать Хадсону прочитать между строк, что многие ссоры с Франсуа вспыхивали именно из-за него.       Не хотелось обременять друга виной, к которой тот не имел никакого отношения. Это было бы несправедливо. Хадсон ни в чём не виноват, и Коннор не мог позволить грузу своего смятения обрушиться на лучшего друга. Он взвешивал каждую фразу, каждую паузу, стараясь сказать ровно столько, чтобы Хадсон осознал масштаб случившегося, не погружаясь в водоворот чужих отношений.       Тем не менее, в каждом предложении сквозила дрожь тревоги, ведь полная правда была совсем рядом, спрятанная в недосказанных фразах. И Хадсон это чувствовал. Именно поэтому, несмотря на все попытки Коннора защитить его, взгляд друга пронзал насквозь.       Хадсон слушал молча, контролируя каждый жест и мимику, стараясь не выдать своего отношения к услышанному. Но всё изменилось, когда речь зашла о споре из-за браслета. Хадсон уловил дрожь в голосе Коннора, заметил, как его пальцы непроизвольно сжали бутылку, и сразу понял: в этот раз всё иначе. Эту ссору Коннор не смог бы приукрасить или смягчить — ту самую, в которой Хадсон был незримым участником.       Коннор сглотнул и дрогнувшим голосом пересказал всё в точности, как было. Без фильтров, без обтекаемых объяснений или оправданий; только голая правда, каждая деталь и каждая эмоция. Пока он говорил, Хадсону казалось, что комната вокруг них сужается, а воздух тяжелеет от привычной смеси вины, тревоги и той близости, что всегда их связывала. Слушать подобное было нелегко, но он не отводил глаз и не перебивал; он знал: его роль не в том, чтобы судить, а в том, чтобы быть рядом и поддерживать, когда Коннор сомневается в себе.       Когда рассказ был окончен, воцарилась абсолютная тишина. Хадсон глубоко вдохнул и, прежде чем ответить, позволил себе короткий вздох.       — Я так и знал, — пробормотал Хадсон. Коннор посмотрел на него с дивана в полном замешательстве, всё ещё сжимая бутылку в руках.       — В каком смысле? — спросил Коннор, упираясь локтями в колени и не двигаясь с места.       — Я, конечно, иногда произвожу такое впечатление… но я не идиот, — Хадсон попытался отшутиться, но тут же понял, что обоим не до смеха. — Почему-то у меня было предчувствие, что… — он неловко взмахнул руками, пытаясь собраться с мыслями. — Не хочу казаться самовлюблённым придурком, но я чувствовал, что в какой-то степени виноват во всём этом.       Коннор нахмурился, слегка подавшись вперёд. Сиди тот рядом, он бы обязательно взял Хадсона за руку и сжал её в знак протеста.       — Что? Нет! — твёрдо отрезал он. — В этом нет ни капли твоей вины, Хадди.       — Наверное, я всё понимаю, — прошептал Хадсон, опуская взгляд и теребя край рукава. — Франсуа…       Он замолчал, глубоко вздохнув, словно сами слова давались ему физически тяжело. Коннор не сводил с него глаз, ловя каждое движение, каждый вздох и каждую микромимику.       — И что же именно ты понимаешь? — спросил Коннор, чуть сдвинув брови.       — Ну, — Хадсон замялся, его голос звучал неуверенно, — может, я и сам приложил руку к неуверенности твоего парня?       Коннор не понял, было ли это утверждением или вопросом. Он несколько секунд всматривался в лицо Хадсона и решил, что всё-таки второе.       — Ты не можешь отвечать за то, что чувствуют, думают или решают другие, — Коннор пожал плечами, будто говорил о самых очевидных вещах. — То, что происходит между нами, от тебя не зависит.       — Да, но… — начал было Хадсон, но не договорил.       — Никаких «но», — решительно, хоть и спокойно перебил Коннор. — В чём именно твоя вина? В том, что хорошо меня знаешь? В нашей дружбе? В том, что следишь, чтобы луна не упала с неба и не врезалась в солнце?       Хадсон грустно усмехнулся, склонив голову набок.       — Ты не можешь… нет, — поправил Коннор небрежным жестом. — Есть вещи, которые неизбежны — и для тебя, и для меня. Неуверенность Франсуа — это его личная проблема. Но если кто и может подпитывать её или облегчать… так это я. Я его парень.       Хадсон кивнул, хотя взгляд его казался отсутствующим, будто мысли витали где-то в другом месте.       — Чёрт, — Хадсон резко провёл рукой по лицу и внезапно наткнулся взглядом на браслет у себя на запястье. — Он так ничего и не написал с тех пор?       — Совсем ничего, — прошептал Коннор. — Даже на звонки не ответил.       — Ну надо же, — Хадсон закатил глаза, и в его голосе прорезалось недоверие. — Разве не из-за этого вы и разругались?       Коннор опустил голову, вертя в руках бутылку и стараясь скрыть смесь обиды и горечи.       — Знаю, — он неопределённо повёл губами, пытаясь замять тему. — Наверное, он просто не готов к разговору.       — Пусть идёт нахрен, — Хадсон больше не скрывал раздражения. — Ты завтра уезжаешь на месяц. Неужели ему на это совсем наплевать?       Коннор ответил не сразу. Вопрос больно кольнул в груди — ведь именно об этом он думал все эти бесконечные ночи. И всё же какая-то глупая часть его души продолжала верить, что он это заслужил. Что молчание — логичный исход, расплата за то, что он всё сделал не так.       Но стоило об этом подумать, как пришло осознание: это несправедливо. По отношению к ним обоим.       — Мы взрослые люди, — наконец выдавил он едва слышно. — Достаточно взрослые, чтобы обсуждать свои проблемы. Игнорирование меня — это… это не поступок взрослого человека.       Хадсон сжал челюсти, явно соглашаясь.       — Это не выход.       Коннор сглотнул. Между ними снова повисла тишина — тяжёлая и неловкая.       — Может, в этот раз… — начал он, но фраза застряла в горле. — Может, в этот раз это действительно конец.       Он произнёс это почти шёпотом, словно громкие слова могли сделать этот финал окончательным.       Хадсон молча поднялся. Он медленно подошёл к дивану и сел рядом с Коннором. Всё произошло настолько естественно, что Коннор едва успел осознать это, прежде чем повернуться к нему.       Хадсон поднял руку и с нежностью, которая резко контрастировала с его недавней злостью, провёл большим пальцем по линии челюсти Коннора. Тот поднял глаза и встретил взгляд, полный искренней тревоги — без осуждения, без упрёков.       — Вы любите друг друга… — негромко сказал Хадсон, словно это была не догадка, а непоколебимая истина. — И это видно.       Он говорил без спешки, не пытаясь в чём-то убедить. Хадсон не отрывал взгляда, изучая друга с почти благоговейным вниманием. Коннор сейчас выглядел иначе, подумал он. Беззащитным. С поникшими плечами и потухшим взглядом, совсем не похожий на того Коннора, который обычно отшучивался, чтобы спрятать боль. Более хрупким. Словно эмоциональное истощение пропитало его до самых костей.       Хадсон не стал ничего анализировать. Он действовал по наитию. Обнял Коннора и притянул к себе — крепко, но осторожно, будто боялся, что тот может сломаться в его руках.       Коннор не сопротивлялся. Напротив, он прильнул к нему с такой покорностью, которая была красноречивее любых слов.       — Всё наладится, — негромко произнёс Хадсон. — Не прямо сейчас, может, и не сегодня… но это пройдёт. Вы поговорите. Когда оба будете готовы.       Коннор закрыл глаза и обнял его в ответ, обвив руками талию Хадсона. Он прижался к нему с такой силой, которую сам от себя не ожидал, — потребность в этом вспыхнула в груди быстрее, чем он успел её подавить. Он уткнулся лицом в изгиб шеи Хадсона и невольно вдохнул его запах. От того пахло чистотой, чем-то родным и успокаивающим. Словно он вернулся домой.       На секунду — всего на одну — его сердце перестало бешено колотиться. Шум от мыслей в голове утих. Всё замерло.       А затем внутри него что-то изменилось.       Этот долгий контакт, то, как Хадсон не спешил его отпускать, тепло его тела, запах, который теперь был слишком близко… всё это отозвалось странным чувством в животе. Это не было облегчением. Не было утешением.       Это было нечто иное.       Нечто такое, чему не хотелось давать имя, ведь сделать это — значит признать. А признание пугало до смерти.       Коннор слегка отстранился, ровно настолько, чтобы перевести дух, стараясь, чтобы движение выглядело естественным. Но Хадсон не отодвинулся. Он всё ещё был здесь. Слишком близко. Когда Коннор поднял голову, их лица разделяли считанные сантиметры.       Слишком близко.       Воздух между ними стал густым, пропитанным немым напряжением, которое никто не решался нарушить. Коннор затаил дыхание. Хадсон тоже. Весь мир, казалось, сжался до этого узкого пространства между их губами, до той застывшей секунды, когда ничего не происходило… но в любой момент всё это могло вылиться во что угодно.       И тут, словно спасение, ниспосланное с небес, раздался сигнал домофона.       Никогда в жизни Коннор не был так благодарен курьеру с суши.       Хадсон вскочил почти мгновенно — слишком быстро, будто ему срочно требовалось увеличить дистанцию.       — Должно быть, еда приехала, — прочистив горло, бросил он.       Коннор лишь кивнул, чувствуя, как пульс всё ещё зашкаливает.       Пока Хадсон шёл к двери, Коннор сидел как вкопанный, пытаясь осознать, что это, чёрт возьми, сейчас было. И судя по тому, как Хадсон едва ли не бегом бросился отвечать на звонок домофона, он был не единственным, кто это почувствовал.

