Глава 4: Спутанные мысли
4 апреля 2026 г., 19:38
В какой-то момент Хадсон понял, что спит. Ведь он сидел на диване в своей квартире вместе с Коннором и видел каждую деталь так чётко, будто всё происходило наяву. На Конноре были те самые худи и штаны, которые Хадсон одолжил ему в тот день, когда они ели суши; одежда сидела на нём идеально, скрывая узкую талию, но подчёркивая бёдра так, что Хадсон не мог отвести глаз. Это был далеко не первый раз, когда они делились одеждой. В шкафу Хадсона висело кое-что из вещей Коннора, а его собственные пропавшие футболки наверняка пылились у того дома.
Но Хадсон осознал, что это сон, не из-за расстояния — Коннор был в Лос-Анджелесе, а он в Париже, — а из-за ощущения на бедре: рука Коннора плотно прижималась к нему, требуя контакта, их грудные клетки соприкасались, а язык Коннора влажно и медленно скользил по его шее, оставляя след, от которого каждая мышца Хадсона напрягалась.
Хадсон откинул голову, открывая полный доступ, а затем запустил пальцы в кудри Коннора, крепко сжимая их, но не причиняя боли, и мягко притянул его ближе к своему рту. Поцелуй был голодным, отчаянным, словно они оба пытались утолить жажду, ставшую невыносимой. Хадсон ответил без колебаний, проникая языком в рот Коннора, забирая всё его внимание, желая большего.
Руки Коннора жадно потянулись к краю худи Хадсона, стягивая его через голову и обнажая торс. Коннор снова приник к его шее с поцелуями, спускаясь от ключиц к затвердевшим соскам — лизал, прикусывал, сосал. Хадсон сдерживал стоны, которые в итоге всё равно вырывались из него наружу без всякого стыда. Хадсон вторил ему, стаскивая с Коннора худи и позволяя рукам исследовать кожу, которой он касался сотни раз, но никогда так — в интимной близости. Он тонул в бледности этой кожи и россыпи мелких родинок, думая о том, что Коннор невероятно красив, словно оживший герой древних мифов.
В мгновение ока Хадсон оказался на спине на диване, широко раздвинув ноги, чтобы принять на себя бёдра Коннора, их твёрдые, пульсирующие члены тёрлись друг о друга через ткань штанов, оставляя влажные пятна при каждом движении. Каждое касание напоминало о запретном и невозможном, и Хадсон чувствовал, как густой жар разливается по всему телу.
Затем, он, внезапно, открыл глаза. Он был не в своей квартире, а в спальне арендованной квартиры в Париже. Веки задавило от резкого движения, а в животе разлилась холодная паника: Кайли, его девушка, спала рядом. Хадсон посмотрел вниз, и реальность ударила его под дых: возбуждение было самым что ни на есть настоящим. Член пульсировал, твёрдый, прижатый к ткани штанов — тело среагировало без всякого контроля.
— Твою мать, — пробормотал он, сердце колотилось как сумасшедшее. — Что, блять, со мной не так?
Он ждал… нет, он практически умолял вселенную, чтобы Кайли ничего не заметила. Всё его тело было в режиме боевой готовности, словно каждая клеточка понимала, что именно произошло у него в голове. Чувство вины пожирало его — горячий ком поднимался из желудка к горлу, лишая покоя. Это был не первый раз, когда он просыпался со стояком; Кайли всегда относилась к этому с пониманием, терпением и даже игривостью, помогая ему расслабиться. Но в этот раз… в этот раз всё было по-другому. Причиной был кто-то другой, не его девушка, и если бы Кайли узнала, Хадсон почувствовал бы себя последним мудаком за то, что позволил этой фантазии развиться за её счёт.
Осторожными, медленными движениями он выскользнул из постели, стараясь не задеть ничего, что могло бы издать звук и разбудить Кайли. Ступни коснулись холодного пола, и по спине пробежала дрожь. Он осторожно пошёл в ванную, слегка опираясь на дверной косяк, чтобы не издать ни звука. Каждый шаг напоминал ему о том, как сильно он возбуждён, член пульсировал под тканью боксеров, и каждое случайное трение отзывалось в теле неуютным, требовательным жаром.
Он опёрся на мраморную раковину и посмотрел на себя в зеркало. Лицо заспанное, глаза красные, веки тяжёлые, но зрачки блестели от смеси удивления, желания и вины. В животе скрутился узел, и с каждым вдохом ком подкатывал к горлу. Он сглотнул, пытаясь унять дрожь. Проклятье, этого не может быть.
Он бы соврал самому себе, утверждая, что Коннор никогда не оказывался в его снах. Во время съёмок первого сезона «Жаркого Соперничества» сны были довольно частыми, но всегда в рабочем контексте: сцены из сериала, вымышленные персонажи, контролируемые ситуации. Но никогда подобные сны не были настолько интимными. Он никогда не чувствовал близости тела Коннора вне кадра, никогда не ощущал этой жгучей смеси желания и вины.
Взгляд Хадсона упал на эрекцию. Твёрдый, пульсирующий член болезненно упирался в ткань. Напряжение нарастало, и на мгновение возник соблазн просто подождать, пока всё пройдёт… пока дискомфорт и острая нужда не пронзили мозг. Ему нужно было с этим разобраться, хотя бы для того, чтобы потушить огонь в теле. Каждая клеточка его тела кричала о том, что так больше нельзя — притворяться равнодушным, когда тело так яростно откликается на сон, перешедший все существующие границы воображения.
Дрожь пробрала его, когда он наклонился над раковиной, упёршись руками в холодный мрамор. Контраст между холодом камня и жаром в паху заставил его судорожно вздохнуть. На мгновение он закрыл глаза, признавая реальность того, что чувствует.
— Блять… — прошептал он охрипшим от напряжения голосом. — Это… этого не может быть.
Член пульсировал в такт ударам сердца. Хадсон глубоко вдохнул, пытаясь сохранить спокойствие, но каждый вдох только напоминал о всепоглощающей потребности. Он знал, что нужно делать. Был только один способ сбросить это давление, доводившее его до отчаяния.
Он спустил боксеры до щиколоток, уставившись на своё отражение в зеркале: возбуждённый, напряжённый, кожа блестела. Вид самого себя в таком состоянии, столь уязвимого и в то же время охваченного страстью, вызвал новую волну возбуждения.
Обхватив член ладонью, он начал медленно — сначала просто чтобы снять невыносимое давление, от которого кружилась голова. Каждое движение обжигало головку, каждое нажатие, каждое скольжение напоминало о сне и о том, чего так отчаянно желало его тело. Он прикусил губы, чтобы не стонать — теперь звуки были тихими и сдержанными. Возбуждение нарастало, достигая почти болезненного пика.
Хадсон закрыл глаза, позволяя разуму неосознанно прокручивать фрагменты сна: рот Коннора, его руки, тепло и влажность чужой кожи. Каждая картинка заставляла его прогибаться сильнее, каждое воспоминание приближало к краю. Бёдра двигались рефлекторно, ища больше трения, больше облегчения. Наконец, когда напряжение стало невыносимым, он сдался оргазму. Содрогаясь всем телом, он выпустил горячую, густую сперму себе в руку; она текла по ладони, пачкая скомканные боксеры. Хадсон хватал ртом воздух, тело дрожало, глаза были плотно закрыты.