***

      Тейлор встретила Коннора в аэропорту. Они ехали на машине сестры, так как свой автомобиль Коннор оставил в Канаде. Брать его с собой не было смысла — парень не хотел проводить столько времени за рулём в полном одиночестве, тем более зная, что через пару недель всё равно придётся возвращаться на съёмки второго сезона.       К тому же он был не в том состоянии, чтобы часами — или днями — вести машину. Коннор понимал: стоит ему окончательно расклеиться из-за бардака в голове, и он просто не доедет.       Он ушёл из квартиры Франсуа тем же утром. Сделал это тихо, с гадким чувством, словно покидает место, которое ему больше не принадлежало. От Франсуа не было никаких вестей. Ни сообщений, ни звонков. Тишина, плотная и давящая, навалилась на грудь абсурдным грузом, который не исчез даже после перелёта в другую страну.       Коннор почти не ел последние несколько дней. Голод казался чем-то далёким и неважным. Сон тоже не шёл: стоило закрыть глаза, как разум заполняли незаконченные споры, неудачно брошенные фразы и взгляды, истинный смысл которых он осознал слишком поздно. Всю ночь он ворочался, глядя в потолок в ожидании звука, который так и не раздался.       Накануне, поддавшись тревоге и беспокойству, Коннор переступил через гордость. Он написал Софи Нелисс, чтобы узнать, не у неё ли Франсуа. Сама мысль об этом казалась унизительной, выдавала его отчаяние, но другого выхода он не видел.       Ведь Франсуа никогда так не поступал.       Он никогда не уходил молча. Никогда не исчезал. И именно это — даже больше, чем сама ссора — заставляло его буквально лезть на стену от неизвестности.       — Выглядишь хреново, — бросила Тейлор, на секунду отвлёкшись от дороги, чтобы взглянуть на брата.       Коннор выдавил усталую улыбку — из тех, что никогда не затрагивают глаз.       — Спасибо за ценное замечание, — пробормотал он.       Тейлор фыркнула, но настаивать на разговоре не стала. Она прекрасно знала, когда нужно говорить, а когда лучше промолчать. Машина двигалась по знакомым улицам, но Коннору чудилось, словно всё вокруг было немного «не тем», словно он вернулся в жизнь, которая благополучно продолжалась без него.       Он прислонился головой к стеклу и закрыл глаза.       Впервые с момента посадки в самолёт его посетила мысль: возможно, когда он вернётся, всё будет совсем иначе.       Софи ответила не так быстро, как хотелось бы. А когда ответ пришёл, он оказался отрицательным.       Франсуа у неё не было.       От этого, в каком-то жестоком смысле, стало лишь хуже.       Телефон завибрировал. Коннор метнулся к нему так резко и отчаянно, что даже не попытался скрыть своего порыва. На долю секунды он был уверен: это Франсуа. Движение вышло настолько дёрганым, что Тейлор, сидевшая за рулём, усмехнулась.       — Полегче, — бросила она. — Ты так телефон сломаешь.       Коннор опустил взгляд ещё до того, как прочитал имя на экране, будто тело заранее знало — это не тот, кого он так ждал. Плечи поникли, стоило увидеть отправителя.       Это был Хадсон.       «Как долетел?»       Простой, короткий вопрос.       Коннор поёрзал на сиденье, откидываясь на подголовник и набирая ответ. Они попрощались вчера, когда Коннор буквально в одного съел заказанные суши, после чего умчался на фотосессию, затянувшуюся до глубокой ночи. Он запретил себе раздумывать о том странном моменте, который повис между ними перед звонком домофона.       Ведь это ровным счётом ничего не значило.       Просто минутная слабость.       И Хадсон, который, как всегда, оказался рядом.       Иногда Коннору казалось, что он — энергетический вампир, высасывающий силы из самых близких людей. А Хадсон, видимо, просто питал слабость к грустным лицам.       Коннор так и не решился сказать Хадсону о своей затее временно не носить их парные браслеты. Просто не смог.       «Долетел быстро», — напечатал он наконец.       А потом добавил: «Печенье с шоколадной крошкой и латте? Мой желудок послал меня нахрен».       Ответ пришёл мгновенно.       «Уничтожь ванную Тейлор. И передай ей привет от меня».       Коннор негромко и искренне рассмеялся, поворачивая экран к сестре.       — Хадсон передаёт привет.       Тейлор улыбнулась, не отрывая взгляд от дороги.       — Скажи ему, что Лос-Анджелес ждёт его, детка.       Коннор так и сделал, а улыбка на его лице стала куда шире, чем он ожидал. Тейлор обожала Хадсона. Иногда Коннор был готов поклясться, что сестра симпатизирует его другу даже больше, чем родному брату, — а это говорило о многом.       Но они оба понимали: их встречу придётся отложить.       Хадсон задержится в Ванкувере, а потом его ждёт недельная поездка с Кайли — они планировали её чуть ли не как операцию по спасению своих отношений. Учитывая скорое начало съёмок, свободное время превратилось в непозволительную роскошь. У обоих хватало рабочих проектов, накладывающихся на съёмочный период, — обязательства, требовавшие их полного присутствия.       В идеале им стоило клонировать себя.       Или найти толковых двойников.       А ведь впереди ещё промо-туры, интервью, красные дорожки и всё остальное, что всегда обрушивалось на них подобно потоку лавины, который невозможно было остановить.       Коннор снова прислонился к окну, наблюдая за мелькающим городом.       На мгновение переписка с Хадсоном ослабила давление в груди. Совсем чуть-чуть. Достаточно, чтобы просто вздохнуть.       Коннор осознал, что так и не ответил Хадсону насчёт совместных планов на следующие выходные — как раз тогда Франсуа должен был прилететь в Лос-Анджелес, прямо перед отъездом Хадсона и Кайли. В конце концов, он ведь даже не был уверен, что Франсуа всё ещё был его парнем. Да и идея двойного свидания в Лос-Анджелесе теперь казалась сомнительной затеей, которая вряд ли пошла бы на пользу отношениям Хадсона.

***

      Хадсон вышел из офиса «Ари́ции», перекинув пиджак через руку и уже держа телефон наготове. Он направился к обочине, где его ждала Елена с заведённым мотором. Представители «Ари́ции» и «Эрме́с» связались с его агентом напрямую, предложив участие в кампаниях их новых коллекций. Никаких долгосрочных контрактов. Никакой эксклюзивности. Именно те условия, на которые Хадсон охотно соглашался.       Модельный бизнес никогда не был для него приоритетен. Этот мир казался красивым, поверхностным и порой чертовски изматывающим. Но это были конкретные предложения, хорошо оплачиваемые и с чёткими сроками. Отказаться было трудно.       Елена протянула ему стаканчик с кофе, стоило ему сесть в машину.       — У нас ещё есть время, чтобы ты перекусил, — заметила она, глядя на него поверх солнечных очков.       — Я не голоден, — отозвался Хадсон, на автомате отпивая кофе и одновременно печатая короткое сообщение Кайли.       Елена скептически вскинула бровь.       — Встреча может затянуться.       Хадсон негромко рассмеялся и качнул головой.       — Прекрасно, — изобразил он облегчение. — Всегда хотел выяснить, сколько часов дееспособный взрослый человек протянет на одном кофе и хреновых жизненных решениях.       Елена покачала головой, хотя на губах её играла улыбка.       — В один прекрасный день ты свалишься в обморок прямо в зале совещаний какого-нибудь люксового бренда, и мне придётся объяснять, что твоё слабое место — обычная еда.       — Спишем это на часть имиджа, — Хадсон откинулся на спинку сиденья. — Модель-минималист. Ест мало. Жалуется много.       Елена привела машину в движение, а Хадсон заблокировал телефон. Шутка тут же выветрилась, словно у неё истёк срок годности, и в салоне снова воцарилось молчание.       — Просматривала тут соцсети недавно, — спокойно произнесла Елена, вливаясь в поток машин.       Хадсон ответил коротким «м-м», давая понять, что слушает.       — Везде ваши фото с Коннором. Гуляете по Мейн-стрит.       Хадсон сухо усмехнулся.       — Два друга ходят по магазинам и едят. Офигеть какой скандал, — в его голосе сквозил сарказм, будто тема не заслуживала и секунды его внимания.       Елена рассмеялась, но отступать не собиралась.       — Ты всё ещё намерен отказаться от контракта на «неразлучный дуэт»?       Хадсон повернулся к ней с кривой усмешкой.       — О да, миледи, — подтвердил он. — Никаких влюблённых сиамских близнецов. — Он театрально взмахнул рукой. — Нам, пожалуйста, две отдельные шеи, спасибо.       Елена снова засмеялась, но на этот раз бросила на него быстрый, оценивающий взгляд.       — Я ведь серьёзно спрашиваю.       — А я отвечаю серьёзно, — Хадсон поудобнее устроился в кресле. — Мы не товар.       — Но технически — именно товар, — улыбнулась Елена.       — По отдельности, — отрезал Хадсон. — Как Барби и Кен.       Елена не выдержала и расхохоталась.       — Должна признать, в каком-то смысле это даже печально. Мне нравится видеть вас вместе.       — Ты же видишь нас вместе в обычной жизни, не так ли? Разве этого мало? — парировал Хадсон.       — И никаких поцелуев или секса? — подмигнула она. — Как такое вообще возможно?       — Иди ты к чёрту, — Хадсон невольно рассмеялся.       Елена забавно вскинула брови.       — Так где он сейчас?       Хадсон прекрасно понял, о ком речь.       — Он не включил геолокацию, так что отследить его сегодня не удалось, — сухо ответил он.       Елена шутливо пихнула его локтем.       — Он уже неделю в Лос-Анджелесе, — продолжил Хадсон. — Наверное, с сестрой… или с друзьями. Без понятия.       На самом деле он знал. По крайней мере, достаточно.       Хадсон сознательно решил не писать Коннору слишком часто. Он убедил себя, что это «здоровый подход» — дать другу насладиться временем в Лос-Анджелесе, подальше от канадского хаоса. Дать ему пространство. Возможность выдохнуть.       Но в глубине души он понимал: дело не только в этом.       В тот последний вечер, когда Коннор был у него, что-то произошло. Мимолётный миг, почти неуловимый, но он застрял в груди болезненной занозой. И это не давало покоя.       Они и раньше обнимались. Держались за руки. Вторгались в личное пространство друг друга без всякого стеснения. Коннор вечно то кусал, то облизывал его щёки; Хадсон мог в шутку шлёпнуть его или прикусить широкую спину. Такая близость всегда была частью их отношений.       Так почему же те объятия ощущались иначе?       Хадсон до сих пор помнил, как Коннор коснулся носом его шеи. Он что, вдыхал его запах?       Чёрт.       Он заставил себя оборвать эту мысль. Он и так выделял ей слишком много места в своей голове. Намного больше, чем следовало.       И возможно, под влиянием рассказов Коннора о Франсуа — а может, из-за того самого узла в груди, который никак не желал распутываться, — Хадсон решил: пересмотр границ не будет лишним.       Наверное, в этот раз им действительно стоило отнестись к этому серьёзно.

***

      Хадсон прибыл в «Эрме́с» с пунктуальностью, доведённой до автоматизма — качеством человека, который больше не позволяет себе опаздывать. Но он никак не ожидал встретить Франсуа в лобби. Замечательно. Навязчивые мысли, чёрт бы их побрал, всё-таки материализовали его.       Вспышка удивления оглушила его, словно плохо просчитанный выпад, на долю секунды выбив воздух из лёгких. В какой-то абсурдный момент Хадсон хотел развернуться, притвориться, что ему срочно нужно позвонить, и исчезнуть, пока Франсуа его не заметил.       Поздно.       Елена, не замечая — или мастерски делая вид, — как напряглись плечи Хадсона, коротким жестом велела ему сесть и подождать, пообещав сообщить об их приходе при первой возможности. Хадсон молча кивнул. Сил возразить не нашлось.       Безупречная стерильность лобби отдавала холодной враждебностью: бледный мрамор, идеально подобранные кресла, едва слышный шёпот тщательно выверенных голосов. Место, где никто не повышал голоса, где всё было продумано так, чтобы ни одна эмоция не выплеснулась наружу.       Хадсон подошёл к пустому креслу рядом с Франсуа и осторожно сел, словно любое резкое движение могло спровоцировать взрыв.       И тут он увидел.       Франсуа сжимал в руке телефон; экран горел, а большой палец неподвижно замер над ним. Он ничего не печатал. Не листал ленту. Просто держал устройство как якорь — или соломинку.       Эта крошечная деталь отозвалась в животе Хадсона неожиданно резкой вспышкой злости.       «Грёбаный телефон у него в руках», — подумал Хадсон, чувствуя смесь гнева, бессилия и чего-то опасно близкого к обиде. «Он прямо перед ним. И он всё равно не хочет написать Коннору».       Сам Хадсон в эти дни почти не общался с Коннором. Пара обрывочных сообщений. Какая-то ерунда. Фразы, которые значили всё и ничего одновременно. Неуклюжая попытка притвориться, что всё нормально. Желание сохранить — не произнося этого вслух — веру в то, что дистанция сейчас необходима. Что это разумно. И даже полезно.       