Он глубоко дышал, позволяя спокойствию медленно вернуться. Кожа стала сверхчувствительной, мышцы всё ещё подрагивали. Он тщательно вытерся, всё ещё переваривая интенсивность произошедшего, и забросил испачканное бельё в корзину для стирки. Снова посмотрел в зеркало — отражение демонстрировало смесь вины и неутолённой потребности.
— Боже… — прошептал Хадсон, потирая глаза и пытаясь собраться с мыслями. — Это... это просто какой-то пиздец.
Он медленно сполз по стене, пока не оказался на корточках на холодном полу ванной. Плитка, холодившая спину и ноги, напоминала о том, насколько всё произошедшее — реально. Он вцепился в свои волосы с такой силой, что пальцы впились в кожу головы — словно ему нужно было за что-то ухватиться, пока его внутренний мир рушился. Он обхватил колени руками, спрятал в них голову и позволил слезам вырваться наружу. Это была не просто грусть или вина, а вязкая смесь желания, стыда и отчаяния, которая душила его. Сердце бешено колотилось, ему не хватало воздуха, и каждый вдох казался недостаточным для того, чтобы унять этот вихрь, поглощающий его.
Что, чёрт возьми, с ним происходит? Этот вопрос эхом отдавался в голове, и он не мог его заглушить. Тело всё ещё горело, воспоминания о сне и недавняя разрядка обжигали при каждом ударе сердца. А Кайли была там, за дверью, крепко спала, не подозревая о шторме, бушевавшем внутри него. Они планировали этот отпуск, чтобы укрепить свою любовь, снова сблизиться — а он сидит здесь, в ванной парижской квартиры, тонет в хаосе вины и страсти, дрожа после оргазма, который получил, думая о ком-то другом.
Он чувствовал себя жалким, даже противным самому себе. Каждая мысль о Конноре, каждое воспоминание о том, каким он его представлял, наполняло его отвращением к собственному разуму и телу, словно желание было предателем, насмехающимся над ним.
Руки на коленях дрожали. На мгновение он захотел вырвать это чувство из груди, стереть образ Коннора из памяти — но знал, что это бесполезно. Вина и желание переплелись, спутались так сильно, что он чувствовал себя маленьким, уязвимым и абсолютно беззащитным, даже если рядом никого не было.
Он глубоко дышал, пытаясь успокоиться, но осознание случившегося — силы собственных импульсов — удерживало его в этом клубке эмоций.
Хадсон чувствовал вину не только перед Кайли, за то, что его тело отозвалось на мысли, не связанные с их отношениями, но и перед Коннором. Его лучший друг, человек, с которым он делил смех, секреты и неудачи… теперь стал центром тайного предательства, о котором знал только он.
Рыдания постепенно утихли, но вина никуда не делась, прилипнув, словно вторая кожа. Хадсон знал, что ему придётся взять себя в руки, вернуться в комнату к Кайли и притвориться, что ничего не произошло. А воспоминание о Конноре будет жить где-то там, в запретном уголке его разума — скрытое и заряженное током.
***
Коннор крепко спал, когда услышал, как входная дверь в гостиную закрылась с чрезмерной осторожностью — той самой, которая буквально кричала: «Не обращай на меня внимания». Затем послышался звук пакетов, брошенных на кухонный стол, шорох пластика и, наконец, характерный звук открывающихся окон, впускающих утреннее солнце Лос-Анджелеса. Он приоткрыл глаза, всё ещё окутанный тягучей полудрёмой, когда реальность ещё не успела вытеснить сон. Повернул голову и сфокусировался на настенных часах: семь тридцать утра. — Блять… — пробормотал он охрипшим голосом. Накануне вечером он довольно ясно дал понять Тейлор, что хочет выспаться. Никаких съёмок, никаких обязательств, никаких причин вставать ни свет ни заря. Но она была здесь, полностью проигнорировав его просьбу, словно фраза «хочу поспать подольше» была лишь ни к чему не обязывающим предложением. Коннор годами жил со своей сестрой в Лос-Анджелесе, пока не смог позволить себе собственную квартиру в Западном Голливуде. Место, которое, по иронии судьбы, уже несколько месяцев казалось ему чужим. Холодным. Пустым. С тех пор как он обосновался в Ванкувере с Франсуа, эта квартира выживала только благодаря редким визитам Тейлор, которая иногда не забывала поливать цветы. Тем не менее, несколько растений всё равно засохли, словно обидевшись на его долгое отсутствие. Он встал прежде, чем Тейлор успела поднять столько шума, чтобы окончательно его разбудить. Коннор не был жаворонком. Никогда им не был. Он был активным человеком, да, но ему требовалось время. Пару часов на то, чтобы мозг синхронизировался с телом, и чтобы мир перестал казаться ненужным раздражителем. Шаркая ногами, он зашёл в ванную и замер перед зеркалом. Отражение заставило его нахмуриться: тёмные круги под глазами, всклокоченные волосы, уставшее лицо человека, который плохо спал несколько дней подряд. Он опёрся на раковину и на несколько секунд опустил голову. Он был измотан. Но не физически — это была усталость иного рода, из тех, что не лечатся обычным сном. Оставалась всего неделя до возвращения в Канаду, и это время в Лос-Анджелесе превратилось в бесконечную череду отвлекающих факторов: дни рождения, спонтанные ужины, дни на пляже, целые вечера с сестрой, долгие видеозвонки с мамой, недолгие, но эмоциональные разговоры с отцом, короткие сообщения от Хадсона. Всё, кроме того, что ему действительно было нужно. И по-прежнему ни слова от Франсуа. Уверенность осела в груди тупой тяжестью: они, скорее всего, расстались. Он вспомнил одну из тех ночей с Тейлор и её друзьями. Он выпил слишком много. Намного больше, чем следовало. Достаточно, чтобы потерять всякий стыд и осторожность. Достаточно, чтобы несколько раз позвонить Франсуа и отправить сообщения, которые он перечитывал на следующий день с комом в горле. У Франсуа были отключены отчёты о прочтении, но Коннор знал. Знал с горькой уверенностью. Он их прочитал. И всё равно не ответил. Коннор закрыл глаза перед зеркалом, издав долгий, тяжёлый вздох. Всё недосказанное между ними скопилось в теле постоянным напряжением — ожиданием, в котором уже не осталось надежды. Он чистил зубы слишком усердно, словно пытаясь избавиться не только от неприятного привкуса во рту. Скрёб язык, пока ощущения не стали почти болезненными. Затем умылся — холодная вода стекала по коже — и, наконец, залез в душ. Он хотел, чтобы Тейлор подождала. Поэтому он намеренно тянул время. Медленно мыл голову, массируя кожу сильнее необходимого, позволяя горячей воде стекать по спине, пока он считал секунды. Никакой спешки. Он был не готов. Выйдя из ванной, он механически выполнил свою утреннюю рутину. Надел только шорты и ничего больше. Недолго думая, нанёс немного увлажняющего крема на руки, грудь и шею. Вытер волосы полотенцем, грубо взъерошив их, потом вытер уши, всё такой же отстранённый, всё такой же потерянный. Он открыл дверь спальни и вышел в коридор. В животе всё перевернулось. Из горла вырвался сдавленный звук, что-то вроде «оу» — непроизвольно, словно из лёгких разом выкачали весь воздух. Мир будто покачнулся на долю секунды, этого хватило, чтобы полностью выбить его из колеи. Это была не Тейлор. Это был Франсуа. Он стоял в гостиной, неподвижно, всё ещё в пальто, словно не позволяя себе окончательно здесь обосноваться. Его глаза были прикованы к Коннору — тёмные, уставшие, наполненные чем-то, что нельзя было сразу распознать. Тишина между ними была такой плотной, что её можно было потрогать руками. — Мне потребовалось больше недели, — наконец сказал Франсуа, тихо, не разрывая зрительного контакта. — Прости. Коннор ответил не сразу. Он так и стоял с полотенцем в руке, с мокрых волос капало на шею, сердце колотилось в груди. Все те фразы, что он репетировал за эти дни, испарились в один миг. Потому что Франсуа был здесь. По-настоящему здесь. Коннор преодолел расстояние между ними длинными, почти отчаянными шагами. Последние дни он дико злился на Франсуа — тяжёлой, горькой злостью. Он считал, что не заслужил этого молчания. Оно казалось несправедливым, оглушительно жестоким. Обида засела так глубоко, что Коннор убедил себя: если Франсуа его не бросил, он сделает это сам, как только они встретятся. И всё же, он здесь. Двигаясь инстинктивно, наплевав на рациональные решения, он едва не бросился к нему на шею. В горле встал колючий, болезненный ком, мешающий дышать. Всё то, что он копил в себе эти дни — злость, грусть, неопределённость — сжалось в груди одним большим комом. Руки Франсуа раскрылись сами собой, и он поймал Коннора в объятия. Он продержал его в них на секунду дольше, чем следовало. Это не было обычным, искренним объятием: сначала чувствовалась скованность, едва уловимое сомнение в том, как его руки легли на спину Коннора — словно тело среагировало быстрее, чем разум. А затем он сжал его с силой, граничащей с отчаянием. Коннор прижался к нему так, словно пустующее пространство между ними оставалось незаполненным непростительно долго. Франсуа закрыл глаза. Контакт остро отозвался в груди. Облегчения не наступило. Не до конца. Возникла лишь неуютная смесь отчаянной нужды и чего-то царапающего внутри, словно кто-то нечаянно задел плохо затянувшуюся рану. — Я так по тебе скучал, чёрт возьми, — пробормотал Коннор, уткнувшись ему в грудь. Слова почти сломили его. Франсуа до скрипа сжал челюсти, проглатывая автоматический ответ, который рвался наружу. «Я тоже». Фраза повисла на языке тяжким грузом, словно у него не было права произносить её с такой же лёгкостью. И всё же руки двигались сами собой, поглаживая спину Коннора снова и снова, будто Франсуа жизненно необходимо было убедиться в том, что тот действительно здесь, что он не плод его собственного чувства вины. Отстраняясь, он делал это медленно, с необычной для себя осторожностью. Обхватил лицо парня ладонями, но без привычной уверенности — скорее с какой-то странной, сдержанной деликатностью. Словно прикосновение к нему требовало определённой выдержки. Коннор смотрел на него — открытый, уязвимый, с блестящими глазами человека, который находился в ожидании слишком долго. Франсуа задержал этот взгляд на секунду дольше… выдержать подобное оказалось невозможно. Он наклонился и поцеловал его, но порыв не был спонтанным. Твёрдо, глубоко, но сдержанно, словно Франсуа заставлял себя не заходить дальше. Коннор ответил мгновенно, вцепляясь в его плечи, и от такой пылкости живот свело до болезненного спазма. Он не отстранился. Но и не стал углублять поцелуй. Разорвав контакт, Франсуа прислонился своим лбом ко лбу Коннора, тяжело дыша, будто ему катастрофически не хватало воздуха, чтобы удержаться и не сболтнуть лишнего. — Прости, — наконец произнёс он тише обычного. — Я… не справился. Коннор слегка нахмурился. — Так не поступают, — возразил он. — Не со мной. Франсуа снова прикрыл глаза. Коротко кивнул. — Знаю. Больше не прозвучало ни слова. Никаких объяснений. Никаких оправданий. Но его руки оставались на месте, крепко сжимая Коннора, словно отпустить оказалось бы куда страшнее, чем удерживать рядом, борясь с внутренним хаосом. Любовь никуда не делась, да. Её было слишком много. Но было и нечто иное, чему здесь не находилось места — нечто, обжигающее каждый раз, когда Коннор приближался без всяких колебаний. Коннор пододвинулся ещё ближе, сокращая дистанцию до абсолютного минимума — если такое вообще было возможно. — Тогда посмотри на меня, — попросил он. — И скажи, что ты всё ещё со мной. Франсуа посмотрел. Смотрел так, будто пытался выучить наизусть каждую черту его лица. Будто отчаянно в этом нуждался. Словно где-то в глубине души он понимал, что не заслуживает той безоговорочной лёгкости, с которой Коннор прямо сейчас делал выбор в его пользу. Ждать ответа Коннор не стал. Молчание Франсуа не воспринималось как отказ, лишь как бессмысленная заминка. Неуклюжими, торопливыми руками он стащил с него пальто, позволив ткани упасть куда-то на пол, даже не глядя вниз. Он снова приник к его губам с отчаянной жадностью, словно время, проведённое в разлуке, скопилось под кожей и стало невыносимым. Франсуа ответил на ласку с желанием, отрицать подобное было бессмысленно. Его губы разомкнулись, тело среагировало быстрее разума, и на мгновение Коннор ощутил ту самую знакомую обжигающую близость, по которой так изголодался. Кожа горела. Ему требовалось чувствовать его, трогать, разобрать на части. Никаких мыслей — только потребность вновь обладать им. Он прижался теснее, довольно улыбаясь сквозь поцелуи, когда почувствовал очевидную твёрдость, упиравшуюся ему в живот. Его ладони скользили по знакомым изгибам тела Франсуа с намеренным, дразнящим нажимом, словно фиксируя в памяти каждую реакцию, каждую вырывавшуюся у того дрожь. — Ты и правда соскучился, — прошептал он со смесью облегчения и мягкого триумфа в голосе. Из горла Франсуа вырвался низкий звук — немое подтверждение, почти непроизвольное. Его руки помогли Коннору окончательно избавиться от верхней одежды, оглаживая бока с памятью, которая не потускнела. Но в позе сохранялась какая-то жёсткость, напряжение, не желавшее отпускать до конца. Когда руки Коннора добрались до талии и с нескрываемым нетерпением попытались расстегнуть брюки, всё резко изменилось. Франсуа едва заметно нахмурился, словно какая-то мысль болезненно кольнула сознание, и сделал шаг назад. Движение вышло минимальным, но эффект был мгновенным. Коннор почувствовал резкий укол в груди. На долю секунды он засомневался в правильности своих действий — может, слишком поторопился? — и снова шагнул навстречу, уверенный, что простого касания будет достаточно. Он потянулся к чужим бёдрам, ища близости, но Франсуа крепко перехватил его запястья. Не грубо. Не агрессивно. — Подожди, — произнёс он тише, чем ожидалось. Коннор непонимающе