Хадсон знал — знал наверняка — что как только Франсуа нарушит молчание, Коннор тут же ему всё расскажет.       — Привет, — произнёс Хадсон, обрывая тишину, пока порыв не угас в горле.       Франсуа вздрогнул, подняв взгляд, и Хадсон мгновенно пожалел о содеянном. Он мысленно выругался — не из-за того, что заговорил, а из-за того, что увидел.       Франсуа выглядел раздавленным. Это не было обычной усталостью после долгой ночи или загруженностью на работе. Он был уничтожен. Глубокие тёмные круги под глазами. Сероватая кожа. Постоянное напряжение в челюсти. Поза человека, не спавшего нормально несколько суток и измученного собственными мыслями.       — Привет, — отозвался Франсуа, выпрямляясь и почти машинально пряча телефон в карман, будто тот внезапно обжёг руку. Судя по выражению его лица, он тоже не ожидал увидеть здесь Хадсона.       — Новая съёмка? — спросил Хадсон, стараясь придать голосу лёгкость, которой совершенно не чувствовал.       — Не такая уж новая, — ответил Франсуа, выдавив слабую, вымученную улыбку. Глаз она не затронула.       Последовавшее молчание было густым и липким, полным вещей, которые ни один из них не решался озвучить первым. Хадсон понимал: судя по рассказам Коннора, у Франсуа есть все основания полагать — и вполне справедливо, — что Хадсон в курсе всего произошедшего.       Возможно, его присутствие могло стать лишним напоминанием обо всём, что случилось. Ещё одним подтверждением того, о чём Франсуа и так размышлял последнее время. Но Хадсона не покидала мысль, что пытка тишиной — куда хуже. Безжалостнее. Трусливее.       А Коннор… Коннор не был создан для такого.       Когда тишина стала невыносимой, Хадсон отбросил осторожность.       «Раз уж возникла неловкость, то пусть она станет грёбаной катастрофой», — пронеслось в голове.       — Ты как, в порядке? — спросил он, понимая, что место и время выбраны крайне неудачно.       Франсуа нахмурился, желваки на его лице заходили ходуном, словно он пережёвывал что-то горькое.       — А сам как думаешь? — огрызнулся он.       Хадсон медленно выдохнул. Они всегда ладили. Не были близкими друзьями, но всё же уважали друг друга. Во время съёмок — а позже, когда Франсуа начал встречаться с Коннором, — эта связь окрепла.       Хадсон верил — с наивностью, которая теперь казалась почти жалкой, — что их союз самодостаточен и никакие внешние силы на него не влияют.       Глядя на зажатого, словно натянутая струна, Франсуа, он усомнился во всём.       — Выглядишь не очень, — отрезал Хадсон наконец. — А точнее, отвратительно, если называть вещи своими именами.       Франсуа коротко и безрадостно хохотнул.       — Бессонница бодрости не прибавляет.       Хадсон склонил голову набок, пристально наблюдая за собеседником и взвешивая каждое слово.       — Как и привычка, — добавил он с ироничной полуухмылкой, — игнорировать сообщения. Честно говоря, так себе эмоциональная стратегия.       Франсуа плотно сжал губы.       — Будешь ходить вокруг да около?       — Зачем? — спокойно парировал Хадсон, хотя в его голосе звенело напряжение. — Ты и так всё понимаешь.       — Какого чёрта ты лезешь не в своё дело, Хадсон? — взорвался Франсуа, повысив голос и нарушая негласный кодекс тишины этого места. Несколько человек обернулись.       Хадсон почувствовал, как к лицу прилила кровь — смесь стыда и ярости.       — Нет, — произнёс он тише, но не сбавляя напора. — Не тогда, когда это касается моего…       — Лучшего друга? — перебил его Франсуа, и в каждом слове сквозила безмерная усталость. — Меня уже тошнит от этого дерьма между вами двумя.       Что-то надломилось.       — Что с тобой, блять, не так, мужик? — рявкнул Хадсон, больше не скрывая гнева.       Франсуа уставился на него с предельной напряжённостью, воздух между ними словно наэлектризовался. На секунду Хадсону показалось, что тот сейчас вскочит и всё взлетит на воздух, прямо посреди мраморных полов и любопытных взглядов.       Он даже не успел среагировать, когда появилась Елена, явно привлечённая шумом.       — Нам пора, — твёрдо сказала она Хадсону.       — Да, — ответил он, вставая и разрывая зрительный контакт с Франсуа. — Идём.       Он сделал пару шагов в сторону лифтов, но Елена настойчиво перехватила его за руку.       — Нет, — прошептала она. — Нам нужно уйти. Сейчас же.       — А как же встреча? — Хадсон недоумённо нахмурился.       — Они отказались, — тихо ответила она. — Сказали, что в ней больше нет необходимости.       Хадсон не особо дорожил карьерой модели, но эти слова прозвучали как приговор. Словно дверь захлопнулась без предупреждения.       — Почему?       Елена переплела свои пальцы с его и мягко потянула к выходу.       — Пойдём. Нам нужно поговорить.       Елена не сбавляла шага, пока стеклянные двери «Эрме́с» не остались позади, а элегантный шёпот помещения не сменился грубым шумом улицы. Холодный воздух ударил Хадсону в лицо, но это не помогло прояснить мысли. Тело всё ещё было натянуто, как струна, будто он по-прежнему сидел рядом с Франсуа, будто их разговор не прервали, а лишь поставили на паузу, готовую сняться в любой момент.       — Что значит «отказались»? — наконец спросил он, когда они прошли полпути до машины.       Елена открыла пассажирскую дверь и жестом велела ему садиться. Хадсон повиновался, желваки всё ещё ходили ходуном. В салоне пахло кофе и дорогим парфюмом — сочетание, которое обычно успокаивало. Но не сегодня.       Елена села за руль, закрыла дверь и помедлила несколько секунд, прежде чем завести двигатель. Хадсон знал это молчание: так бывает перед плохими новостями.       — Это значит, что кто-то слишком много болтал, — произнесла она наконец, выруливая в поток. — Или же кто-то решил, что лишние сложности им не нужны.       — Какие ещё сложности? — Хадсон недоверчиво повернулся к ней. — Это просто рекламная кампания, а не грёбаный международный проект.       Елена вздохнула.       — Это не «просто кампания». Это крупные бренды, Хадсон. А крупные бренды терпеть не могут шумиху, которую не могут контролировать.       Хадсон коротко и горько усмехнулся.       — Думаю, кто-то начал двигать фигуры, — добавила она спустя мгновение. — И это не «Эрме́с».       Хадсон нахмурился, всем телом поворачиваясь к ней.       — САА?       Елена не смотрела на него, но и отрицать не стала.       — У меня нет прямого подтверждения, — ответила она. — Но схема знакомая. Когда крупное агентство чувствует, что теряет контроль над одним из своих активов, оно начинает действовать тонко.       — Тонко? — фыркнул Хадсон. — Меня только что вышвырнули из кампании без объяснения причин.       — Для них это и есть тонко, — парировала Элена. — Сегодня — кампания. Завтра — обложка, для которой ты «внезапно» перестанешь подходить. Послезавтра — бренд, который решит подождать, пока «всё утрясётся».       Хадсон откинулся на спинку сиденья, потирая лицо рукой.       — И всё это из-за того, что мы не подписали тот грёбаный контракт на дуэт?       — В том числе, — кивнула она. — Вы отказались от того, что сулило САА огромную прибыль. А когда ты говоришь «нет» чему-то подобному, они перестают видеть в тебе просто талант и начинают воспринимать как потенциальную проблему.       — Мы не товар в комплекте, — пробормотал Хадсон. — И ясно дали это понять.       — В этом-то и загвоздка, — вздохнула Елена. — Они видят вас именно так. Тебя и Коннора. Вместе вы продаётесь лучше. А когда вы по отдельности, им нужно убедиться, что вы всё ещё… управляемы.       В груди Хадсона завязался тугой узел.       — То есть теперь они начнут перекрывать нам кислород?       — Не сразу, — уточнила она. — Они никогда так не делают. Начинают с малого. Расплывчатые комментарии. Возможности, которые срываются по «независящим причинам». Бренды, до которых доносят мысль, что работа с вами может создать ненужный шум.       — И «Эрме́с» решили не рисковать?       — «Эрме́с» решили не ввязываться в потенциальную холодную войну между агентствами, — поправила Элена. — У них достаточно денег и престижа, чтобы выбрать максимально комфортный вариант.       Хадсон сжал кулаки на бёдрах.       — Они могут так легко манипулировать ситуацией?       — У них деньги, связи и власть, — отрезала она. — Им не нужно отдавать прямых приказов. Достаточно намёка. Породить мысль, что определённые сюжеты могут выйти из-под контроля. Бренды прислушиваются. Всегда.       