моргнул. — Что такое? — пожаловался он почти по-детски, не в силах скрыть разочарование. — Мы не виделись несколько недель. Мне нужно… Франсуа на мгновение сомкнул веки, словно последнее слово весило непомерно много. Когда он снова поднял взгляд, выражение его лица изменилось: в нём читалось не отсутствие влечения. В нём читался конфликт. — Нам нужно сначала поговорить, — отрезал он. Лицо Коннора слегка вытянулось. Поговорить? Да, разумеется, им следовало всё обсудить. Слишком много невысказанного застряло в горле, слишком много тишины накопилось, чтобы притворяться, будто всё в полном порядке. Но само противоречие выбивало из колеи: именно Франсуа просил разговора, в то время как их тела предательски реагировали друг на друга, а напряжение висело в воздухе настолько плотно, что почти причиняло физическую боль. — Но… — предпринял попытку Коннор, и его голос дрогнул от раздражения. — Фран, я… Франсуа слегка опустил голову, тщательно подбирая слова. Когда он снова посмотрел на парня, его взгляд казался мягким, почти умоляющим, и эта неожиданная нежность ударила Коннора под дых сильнее любой холодности. — Малыш… мы можем поговорить? — попросил он. Фраза прозвучала размеренно, веско. Коннор почувствовал, как страсть внутри трансформируется, как что-то в груди неохотно сдаёт позиции. Проклятье. Франсуа всегда умел обезоружить его, даже не прикасаясь. Коннор шумно выдохнул через нос, качая головой, хотя кривая улыбка всё равно промелькнула на губах. — Ладно, — сдался он. — Но потом тебе придётся всё компенсировать. Он указал пальцем на дверь спальни — жест, таивший в себе больше обещания, чем невинной шутки. Франсуа удерживал зрительный контакт чуть дольше необходимого. Его улыбка вышла короткой, почти хрупкой, и то, как тяжело он сглотнул, не укрылось от чуткого внимания. Наклонившись, он запечатлел на губах Коннора быстрый поцелуй — мягкий, сдержанный, словно насильно заставив себя отстраниться. — Потом, — эхом отозвался он глухим голосом.***
Франсуа развалился на диване, занимая куда больше места, чем требовалось, словно усталость последних дней намертво въелась в мышцы и категорически отказывалась уходить. Коннор лежал у него на груди по диагонали, переплетя их ноги, а его рука вычерчивала ленивые, почти рассеянные круги на бедре своего парня. Они успели поговорить обо всём на свете и ни о чём конкретно. О вещах, причинявших боль, и о словах, которые они не сумели произнести вовремя. О недавних ссорах, прокручивая их заново, как неверно понятые сцены из фильма, который оба смотрели с совершенно разных ракурсов. Коннор приложил поистине сверхчеловеческие усилия, чтобы ни разу — даже случайно — не упомянуть имя Хадсона. Он только-только помирился со своим парнем; затевать очередную разборку сейчас было бы убого. И просто саморазрушительно. Хотя Коннор с пугающей ясностью осознавал: рано или поздно разговор об этом зайдёт. Хадсон не относился к тем людям, которых можно было — да и хотелось ли? — вычеркнуть из жизни. Как бы сильно подобный факт ни раздражал Франсуа. Единственное, что оставалось в его силах (и он прекрасно отдавал себе в этом отчёт) — пересмотреть личные границы, расставить приоритеты иначе и больше думать об отношениях. И на такой шаг… на такой шаг он был готов пойти. Тишина между ними не казалась неловкой. Она согревала. Почти исцеляла. — Знаешь, я ведь даже Софи написал, чтобы узнать, не у неё ли ты, — внезапно произнёс Коннор, не поднимая глаз, словно фраза сорвалась с языка сама собой. Франсуа слегка напрягся — ровно настолько, чтобы Коннор почувствовал напряжение мышц своей щекой. Он улыбнулся, прекрасно узнав эту реакцию; Коннор понимал, насколько удивительным и показательным для Франсуа было то, что он проглотил свою гордость и решил обратиться за помощью. — И она ответила? — поинтересовался Франсуа, с напускным равнодушием. — Конечно. — И что же сказала? Коннор тихо усмехнулся. Слегка приподнявшись, он оторвался от груди Франсуа, чтобы заглянуть ему прямо в глаза. Опершись предплечьем на спинку дивана и перенеся на него вес, он наблюдал за ним со смесью иронии и нежности. — Ну, угадай с трёх раз, — фыркнул он. — Что тебя у неё нет. Франсуа кивнул, приуменьшая значение сказанного, словно данная часть истории не заслуживала особого внимания. — Так… где же ты пропадал всё это время? Франсуа опустил взгляд. Вздохнул. Повисла короткая пауза, прежде чем он снова встретился глазами с Коннором — на этот раз с совершенно иным, куда более осторожным выражением лица. — Обещаешь, что не возненавидишь меня за то, что я сейчас скажу? Желудок Коннора болезненно скрутило. Внезапная, совершенно абсурдная тошнота подкатила к горлу. — Чт… что? — запнулся он. Франсуа изучал его несколько секунд, внимательно следя за реакцией, словно прикидывая, насколько сильно можно натянуть струну. Затем откинулся назад, положив голову на диван, и тихо рассмеялся, явно сдерживая более громкий смешок. — Я снял люкс в «Марриотте». — Да иди ты, — тут же выпалил Коннор, округлив глаза. — Чёртов транжира. Франсуа рассмеялся открыто, естественно — тем самым смехом, который невозможно подделать. От этого глубокого звука нечто тёплое разлилось в груди Коннора, заставляя мышцы расслабиться против воли. — И во сколько же тебе обошлась наша ссора? — поинтересовался он наполовину в шутку, наполовину всерьёз. — Собираешься возместить половину? — Могу и возместить, — без колебаний отозвался Коннор. — Я ведь жил у тебя. Франсуа мгновенно перестал смеяться. Он слегка приподнялся и осторожно развернул парня к себе, твёрдо положив ладонь ему на бок. — Не говори так, — предельно серьёзно произнёс он. — Я не хотел всё усугублять. Мне нужно было, чтобы ты остался на моей территории, понимаешь? Чтобы у тебя не возникло чувство, будто я выставляю тебя за дверь. Коннор выдержал его тяжёлый взгляд. Воспользовавшись заминкой, он снова улёгся на него, тесно прижимаясь всем телом. Пальцы возобновили знакомый маршрут по бедру Франсуа, но теперь с куда большей откровенностью. — Знаю, — прошептал он. — Поэтому и остался. Франсуа прижался своим лбом к его лбу, на мгновение прикрыв веки. Разногласия не испарились бесследно, но, по крайней мере сейчас, они больше не прятались друг от друга. А это уже дорогого стоило. — Я видел Хадсона. Фраза рухнула между ними с неожиданной свинцовой тяжестью. Коннор почувствовал болезненный удар в грудь. Ой-ой. Он мысленно, почти отчаянно взмолился вселенной, чтобы Франсуа не заметил его реакции — ни малейшей скованности, ни сбившегося дыхания, вообще никаких признаков. Одновременно с этим внутри всё перевернулось, и неприятный ком туго стянул желудок. Хадсон ничего ему не сказал. — Да неужели? — ответил Коннор, выдавливая из себя непринуждённый тон, который не убедил даже его самого. — И где же? Франсуа заколебался всего на секунду. Казалось, он раздумывал, оставить ли всё как есть или копнуть немного глубже. В конце концов, он продолжил: — В «Эрме́с», — уточнил он, прочистив горло. — Но… Коннор замер. Он знал, что у Хадсона была назначена встреча с «Эрме́с» по поводу рекламной кампании. Тот упомянул об этом пару дней назад, вскользь, словно не придавая событию особого значения. Чего он не знал — или что никак не укладывалось в голове, — так это того, что Франсуа тоже должен был там появиться. — Тебя пригласили в «Эрме́с»? — осторожно выдавил он из себя вопрос. Франсуа кивнул. — Мне дали возможность поучаствовать в рекламной кампании их новой коллекции. Реакция Коннора оказалась мгновенной и предельно искренней. Внутреннее напряжение спало ровно настолько, чтобы на губах расцвела настоящая улыбка. Он искренне восхищался Франсуа; обожал видеть его успехи, наблюдать, как перед ним распахиваются двери, особенно в той сфере, от которой мужчина явно получал удовольствие. И хотя его главным призванием было актёрство, моделинг всегда оставался важной частью его личности, и Коннор прекрасно об этом знал. Он наклонился и мягко поцеловал его в знак поздравления. — Это просто потрясающе, — прошептал он. — Однако… — Франсуа замялся. — Не уверен, стоит ли мне об этом говорить. Коннор тут же поднял голову. — О чём? Франсуа снова заколебался, неловко облизнув нижнюю губу. — Да так, пустяки, — произнёс он наконец, хотя виноватый тон его выдал. — Просто у меня сложилось стойкое впечатление, что мне отдали кампанию, которая изначально предназначалась Хадсону. Мозг Коннора на долю секунды отключился. — В каком смысле? — спросил он, внезапно растерявшись; тревога начала стремительно нарастать. — С чего ты взял? — Сам толком не знаю, — ответил Франсуа, слегка пожав плечами. — Никто ничего не сказал напрямую. Просто интуиция… — Он внимательно посмотрел на парня. — Он тебе ничего не говорил? Коннор медленно покачал головой. Он почти сразу отвёл взгляд, цепляясь за что угодно, лишь бы не смотреть в глаза своему парню. Ему совершенно не хотелось обсуждать Хадсона именно сейчас. Не после недавнего примирения, не тогда, когда атмосфера между ними казалась такой хрупкой, едва-едва восстановленной из руин. — Нет, — наконец вымолвил он. — Он ни словом не обмолвился. Но зерно беспокойства уже пустило корни глубоко в груди. Он попытался убедить себя, что всё происходящее ровным счётом ничего не значит. Хадсон бы обязательно всё рассказал, верно? Он всегда так делал. По крайней мере, раньше. И хотя формально они находились в фазе неловкого негласного соглашения держать дистанцию, подобная новость… она имела огромный вес. А тот факт, что друг умолчал о случившемся, внезапно показался по-настоящему пугающим. А вдруг Франсуа прав? Коннор мысленно одёрнул себя, пытаясь отогнать гнетущие мысли. Хадсон не такой. Он бы ни за что не стал утаивать подобные вещи. Только не от него. Коннор принял твёрдое решение запихнуть внезапную тревогу о друге в невидимую коробку, тщательно запечатать её и задвинуть на самые задворки сознания. Не время. Только не сейчас. Он медленно выпрямился и посмотрел на своего парня с озорным блеском в глазах и той самой кривой ухмылкой, которую Франсуа изучил вдоль и поперёк. — Может, отпразднуем? — предложил он игривым тоном, не оставляющим ни малейших сомнений в его намерениях. Франсуа едва успел отреагировать. Коннор привстал с дивана и, не спрашивая разрешения, оседлал его, естественно устроившись на бёдрах. Его руки блуждали по обнажённому торсу Франсуа, следуя по знакомому рельефу груди, тёплой текстуре кожи — словно ему жизненно необходимо было подтвердить: тот рядом, их чувства реальны, и текущий момент принадлежит только им двоим. Он потянулся за поцелуем — поначалу неспешным, почти дразнящим. Франсуа тут же ответил, со сдерживаемым напором, который копился в нём в течение многих дней. Его ладони скользнули на бёдра Коннора, а затем ниже, на ягодицы, жадно сжимая и притягивая ближе, чтобы стереть жалкие остатки разделявшего их пространства. Шорты Коннора натянулись из-за выбранной позы, сковывая движения и мешая Франсуа зайти дальше, чем позволяла плотная ткань. Подобная мелкая преграда лишь добавляла восхитительную нотку разгорающегося нетерпения. Коннор улыбнулся прямо в его губы, прежде чем разорвать поцелуй и начать прокладывать медленную дорожку из влажных касаний вниз по шее. Он спускался медленно, огибая ключицы, скользя по центру груди, оставляя выверенные, обманчиво-рассеянные поцелуи, пока не оказался перед ним на коленях. Франсуа наблюдал за происходящим сверху вниз, а в его глазах читалась ядерная смесь жгучего влечения и чего-то более сложного для расшифровки — словно одна половина его существа порывалась всё немедленно остановить, в то время как другая категорически этому противилась. Коннор не остановился. Он ухватился за пояс джинсов Франсуа и принялся расстёгивать их уверенными, почти вызывающими движениями. Этот жест заставил Франсуа сжать челюсти — он разрывался между порывом и сомнением. Коннор предпочёл проигнорировать эту заминку. — Расслабься, — пробормотал он, не поднимая глаз. Он жестом велел ему слегка приподнять таз, облегчая задачу, и стянул джинсы, отбросив их в сторону. Под ними оказались боксеры, не скрывавшие его очевидной реакции. Коннор ничуть не удивился; напротив, на его губах заиграла довольная улыбка. Он опустил ладони на бёдра Франсуа, чувствуя исходящий от них жар и скрытое напряжение в каждой мышце. Подняв взгляд, он задержал его на долгую секунду — взгляд, заряженный недвусмысленным намерением. Франсуа сглотнул. Коннор решительно стянул с Франсуа бельё, полностью освобождая тяжёлый, эрегированный член, который тут же мазнул по низу его живота. Франсуа мгновенно откинул голову назад и издал глубокий, рваный вздох, словно воздух слишком долго был заперт в его груди. — Блять… — выдохнул он сорванным голосом. Коннор не дал ему времени прийти в себя. Он подался вперёд, медленно проводя языком от основания до самой головки, исследуя каждый дюйм с такой целенаправленностью, что тело Франсуа натянулось как струна. На этот раз он не смог сдержать стона: звук вышел хриплым, неконтролируемым, а его бёдра инстинктивно подались навстречу, требуя большего. Франсуа вцепился обеими руками в волосы Коннора с отчаянной поспешностью — не для того, чтобы направить, а чтобы остановить его. Внутренний конфликт читался даже в этом жесте. — Нет… подожди, — взмолился он; дыхание сбилось, голос дрожал. Но Коннор и так ждал слишком долго. Он пережил болезненное молчание, оставленные без ответа сообщения, бессонные ночи, гадая, осталось ли для него место в его жизни. В этот раз он не собирался останавливаться. Резким движением он убрал руки Франсуа со своей головы, крепко обхватил его член и сразу