Снова воцарилась тяжёлая тишина. Хадсон невольно возвращался мыслями к Франсуа в лобби: телефон в руке, круги под глазами, сжатые челюсти. Всё это казалось связанным невидимой нитью, за которую тянул кто-то другой.       — Значит, дело не только во мне, — медленно произнёс он. — Дело и в Конноре.       Елена чуть сбавила скорость.       — Именно. Пока вы продолжаете появляться вместе, пока отказываетесь играть по их правилам, САА будет пытаться вырулить ситуацию. Сначала косвенным давлением. А дальше… увидим.       — Великолепно, — буркнул Хадсон. — Значит, они начинают гадить нам в работе, чтобы проверить, сломаемся ли мы. Будут перекрывать кислород, пока нам не покажется, что единственный выход — делать то, что они хотят?       — Чтобы посмотреть, кто из вас сдастся первым, — подтвердила она.       Хадсон на мгновение закрыл глаза. Он подумал о Конноре. О том, как легко им понимать друг друга, как слаженно они работают, даже не планируя этого. О том, как больно будет осознавать, что кто-то пытается превратить это в их слабое место. О том, как несправедливо превращать искреннюю дружбу в разменную монету.       — И что мне теперь делать? — спросил он уже тише.       — Пока что — ничего импульсивного, — ответила Елена. — Не давай поводов для сплетен. И главное, не принимай решений на эмоциях, думая, что это всё исправит. — Она помедлила. — Завтра я поеду к ним, постараюсь найти способ договориться, не говоря прямо о своих подозрениях. А ты… — Она взглянула на Хадсона. — Постарайся расслабиться.       Хадсон сухо рассмеялся.       — Паршивое время для таких просьб.       Елена припарковалась у обочины и заглушила мотор. Она повернулась к нему, её выражение лица было серьёзным.       — Хадсон, послушай меня, — сказала она, понизив голос не из секретности, а из заботы. — Всё, что я тебе сказала, — это лишь догадки. Не подтверждённые факты.       Хадсон слегка повернул голову в её сторону, сосредоточившись.       — Это мои выводы, — продолжила она. — Интуиция, основанная на годах работы в данной индустрии. Я уже видела, как САА действует. Я знаю, на что они способны… но сейчас это может быть просто проверкой.       — Проверкой? — переспросил Хадсон.       — Да. Хотят прощупать, как далеко ты готов зайти. Сколько сможешь выдержать. Съёмки второго сезона ещё не начались, а впереди ещё и третий. Им невыгодно «топить» тебя сейчас, по крайней мере, открыто. Это было бы слишком грязно, даже для них.       Елена перевела дух.       — Если они и будут что-то делать, то максимально скрытно. По мелочи. Кампании, отмена которых не ударит по ним, но больно ударит по вам как по личностям. Возможности, упущенные «по воле случая». Звонки, которые так и не раздадутся. И всё в таком духе.       Хадсон стиснул зубы.       — Хотят нас дожать, — подытожил он.       — Хотят заставить вас сомневаться, — поправила она. — В себе. В своих решениях. В той связи, что между вами есть.       Тишина снова стала плотной. Хадсон смотрел в окно, не видя ничего конкретного.       — И есть ещё одна вероятность, — добавила Елена чуть медленнее. — Что я всё слишком усложняю. Что «Эрме́с» отказались от кампании по своим внутренним причинам, и только. Такое случается. Злодеи есть не во всех историях.       Хадсон коротко и невесело хмыкнул.       — А ты сама-то в это веришь?       Елена ответила не сразу. Её пальцы один раз стукнули по рулю.       — Я думаю, — наконец произнесла она, — что даже если в этот раз всё чисто, почва уже подготовлена. А когда доходит до такого, лучше всегда помнить: за тобой пристально наблюдают. Не живи в страхе, но и не будь наивен.       Хадсон медленно кивнул, хотя слабо представлял, как удержать это равновесие.       — Идём, — сказала Елена, открывая дверь. — Поешь чего-нибудь. Даже если не хочется.       Хадсон вышел из машины с липким, почти давящим чувством: осознанием того, что за пределами всех этих брендов, агентств и власти, кто-то стал лезть туда, где ему не место. И что впервые его связь с Коннором была не просто под ударом: она превратилась в поле боя, которое другие с готовностью использовали в своих интересах.