же взял в рот. В этом действии не было ни нежности, ни осторожности. Он принял его целиком, глубоко, без предупреждения, до самой стенки горла. Франсуа издал протяжный, надломленный стон, его тело отреагировало бесконтрольно. Мышцы бёдер окаменели, живот напрягся, и любое сопротивление, которое он пытался оказать, рассыпалось в прах за долю секунды. — Коннор… — выдохнул он, не в силах произнести больше ни слова. Пальцы Франсуа вцепились в спинку дивана так, что побелели костяшки, а дыхание стало рваным. Удовольствие накатывало на него волнами, смешиваясь с тупым чувством вины, которое, однако, не могло заглушить животный порыв. Он закрыл глаза, сдаваясь, позволяя себе раствориться в ощущениях, хотя часть его сознания понимала: он использует страсть как убежище. Коннор поднял глаза лишь на секунду, глядя на него снизу вверх, чтобы убедиться: Франсуа сдался, он здесь, он отвечает на ласку. Затем он снова сосредоточился на процессе, двигаясь ритмично, с жадностью, полный решимости довести его до грани. Франсуа больше не просил его остановиться. Коннор продолжал до тех пор, пока руки Франсуа не оттолкнули его. Тот был на грани оргазма и знал, что Коннор ненавидит глотать. Поэтому Коннор просто наблюдал за тем, как его парень доводит себя до разрядки собственной рукой — с прерывистым дыханием, напряжённым телом, пока сперма не выплеснулась ему на живот. Франсуа не дал ему времени на осознание происходящего. Он втащил Коннора в свои объятия и поставил перед своим всё ещё разгорячённым телом. Мужчина стянул с Коннора шорты и тут же заметил, что под ними не оказалось белья. Пульсирующая эрекция Коннора мазнула его по губам как раз в тот момент, когда Франсуа приоткрыл рот, чтобы принять его целиком. Коннор издал тихий вздох, направляя голову Франсуа с уверенностью человека, который точно знает, что ему нравится. Он сам задавал ритм, глубину, то, как именно тот должен был двигаться: взад-вперёд, вверх-вниз, пока головка не касалась стенки горла. Движения стали быстрее, нетерпеливее. Покалывание в яйцах и нарастающее давление внизу живота подсказали ему, что разрядка близко. Он инстинктивно попытался отстраниться, но Франсуа крепко удержал его за бёдра, не отпуская до тех пор, пока сперма не излилась ему в рот. А затем он проглотил её. Последовавшая за этим тишина казалась густой и вязкой, её нарушало лишь их неровное дыхание. Их грудные клетки тяжело вздымались и опускались, словно они пробежали немыслимую дистанцию. Франсуа сидел с закрытыми глазами, откинув голову на спинку дивана, абсолютно вымотанный. Повсюду виднелись следы того хаоса, который они только что устроили: тёплая сперма на коже Франсуа, влажный блеск внизу его живота — неоспоримые доказательства того, насколько далеко они зашли. Коннор смотрел на это на секунду дольше необходимого; в нём боролись неловкое удовлетворение и что-то ещё, болезненно сжимавшее грудь. Он неспешно вытер рот тыльной стороной ладони. По телу разливалось тепло, бёдра гудели от усталости, а челюсть слегка сводило. Франсуа медленно открыл глаза. — Блять… — пробормотал он с коротким смешком, который совсем не походил на проявление веселья. — Иди сюда. Коннор без колебаний рухнул в его объятия.***
Хадсон лежал на спине на кровати в их съёмной квартире, закинув одну руку за голову. Телефон небрежно покоился у него на груди — он ждал, пока Кайли закончит собираться. Из ванной доносился шум фена и мотив какой-то песни, которую она напевала себе под нос. Это был последний день их поездки, и они решили провести его вне дома, никуда не торопясь, чтобы выжать максимум из этого мимолётного чувства свободы. У них был запланирован бранч в «ХолиБелли» — одном из тех заведений, о которых Кайли с восторгом рассказывала последние несколько дней. Телефон завибрировал у него на груди, заставив вздрогнуть. Увидев на экране имя Коннора, он мгновенно открыл глаза. В сообщении была фотография Франсуа. Хадсон почти инстинктивно приподнялся на локте, приближая изображение. Франсуа стоял на кухне, в низко спущенных чёрных джоггерах и абсолютно голый по пояс. Ткань облегала его бёдра с какой-то небрежной интимностью, словно это фото предназначалось исключительно для Коннора. Судя по ракурсу, он готовил завтрак: в кадр попала часть столешницы, сковородка на заднем плане — умиротворённая домашняя сцена совместного утра. Коннор добавил короткую подпись: «Выпьем за восставших из мёртвых!» Хадсон шумно выдохнул через нос; на его лице сама собой возникла короткая автоматическая улыбка, прежде чем он успел её согнать. Таким образом Коннор давал понять, что молчание прервано. Что Франсуа вернулся. Что, в конечном счёте, Хадсон оказался прав: Коннор расскажет ему, когда это случится. И всё же облегчение не было стопроцентным. Хадсон держал телефон в руке на пару секунд дольше необходимого, не зная, что ответить. Он не был уверен, было ли то, что он чувствовал, искренней радостью за примирение лучшего друга или чем-то более мутным, труднообъяснимым, тем, что болезненно скручивалось у него в груди. А затем, словно удар под дых, на него обрушились воспоминания о сне. Образ Коннора, нереальные прикосновения, резкое пробуждение, ещё не остывшее чувство вины в теле. Хадсон потряс головой, словно пытаясь вытряхнуть эти мысли — реакция почти комичная, как у пса, которому внезапно плеснули водой в морду. Только не сейчас. Не здесь. Да, он был рад. Искренне рад. Потому что это означало, что Коннор в порядке, что он счастлив, что он вернул себе то, в чём так нуждался. И этого должно было быть достаточно. Напряжёнными пальцами он наконец набрал ответ, выбрав иронию в качестве защиты: «Это завтрак или ты просто бессовестно выпендриваешься, чтобы унизить весь остальной мир?» Он нажал «отправить», прежде чем успел как следует подумать. Коннор ответил почти мгновенно… как и всегда: «Завтрак. Но если весь остальной мир страдает — это неизбежные жертвы». Хадсон едва заметно улыбнулся. Он заблокировал телефон и отложил его в сторону, глубоко вздохнув как раз в тот момент, когда услышал, что Кайли выходит из ванной. — Малыш? — позвала она. Хадсон отреагировал мгновенно, поспешив к ней по коридору. Он увидел её со спины, перед зеркалом: она безуспешно пыталась застегнуть молнию на платье. — Поможешь? — попросила она, слегка повернув голову. Хадсон осторожно взялся за бегунок и медленно потянул его вверх, стараясь не прищемить ткань или кожу. Закончив, он поднял глаза и встретился с их общим отражением в зеркале. Эта картина принесла ему неожиданное чувство спокойствия. Кайли перед ним — собранная, сияющая. И он позади неё, его руки всё ещё легко лежат на её спине. Хадсон обвил руками её талию и мягко притянул к себе, прижимаясь всем телом. Он поцеловал её во впадинку на шее, прямо там, где кожа оставалась открытой, вдыхая её аромат. — Ты потрясающе выглядишь, — сказал он, и это было чистой правдой. Кайли улыбнулась и повернулась к нему, естественно обвивая руками его шею. — Мы просто шикарная пара, — игриво произнесла она. — Слишком красивые для этого мира. Хадсон тихо рассмеялся и наклонился, чтобы поцеловать её — коротко, тепло, без всякой спешки; один из тех поцелуев, которым не нужно ничего доказывать. Они вышли из квартиры чуть позже десяти. Хадсон решил запереть свои мысли о Конноре в сейф на самых задворках сознания. Он мысленно повернул ключ, словно этот простой жест мог надёжно запечатать всё разом. По какой-то причине фотография, присланная Коннором, помогла ему немного прийти в равновесие, заглушить белый шум. То, что его друг в порядке, не один, счастлив, помогло ему получить некоторую ясность относительно собственных чувств… или, по крайней мере, того, что он хотел бы чувствовать. Он вспомнил тот день у себя дома. Тот странный, не поддающийся определению микромомент, которому он до сих пор не мог даже мысленно дать название, не почувствовав, как всё сжимается в груди. Хадсон решил — потому что иногда решения бывает достаточно, — что это пустяк. Неверная интерпретация, сбой связи, усиленный усталостью, тесным контактом и постоянным давлением от осознания того, что через несколько дней им придётся видеться часами напролёт, изображая эмоции, которые начинали казаться пугающе реальными. Тот сон, убеждал он себя, был лишь следствием всего этого. Попыткой придать форму тому, что формы не имело. Результатом тревоги перед началом съёмок второго сезона. Это нормально. Такое может случиться с каждым. Возможно, — размышлял он, подыскивая приемлемое объяснение, — вид такого разбитого Коннора спровоцировал в нём защитный инстинкт, который просто принял искажённую форму. И ничего больше. Эмоциональная путаница, плохо обработанная уставшим мозгом. В тот момент Хадсон дал себе немую клятву: что бы ему ни приснилось, и что бы он ни сделал после этого, умерло в тот день в Париже. Он не собирался пережёвывать чувства, которых у него не было, или подпитывать абсурдные идеи ради самокопания, ведущего в никуда. И почему-то эта установка сработала. Коннор был счастлив со своим парнем. А он отныне будет счастлив со своей девушкой. Всё просто. И предельно ясно. И всё же ему приходилось справляться с чувством вины, которое обрушивалось на него каждый раз, когда он смотрел на Кайли. Это было иррационально — он понимал это, — но ничего не мог с собой поделать. По какой-то причине, которую он сам не до конца осознавал, он чувствовал себя изменником. Она улыбалась ему, прикасалась с абсолютным доверием, даже не подозревая о том, что всего пару ночей назад он дрочил, думая о другом человеке, и от этого его желудок скручивался узлом. Ему хотелось блевать. Того приступа слёз от осознания собственной вины оказалось недостаточно, чтобы заставить замолчать вопли совести. Хадсон никогда бы ей не изменил. Не осознанно. В этом он был уверен. Он знал, что скорее разорвёт отношения — тысячу раз подряд, как бы больно ни было, — чем изменит. Но эта уверенность порождала другой, крайне неудобный вопрос, на который он не знал ответа, не ранив при этом самого себя: не означало ли это, что он всё равно причинит ей боль? Кайли любила его. И он любил её. Разумеется. И тем не менее, что-то внутри по-прежнему было не на своём месте.***
Они добрались до «ХолиБелли», и в заведении оказалось полно народу. Очередь выплёскивалась на тротуар, люди стояли вплотную друг к другу, соприкасаясь пальто, а гул голосов сливался в постоянный хаотичный рокот. В воздухе витали ароматы свежемолотого кофе, растопленного сливочного масла и поджаренного хлеба. Звон тарелок и столовых приборов задавал нервный ритм, от которого у Хадсона запульсировало в висках. Они прождали несколько минут — долгих, тягучих минут, из тех, что ощущаются телом острее, чем отсчитываются на часах, — прежде чем их наконец посадили на свободное место. Когда официант указал на столик у окна, Хадсон испытал почти детское облегчение. Естественный свет. Маленькое убежище. — Я так не хочу уезжать, — произнесла Кайли, едва они опустились на стулья, словно мысль сорвалась с языка прежде, чем она успела её поймать. — И ещё я не хочу, чтобы ты так скоро исчез из моей жизни. Она сказала это без лишней драмы, без упрёка. Словно констатировала неизбежный факт. Хадсон мгновенно понял, о чём она. Речь шла не только о завершении поездки, Париже или бранче, который им ещё не принесли. Она говорила о том, что ждало их впереди. Второй сезон. Бесконечные съёмки, сумасшедшее расписание, дни, когда они будут видеться лишь урывками, перебиваясь короткими звонками и ночными сообщениями. Хадсон ободряюще сжал её ладонь поверх стола. Этот простой, почти автоматический жест напомнил ему обо всём, чем Кайли была для него с самого начала. О том времени, когда его имя ещё не пестрело в заголовках, а лицо не узнавали в аэропортах и ресторанах. Кайли всегда отличалась терпением. Порой — мучительно долгим. Она научилась ждать в тени, мириться с отменами планов в последнюю минуту, подстраиваться под жизнь, о которой никогда не просила, но которую решила разделить с ним. Она выносила долгое молчание, поспешные переезды, недели разлуки, и никогда не заставляла его чувствовать себя вечно должным. Когда Хадсон взлетел на вершину славы, Кайли не пыталась вцепиться в него мёртвой хваткой или требовать того места под солнцем, которое мир всё равно бы ей не уступил. Напротив: она отступала в тень, когда это было необходимо, оберегала свою личную жизнь, пока всё вокруг них становилось достоянием общественности, и порой понимала раньше него самого, какую цену им придётся заплатить за этот новый ритм жизни. Именно за это Хадсон её и любил. Глубоко и искренне. За это умение любить, не перекрывая кислород. Быть рядом, не создавая лишнего шума. Оставаться даже тогда, когда исчезнуть казалось самым простым выходом. Поэтому, когда Кайли заговорила о его неминуемом исчезновении, Хадсон не услышал в этом жалобы. Он услышал усталость. И любовь. Тем утром Хадсон нацепил кепку и солнцезащитные очки. Минимальная броня. Дни в Париже выдались на удивление спокойными. Даже слишком спокойными, теперь, когда он об этом задумался. Словно город великодушно даровал им временное перемирие. — Хадсон Уильямс? Голос раздался откуда-то сзади — дрожащий, заряженный эмоцией, которую Хадсон знал слишком хорошо. Узнавание. Предвкушение. Нервозность. Эффект был мгновенным. Хадсон отпустил руку Кайли так, будто обжёгся, и обернулся. Движение вышло неуклюжим, почти резким. Его узнали. Всю эту неделю он наслаждался анонимностью гораздо сильнее, чем готов был признаться. Он смеялся вместе с Кайли каждый раз, когда они возвращались в съёмную квартиру, удостоверившись, что никто не тыкал в них пальцем и не делал исподтишка фото. Они планировали этот отпуск с маниакальной одержимостью: стратегически выстроенное расписание, безлюдные улочки, кафе вдали от туристических маршрутов. И всё ради того, чтобы избежать внимания, вспышек камер и шумихи. Хадсон тепло улыбнулся. Он никогда не возражал, когда к нему подходили фанаты. Он не видел в этом жесте враждебности — лишь бьющую через край симпатию. К тому же, еду ещё не принесли; этот человек не прерывал ничего осязаемого. Ничего, кроме… Кайли. Хадсон спиной чувствовал её присутствие, как немой груз. Ему стоило почти физических усилий не повернуть голову. Кайли ненавидела публичность. Ей хватило того случая, когда её фотографии слили в сеть, выстроив из них несанкционированную хронологию её отношений с ним. Жестокие комментарии, никому не нужные разборы, сравнения. С тех пор она предпочитала оставаться в тени, скрываясь от глаз общественности. Вот почему многие были свято уверены в том, что Хадсон одинок. И в каком-то смысле Хадсон позволял этому заблуждению существовать. Не потому, что стыдился правды — ни в коем случае, — а потому, что не хотел помещать Кайли в самый эпицентр бури, о которой она не просила. И он не прогнулся, когда агентство тонко намекнуло на необходимость поддержать легенду о том, что они с Коннором оба свободны, позволив экранной химии переплестись с фантазиями фанатов. Коннор на это тоже не пошёл. Но, если говорить начистоту, с самого начала их с Коннором отношения пытались продать как нечто большее, чем просто рабочее партнёрство. Это не было официальным решением или прямым приказом; легенда строилась из мелочей: тщательно смонтированные взгляды, затянувшиеся паузы в интервью, двусмысленные заголовки, всегда оставлявшие лазейку для фантазий. История сложилась сама по себе, подпитываемая фандомом и старательно поддерживаемая теми, кто понимал: подобное напряжение отлично продаётся. Эта мысль вернула его к текущему конфликту с агентством, к образу «неразлучного дуэта», который, казалось, шёл в комплекте с пунктами, прописанными мелким шрифтом. Он и Коннор — как единый продукт. Он и Коннор — как единое целое. Словно они были неделимым целым даже за пределами съёмочной площадки. Елена велела ему наслаждаться Парижем. Не выдумывать катастрофических сценариев. Пообещала, что по возвращении введёт его в курс дела: о чём она договорилась с CAA и как обстоят дела на самом деле. Хадсон цеплялся за эти слова куда сильнее, чем готов был признать. Твёрдый, практичный голос Елены дарил ему иллюзию спокойствия, словно чья-то надёжная рука легла ему на плечо, не давая сорваться в пропасть. Ему до одури хотелось верить, что вся эта история с «Эрме́с» была лишь их внутренним недопониманием. Творческим решением. Изменением планов в последнюю минуту. И ничем больше. Не частью какого-то масштабного заговора. Не результатом работы чьих-то невидимых рук, ловко передвигающих фигуры на доске, формирующих его имидж, затягивающих петлю на нужном сценарии, подталкивая его туда, куда он сам не планировал идти. Именно в это ему хотелось верить. Потому что допустить иное значило признать: внешние силы следят за ним слишком пристально и готовы использовать всё что угодно — даже самые личные связи — в качестве расходного материала. И Хадсон был не уверен, что готов к такому повороту. Теперь же, сидя за столиком в «ХолиБелли», пока фанатка ждала ответа, а Кайли сидела позади него, Хадсон почувствовал, как его тщательно выстроенное спокойствие даёт трещину. — Можно с вами сфотографироваться? — спросила девушка в компании четырёх подруг, делая робкий шаг вперёд и уже сжимая в руке смартфон. — Пожалуйста? Хадсон на автомате открыл рот, чтобы ответить, что как раз собирается поесть, и, возможно, они смогут сделать фото позже, но осёкся на полуслове. Одно фото ведь никому не навредит. Он улыбнулся и кивнул. Это было ошибкой. Стоило ему согласиться, как головы вокруг повернулись к нему почти синхронно, словно кто-то произнёс кодовое слово. Шёпот. Взметнувшиеся вверх телефоны. Даже те, кто понятия не имел, кто он такой, безошибочно считали универсальную реакцию на обнаруженную знаменитость. Некоторые подошли чисто по инерции, поддавшись стадному инстинкту и возможности снять что-то, заслуживающее внимания. Кайли скрылась за толпой с пугающей скоростью. Хадсон попытался выцепить её взглядом сквозь море голов и вытянутых рук, но её нигде не было видно. Кепка и очки оказались абсолютно бесполезны против коллективного любопытства. — Ребят, мне пора, — произнёс он, слегка повысив голос, но не стирая с лица дежурной улыбки. — Спасибо вам. Вопросы посыпались градом — вразнобой, без всяких фильтров. О втором сезоне. О датах начала съёмок. О том, где сейчас Коннор. О том, живут ли они вместе. Каждое имя, каждое дурацкое предположение заставляло его плечи каменеть всё сильнее. Хадсон протиснулся сквозь толпу как мог и вылетел из заведения, не оглядываясь. Он не хотел втягивать в это Кайли. Не хотел, чтобы кто-то сфотографировал её, выпытывал, кто она такая, и превращал её в очередную тему для сплетен. Он даже испытал укол вины от того факта, что, по всей видимости, никто не обратил на неё ни малейшего внимания. Оказавшись на улице, он скинул ей геолокацию. Кайли догнала его через несколько минут — она шла быстрым шагом, нахмурив брови и очаровательно, но недовольно поджав губы. — Боже, мне так жаль, малыш, — сходу выпалил Хадсон, и он говорил это искренне. Кайли вздохнула, но выражение её лица тут же смягчилось. Она всё понимала. Всегда понимала. Она знала, что он ни в чём не виноват. — Рано радовались, чёрт возьми, — протянула она, скрестив руки на груди. — А я так хотела попробовать те ньокки и печенье с кунжутом и кардамоном. Хадсон, не раздумывая, притянул её к себе, крепко обняв обеими руками. Они замерли так под кроной массивного дерева, дарившего спасительную тень и иллюзию уединения; густые ветви свисали по бокам, образуя естественный занавес. — Как насчёт того, чтобы заказать доставку из «ХолиБелли»? — предложил он. — Прямо на площадь? — Глаза Кайли мгновенно загорелись. Хадсон улыбнулся. — Давай сегодня выберем местечко потише, — сказал он, прижимаясь своим лбом к её лбу. — Я хочу, чтобы нам дали спокойно поесть. Кайли кивнула без малейших колебаний. И на какое-то мгновение — по крайней мере, в эту застывшую секунду под тенью дерева — мир словно убавил громкость. Гул города тонул в листве, солнечные лучи, пробивающиеся сквозь ветви, отбрасывали на землю причудливые тени, и Хадсон позволил своему дыханию подстроиться под ритм дыхания Кайли. Пауза. Короткая передышка. Он не знал, что именно в этот момент в заднем кармане его джинсов завибрировал телефон. Сообщение от Елены: «Ты уже разговаривал с Коннором? Он что-нибудь знает? Перезвони, как сможешь».
